часть 8. Слепая доброта

***

      Наён осторожно закрыла дверь, стараясь, чтобы замок не щёлкнул слишком громко. В прихожей стояла тишина, приглушённый свет с улицы вырезал её силуэт на полу. Она прислушалась. Надеялась, что Хисон спит или хотя бы не дома. Сердце стучало в горле.       Она медленно сняла куртку, чувствуя, как в ткань будто въелся запах — лёгкая терпкость цитруса, запах мыла которое Чонгук давал ей в руки, чтобы оттереть мазут… и что-то ещё. Масло? Горячий металл? Всё это напоминало о нём. О том, как он смотрел, как держал за талию, как бережно она убирала капли крови с его губы, а потом просто… обнимал.       Она провела пальцами по волосам, будто стирая воспоминание. Или пытаясь стереть улыбку, которую с трудом сдерживала. Но что бы она ни делала, в груди всё равно звенела дрожь. Тонкая, тревожная. Не должна была идти. Не должна была чувствовать себя так.        Ночь уже полностью обвила город, улицы тускло освещались фонарями, и тишина, которой она привыкла, казалась ей необычно тяжёлой. Пройдя глубже в квартиру, она услышала шум, разговоры, смех — в воздухе витала зловещая энергия, она почувствовала моментально.       Наён шагала осторожно, её шаги почти не звучали на старом деревянном полу. И вот, доходя до кухни, она увидела троих мужчин, сидящих за столом. Хисон стоял рядом с ними, держа в руках рюмку, и его лицо было слабо освещено тусклым светом, исходящим от лампы.       Запах сигарет и алкоголя сразу ударил ей в нос, заставив на мгновение закашляться. Мужчины на кухне — двое пожилые, один намного моложе, но все они были одинаково грязные и перепившие. Их глаза полыхали из-под пьяных век, а ухмылки на лицах были настолько грязными, что Наён едва сдерживалась, чтобы не отвернуться и не убежать. В комнате царила атмосфера угрюмого хаоса.       — Ой, Наён, — Хисон повернулся к ней с лёгким смущением, но не сдержал улыбки. — Это моя любовь, Наён.       Один из мужчин, старший, с явными признаками застарелого алкоголизма, хмыкнул:       — Ай, красавица. Хорошенькая.       Наён не могла скрыть отвращение, но осталась на месте, стараясь не показывать ни своей тревоги, ни своей боли. Хисон продолжал, как ни в чём не бывало:       — Проходи, милая, это мои друзья.       Она стояла, как вкопанная, не зная, как реагировать. Её глаза пытались сосредоточиться на чём-то, но взгляд невольно скользил по этим незнакомым лицам, которые смотрели на неё с таким холодным интересом. Каждый из них был словно на грани распада, как-то нелепо смущённо ухмыляясь. В воздухе, помимо запаха сигарет и перегара, витала угроза.       Тихо кивая, Наён прошла мимо них, стараясь не смотреть в их сторону. Она едва успела сказать:       — Здравствуйте… — её голос был тихим, едва слышным.       Скорее по инерции, чем от нежелания общаться, она направилась в свою комнату. Всё внутри неё сжалось, напряжение в теле не отпускало. Она не могла понять, что с ней происходит, но ощущение, что с каждым шагом она всё дальше отходит от того мира, который знала, стало для неё пугающим.       Закрыв за собой дверь, она быстро переоделась в пижаму и улеглась в кровать, тянувшись за одеялом. Обычное успокоение, обычно безопасное убежище — её собственная комната — вдруг стало чуждым. Наён положила голову на подушку, пытаясь затмить в голове всё, что происходило. Но в ушах ещё долго звенели голоса с кухни — смех, спор, тяжёлые шаги.       Её тело не успокаивалось. Она ощущала не только физическое напряжение, но и что-то большее — тревогу. У неё было чувство, что она снова стала частью чего-то грязного. Даже не смотря на стены её комнаты, она ощущала, как эти мужские взгляды всё ещё просачиваются в её сознание, вырываясь за пределы её комфорта.       Внутри неё было всё меньше эйфории от сегодняшнего вечера. Она вздохнула, на мгновение закрыв глаза.       На неё уже начинал нападать сон, как вдруг, словно ответ на её внутренний вопрос, она почувствовала прикосновение. Это были руки, тёплые и тяжёлые, которые обвили её тело, как нечто нежеланное, но неизбежное. Запах алкоголя был резким, неприятным, и он заставил её мгновенно проснуться. Это был Хисон. Он лёг рядом, накрывая её своим телом. Его дыхание тяжёлое, прерывистое, наполняло комнату.       — Наён… — его голос был низким и небрежным. — Ты чего, спишь? Я так соскучился…       Наён почувствовала его ладонь на своём животе. Она не могла отогнать от себя это чувство, как будто она была просто игрушкой в его руках, частью его пьяного мира, в который она не хотела бы возвращаться. Что происходит?       Она так жаждала близости с ним, нежности, касаний, а теперь?       Что теперь?       Когда он лежит рядом, обнимая её грубо, с перегаром изо рта и пропахший сигаретами.       — Хисон, ты пьяный, — пробормотала она, с трудом отодвигаясь от его тела, пытаясь не давать ему возможности всё продолжать.       — Ничего страшного, малышка, — прошептал он, не обращая внимания на её слова. — Ты сегодня пришла такая нарядная. Возбуждающая.       Наён с трудом подавила чувство паники, но оно накатывало на неё всё сильнее. У неё закружилась голова, она пыталась выйти из-под его рук, но не могла. Взгляд её был устремлён в тёмный угол комнаты, а в груди клокотало что-то, что она не могла понять.       — Хисон, пожалуйста, — её голос был почти беззвучным, но в нём звучала тонкая нотка отчаяния.       Он не ответил. Но Наён почувствовала, как его дыхание становилось всё более тяжёлым, а тело — всё более навязчивым. Её руки сжались в кулаки, а из глаз катились горькие слёзы, но она не могла их остановить.       Хисон, как будто не замечая её напряжённого молчания, продолжал навязчиво прижимать её к себе. Его тело было тяжёлым, пьяным, а дыхание — резким и запах алкоголя ударял в нос, не давая вздохнуть спокойно. Его ладонь скользила по её коже, останавливаясь на талии, затем медленно перемещалась выше, по её животу. Всё это было слишком навязчиво, и Наён чувствовала, как её тело начинает напряженно сопротивляться.       — Хисон, прекрати, — её голос был тихим, но твёрдым. Она отстранилась, с трудом поднимаясь на локтях. В её глазах читалась не только злость, но и усталость от того, что она не могла от него освободиться. От этих касаний, от его взглядов, от всего этого невыносимого пьяного присутствия.       — Что, не хочешь меня? Ты что, совсем с ума сошла? — его лицо исказилось, и из его глаз вырывалась ярость. Он наклонился, пытаясь снова прижать её к себе, но Наён оттолкнула его руками, резко и решительно.       — Хисон, я тебе сказала, хватит! Ты пьяный! Я не хочу этого сейчас! — её голос дрожал, но она старалась быть решительной.       Он замер, взгляд его стал хмурым, он не понял, что происходит. Это короткое молчание наполнилось странным холодом. Его лицо искривилось в гримасе недовольства, а затем, словно из ниоткуда, его рука рванулась к её лицу. Пощёчина врезалась в её щёку так сильно, что Наён почувствовала боль в ушах и голове, которая моментально отозвалась в теле. Вся её кожа, казалось, напряглась от удара.       — Ты что, дура?! — его голос стал глухим и в нём была бешеная ярость. — Когда у нас в последний раз что-то было?! Ты ещё смеешь отказывать?! Ты, ты… — он замолк, от злости не в силах выговорить больше ни слова. В его глазах пылала агрессия, а дыхание было прерывистым и тяжёлым.       Наён, ошеломлённая от удара, инстинктивно прижала руку к щекам. Её лицо покраснело, а от боли в глазах начинали выступать слёзы, которые она старалась скрыть. Но её гордость, её нежелание быть слабой перед этим человеком не позволяли ей просто упасть.       — Ты что творишь, Хисон?! Ты не имеешь права! — она встала с кровати, уже не чувствуя себя частью этого мира. Он не слышал её, он не видел её. Она почувствовала, как её мир разрушается под ударами его слов и жестоких поступков.       Хисон встал вслед за ней, но она уже поспешно двинулась к двери. Наён не хотела оставаться здесь, не хотела быть рядом с ним, не хотела, чтобы его агрессия снова наполнила её. Она шагнула в коридор, её дыхание становилось всё быстрее. Она чувствовала, как в груди скапливается тошнота.       — Куда ты?! — крикнул Хисон, его голос наполнился отчаянием, но в то же время была явная угроза. — Ты никуда не уйдёшь! Ты сегодня моя!       Но она не собиралась слушать. Наён не могла больше.       Слёзы не могли больше сдерживаться, хотя Наён не пыталась их остановить. Она чувствовала, как её сердце разрывается от боли. Всё, что она когда-то хотела, казалось невозможным. И единственное, что она чувствовала — это боль от того, что не могла ничего изменить.       Хисон стоял на пороге. Он был в ярости, его лицо было искажено в гримасе, но Наён не хотела его слушать. Не сейчас. Её сердце уже далеко не здесь.       — Ты даже не знаешь, как я тебя люблю! — Хисон рявкнул, сжимая кулаки. — Ты вообще ничего не понимаешь! Ты меня отвергаешь, а я тут сражаюсь ради нас!       Она посмотрела на него, но в её взгляде уже не было той привязанности, что раньше. Наён больше не могла воспринимать его слова всерьёз, и в её груди поднялась волна гнева.       — Любишь? — она усмехнулась, но в её голосе был горечь. — Ты игнорируешь меня. Ты никогда не бываешь рядом. Ты мне не даёшь ни любви, ни поддержки. Ты просто… просто существуешь, Хисон!       Он посмотрел на неё, и в его глазах промелькнула слабая искра сожаления, но она была быстрой и недолгой. Он схватил её за руку, силой потянув обратно, но она вырвалась.       — Отпусти меня, — её слова были твёрдыми, как камень. — Я ухожу отсюда.       В глазах Хисона мелькнуло что-то похожее на ярость. Он снова поднял руку, и Наён, не желая смотреть на его лицо, повернулась к нему спиной. Он ударил по двери, но она не отреагировала.       Она не могла больше оставаться в этом доме. Не могла больше слушать его грубые слова. Не могла больше слушать и смотреть, как этот человек ломает её душу. Без слов, Наён пошла к выходу, захлопнув дверь. Она не оглянулась, её ноги отказывались нести её, но она знала, что не может вернуться.       В голове пронеслась мысль о нём. Был бы он таким же?       Ночь обнимала её холодными пальцами, и Наён, как заворожённая, шагала по тёмным улицам, не ощущая ничего. Тёмные переулки и молчаливые здания казались такими далекими, как будто она ушла далеко от реальности. Она не хотела возвращаться в квартиру. Там, где её ждала не любовь, а боль и пустота. Где в каждом углу витала агрессия и недовольство. Она не могла пережить этот момент. Не могла снова столкнуться с его глазами, полными презрения.       Без капли сомнений — она шла только вперёд, как будто целеустремлённо, но по-настоящему не зная, куда и зачем. Единственное место, куда её вело, это аптека. Не потому что ей нужно было что-то купить, а потому что здесь она чувствовала себя в безопасности.       Когда она подошла к аптеке, всё было тихо. Она постучала в окошечко, её сердце билось в такт стуку. Прошло несколько минут, но никто не появлялся. И вот, как из темноты, появилась фигура — госпожа Им.       Она была как всегда, спокойная и уверенная, но в этот раз взгляд её был пронизан особенным сочувствием, когда она увидела Наён. Женщина замолчала на секунду, её лицо было выражением удивления и беспокойства, когда она заметила синяк на щеке девушки.       — Господи, дитя, что случилось? — её голос был мягким и тревожным, как у матери, которая беспокоится о своём ребёнке.       Наён не ответила. Она просто вошла внутрь, не зная, что сказать. Все слова, которые крутились в голове, не могли найти выхода. И, несмотря на всю боль, она чувствовала, как тяжёлое бремя начинает спадать с её плеч, стоя перед этой женщиной, которая могла понять.       — Я могу переночевать здесь на диване? — её голос был тихим, почти бессильным. — У меня проблемы дома, если вкратце… не хочу возвращаться.       Госпожа Им не спрашивала лишнего, просто кивнула и проводила её в каморку, где хранились различные аптечные товары. Тишина была почти священной, и Наён впервые за долгое время почувствовала хоть какое-то спокойствие.       Она не заметила, как госпожа Им накрыла её тёплым пледом, который она оставляла на всякий случай, чтобы не мёрзнуть на сменах. Этот жест был столь простым и одновременно глубоким, что Наён почувствовала, как слёзы вновь накатывают.       Госпожа Им не заговорила больше, давая ей возможность отдохнуть. Она знала, что в такие моменты не нужно спрашивать лишнего. Не нужно вмешиваться в чужую боль, если человек сам не готов поделиться. И Наён не была готова говорить. Просто вдыхая запах старого дерева и трав, она наконец-то закрыла глаза. Устала от всего.       Она почувствовала, как её тело расслабляется, а мысли начинают медленно расплываться в темноте, позволяя ей забыться. Она не хотела просыпаться, не хотела, чтобы что-то напоминало ей о жестокости, которую она пережила за последний день. Здесь, в этой каморке, под старым пледом, в комнате, где не было ничего лишнего, она могла хоть немного забыться.       Женщина оставалась рядом, и когда Наён глубоко уснула, она тихо ушла, закрывая за собой дверь, оставив её в покое.       Но даже в этом сне, в котором была только тьма и покой, Наён чувствовала, как её сердце всё ещё тяжело бьётся от боли, а мысли о Хисоне и Чонгуке не дают ей покоя.

***

      Утро принесло с собой резкую холодность. Наён проснулась от слабого шума, доносящегося с улицы, и мгновенно почувствовала тяжесть в груди. Сначала ей показалось, что это был очередной сон, но когда её глаза распахнулись, она поняла — это реальность. Синяк на её щеке всё ещё оставался на месте, тёмный и болезненный, как напоминание о вчерашней ссоре.       Она встала с дивана и направилась в уборную. Холодная вода на лице немного привела в себя, заставила притупить чувства и собраться. Но, как всегда, мысли не отпускали. В её отражении она видела себя, не такую, как хотелось бы. Женщина, потерянная, сомневающаяся, уставшая от всего, что происходило.       С каждым капелькой воды на её щеках растекалась тяжесть, с каждым движением в отражении она чувствовала, как грусть наваливается на её плечи, становясь всё более реальной. После того как она умылась, с тяжёлым вздохом вышла в торговый зал, в котором сидела госпожа Им, мирно сопя на стуле, забытая заботами о своей внучке.       Когда дверь хлопнула за её спиной, она резко вздрогнула, почти как ребёнок, которого неожиданно разбудили.       — Наён, ты проснулась. Как ты? — спокойный, доброжелательный голос женщины наполнил комнату, но Наён почувствовала, что не может скрыть своё состояние.       — В порядке, — она постаралась улыбнуться, но получилась странная, натянутая улыбка, скорее похожая на болезненное усилие.       Госпожа Им, не отрываясь от своего кресла, вдруг задаёт вопрос, который взрывает остатки самообладания:       — Это твой парень оставил след на щеке?       Наён смотрит на неё и медленно кивает, боль разливается по её телу. Это болезненное признание было тяжким грузом, но как она могла это скрывать? Как можно было не чувствовать, что это единственная правда, которая бьёт в лицо?       — Я скажу тебе, дитя, — продолжила госпожа Им, не повышая голоса, но с тяжёлым взглядом, полным сочувствия, — если он ударил один раз, он ударит и второй. От таких уходить надо.       Наён чувствует, как внутри неё что-то сжимается. Она не привыкла к таким словам, к такой открытости, и даже от доброжелательности этих слов становится болезненно. Это наверное правда, которую она знала, но боялась услышать вслух.       — Я… я сама виновата, — её голос становится тихим, еле слышным, и она отвернулась от женщины, скрывая глаза.       Госпожа Им смотрит на неё, но не уходит от своих слов:       — Виновата или нет, ему не даёт права поднимать руку.       Наён молчит, не отвечая, но её сердце умирает от боли. Это был не просто удар, это был разрыв всего, что она когда-либо знала. Но она не могла уйти. Не могла и не хотела. Хисон был её привязанностью, её обязательствами. Он был её миром, каким бы он ни был сейчас.       Госпожа Им встала и аккуратно поправила свои волосы:       — Сейчас Соми придёт, извини, что бросаю тебя в таком состоянии. Внучку надо забрать.       Наён, ощущая тяжесть её слов, лишь тихо кивнула.       — Ничего, я в порядке, — снова повторила она, хотя сама не верила в это. — Побуду до её прихода.       Госпожа Им ушла, а Наён осталась в пустой комнате, которая казалась такой же пустой, как и её сердце. Она взяла халат, лежащий на стуле, накинула его на плечи и снова подошла к зеркалу. Её лицо отражало лишь часть того, что она ощущала внутри. Синяк на щеке был ярким, как напоминание, но она старалась не смотреть на него. Взгляд её зацепился за глаза, и она снова почувствовала болезненный укол внутри.       Соми осторожно открыла дверь и вошла, звонкий колокольчик известил о её приходе. Она замерла на пороге, когда увидела Наён, сидящую на полу. Девушка была вся в слезах, её лицо было бледным, а синяк на щеке становился всё более заметным.       — Наён… — Соми не могла скрыть своего шока, подойдя ближе. — Что с тобой? Ты плачешь…?       Наён подняла голову, её глаза были красными от слёз. Она не сразу ответила, только тихо всхлипнула и снова уставилась на свои колени. Вся её осанка говорила о том, что она измотана, не только физически, но и морально.       Соми присела рядом, не зная, что сказать в первую очередь, но интуитивно протянула руку и коснулась её плеча.       — Что случилось? Почему ты в таком состоянии? — мягко спросила Соми, не требуя от неё немедленных ответов.       Наён вздохнула, её голос дрожал, когда она начала говорить, но она всё же смогла найти в себе силы.       — Он… он ударил меня, Соми. — Наён обхватила колени руками, словно пытаясь защититься от всего мира. — Хисон. Он ударил меня. И я… я не знаю, что мне делать. Всё, что я чувствую… — её голос сорвался, она перевела взгляд на свою подругу, — Я не понимаю, Соми.       Соми почувствовала, как сердце сжалось. Она не знала, как реагировать на такую откровенность. Но она знала одно — её подруга была в ловушке, и она не могла этого игнорировать.       — Наён, ты не должна это терпеть. Никогда не должна, — её голос звучал уверенно. — Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет заботиться о тебе, а не бить тебя. Поверь мне. Ты не обязана жить с этим.       Наён, всё ещё сдерживая слёзы, горько усмехнулась.       — Ты не понимаешь, Соми. Он дорог мне. Я не могу уйти от него. Я не могу быть такой… эгоистичной.       — Но ты ведь не эгоистка! — воскликнула Соми, наклоняясь, чтобы взять её за руки. — Ты не можешь ставить свою жизнь на паузу ради кого-то, кто не ценит тебя. У тебя есть право на счастье, Наён. Ты не обязана быть с ним, если он так поступает с тобой.       Наён покачала головой, словно пытаясь избавиться от этих мыслей, но не могла. В её глазах было отчаяние.       — Я люблю его, Соми. Я не знаю, что делать. Он говорил, что изменится, найдёт работу. Я хочу верить ему. Но… всё снова возвращается на круги своя. Я знаю, что я не могу жить с этим, но и не могу его оставить. Не могу.       Соми почувствовала, как на её сердце ложится тяжесть, и попыталась не допустить, чтобы слёзы затуманили ей глаза. Она хотела помочь, но что можно было сказать? Как заставить Наён понять, что её чувства — это не оправдание для того, чтобы оставаться в этих отношениях? Да и чувства ли это?       — Наён, ты не должна верить пустым обещаниям. Ты не можешь спасать его, если он сам не хочет меняться, — её голос был твёрдым, с каждым словом она становилась всё более уверенной. — Ты заслуживаешь кого-то, кто будет уважать тебя. У кого будут не только слова, но и поступки. Ты должна сама сделать шаги для своего собственного счастья.       Наён подняла голову, её глаза всё ещё были полны слёз, но она уже не плакала так сильно. Всё это было так тяжело и запутано, что ей казалось, что ей не хватит сил на то, чтобы двигаться вперёд.       — Мне страшно. Я так устала от всего, — сказала она с сожалением в голосе.       Соми вздохнула и положила руку на её плечо, чувствуя всю тяжесть её слов.       — Я понимаю, Наён. Я понимаю. Но ты должна думать о себе. О том, как тебе будет лучше. Ты не должна терпеть насилие.       Наён сидела, не зная, что ответить. Она чувствовала, как её внутренний мир рушится, но в глубине души знала, что Соми права. Но ещё было слишком трудно признать это, слишком тяжело сделать первый шаг.       Соми провела Наён до комнаты персонала, не задавая лишних вопросов. В её глазах скользнуло понимание, тихое и ненавязчивое, как у человека, который умеет замечать чужую боль, но не лезет в душу без разрешения. Она поставила на тумбу чашку горячего чая — простого, без сахара, с лёгким запахом мяты — и ушла, оставив за собой тишину.       Наён опустилась на старенький диван, который скрипнул под её весом. Комната казалась особенно тихой — ни звука из коридора, только слабое гудение лампы над головой и еле слышное постукивание капель за окном. Пальцы дрожали. Она крепче сжала ткань своего свитера на коленях, будто пыталась сдержать себя, не дать себе распасться на части.       В голове — пусто. Даже мысли, обычно резкие и беспокойные, растворились, оставив только серый шум. И где-то там, в горле, медленно распухал тяжёлый, вязкий ком — из недосказанности, страха, и той злости на себя, что позволила.       На коленях — телефон. Единственная вещь, которую она на автомате прихватила, когда срывалась.       Экран загорелся внезапно. Свет будто полоснул по глазам.       Чонгук       «Доброе утро, красавица. Выспалась после бурной ночи? ;)»       Уголок губ дрогнул. Почти улыбка, почти облегчение. Ничего не значит, но всё-таки — капля тепла среди холодного, выжженного изнутри утра. Бурная ночь, да уж. Если бы он только знал, какая.       Наён       «Глупыш, звучит очень двусмысленно и пошло!»       Ответ даётся легче, чем ожидала. Даже на пару секунд забывается тяжесть синяка под глазом, прятанного волосами. Не потому что боль ушла, а потому что он написал.       Чонгук       «Вау, глупыш. Очень сладкое прозвище. Случайно не работаешь сегодня в баре? Мы с парнями выбираем место для празднования»       Сердце на мгновение замирает. Как бы она хотела, чтобы всё было по-другому. Чтобы она могла сказать «да, приходи», и работать, ловя его взгляды между заказами. Но нет.       Рука подносит телефон к лицу чуть медленнее. Брови чуть дрожат.       Наён       «Сегодня в аптеке. В баре меня не будет.»       Ложь. Маленькая, безобидная ложь. Но такая горькая. Не хочет, чтобы он видел. Не хочет пугать его этим синяком, этой правдой, которая теперь отпечаталась на её коже.       Чонгук       «Жаль. Тогда увидимся в другой раз. Хорошего дня, красавица.»       Простой текст, но в нём — то, чего ей так не хватает: лёгкость. Забота. Отсутствие боли.       Наён       «И тебе.»       Пальцы замирают. Телефон гаснет. А вместе с ним — всё то хрупкое, что едва-едва собиралось внутри неё. И всё же… на минуту стало легче. На одну короткую минуту.

***

      Хисон проснулся от пронизывающего звона — будто кто-то сверлил ему в висок. Голова гудела, во рту пересохло, перед глазами плавали размытые тени. Он нащупал телефон на тумбочке, прищурился на незнакомый номер. Сердце ударилось о рёбра.       — Алло… — голос хриплый, словно из подвала.       — Хисон, прелесть моя, где деньги? — хрип на том конце был ледяным, липким, как змея, ползущая по позвоночнику.       — Господин Ким, деньги будут… я… просто небольшая задержка…       — Мне плевать. Сегодня в шесть. Пятый стол. Восемьсот тысяч. — коротко, как выстрел.       Гудки.       Хисона прошибло. Пот проступил по спине, прилипая к футболке. Он рывком сел, глядя в пустоту, будто там, за стенами квартиры, Ким уже стоял с пистолетом.       — Чёрт… чёрт… — шептал он, обводя взглядом комнату.       Наён.       Он вскочил. Вскрыл её тумбочку, рыскал по ящикам, перетряхивал книги, сумки, одежду — как одержимый. Копейки, чеки, мелочь, аптечные рецепты. Ничего. Только одна мысль сверлила: она поможет, должна помочь.       Он натянул первую попавшуюся толстовку, с разбега распахнул дверь и понёсся вниз по лестнице, прыгая через две ступени. На улицу. Куда она пошла? К Соми? Нет. Далеко. Аптека. Только аптека.       Он почти влетел в здание, в груди колотилось, как у пойманного зверя. Воздуха не хватало.       — Наён! — его голос сорвался с надрыва, он рухнул на колени, прямо у входа. — Наён, пожалуйста! Прости! Я полный идиот, я… я не человек!       Его руки дрожали, он с силой ударил кулаками по полу, сдавленно всхлипывая.       — Я не достоин жить… Я люблю тебя… Мне нужна твоя помощь… Ты — единственная…       Наён метнулась к нему, растерянно прижимая руки к его плечам, с трудом поднимая на ноги.       — Хисон, что ты…?       Он вскинул на неё глаза, красные, мокрые.       — Мама… у неё осложнение… Сказали, срочно нужна операция… Восемьсот тысяч вон… сегодня… до шести…       Он снова рухнул на колени — будто ноги сами не держали. И она, не думая, села рядом, обняла его — как потерянного ребёнка. Его тело дрожало, он был горячий от лжи и страха.       Соми, стоявшая у стенки, не шелохнулась. Только в глазах мелькнуло что-то… жалость, недоверие, тревога.       — Я… я сниму с накопительного, — тихо сказала Наён. — Не переживай. Всё будет хорошо. Мы спасём её.       Он приподнялся, слабо улыбаясь сквозь слёзы. В его глазах вдруг вспыхнула благодарность. Или… нечто, очень похожее на неё.       — Наён… что бы я делал без тебя… — прошептал он и провёл пальцем по её щеке. Она отступила на шаг, повернулась к Соми.       — Я пойду домой. Возьму паспорт. Сниму деньги.       — Пиши, если нужно что-то, — отозвалась подруга, сжав губы. Её взгляд задержался на Хисоне — жалкое зрелище.       Дверь захлопнулась. Дальше — улица, банк, душное отделение, очереди. Вся дорога — как сквозь ватный туман. Хисон рядом, хмурый, с опущенными глазами. Наён держала его за руку, гладила по спине — как будто пыталась сдержать ту часть себя, которая всё ещё сомневалась.       Через полчаса — наличные. Стопка купюр в её руках — почти весомая, как груз.       Она вложила их в его ладони.       — Держи. Всё будет хорошо.       Он обнял её резко, как утопающий.       — Спасибо… — прошептал в висок. Потом скользнул губами по щеке. И вдруг — мягко, осторожно — коснулся её губ. Лёгкий ток пробежал по позвоночнику. Тепло. Слишком знакомо. Слишком больно.       Она не отстранилась. Ответила. Едва, но ответила.       Он — первый оторвался. Шаг назад. Порывисто кивнул:       — Спасибо тебе… ты… ангел.       Развернулся. И уже через минуту — исчез в потоке машин. Как будто и не было. Оставив её на тротуаре с дрожащими пальцами и пустым счётом в банке.       Было ли Хисону стыдно за обман Наён? Возможно, где-то глубоко, в затхлом углу души, это чувство ещё теплится, как потухшая сигарета в пепельнице — дымится, но не греет. Но он слишком давно привык к этой лжи, слишком ловко плёл сети из оправданий, чтобы самому в них запутаться.       Жалко ли её? Не знает. Может, когда-то в самом начале что-то и ёкало в груди, когда она приходила с работы поздно, с мешками под глазами, с дрожащими пальцами, несущими ему еду. Но со временем и это чувство стёрлось. Стерлось, как старый след от руки на запотевшем зеркале. Просто исчезло.       А вот спасти себя — да, этого хотелось. Хотелось вырваться, избавиться от этих цифр, что висели на шее, как камни. Хотелось снова дышать, не прятаться, не бояться каждого звонка. Он тянулся за этой свободой, как утопающий — не к берегу, а за чужую руку. За её руку.       Он уже не чувствовал стыда, когда смотрел ей в глаза. Он давно его растерял — между пустыми обещаниями, сброшенными долгами и ночами, где гудела лишь собственная совесть. Хотя нет — она давно молчала.       Он всё ещё называл её «своей». Но в голосе не было нежности. Только привычка.       Как и казино, которое воняло отчаянием. Запах дешёвого табака, алкоголя и пота висел в воздухе. Громкий стук фишек, звон монет, механический голос игровых автоматов — всё сливалось в навязчивый шум, как пульс на грани срыва.       Хисон прошёл сквозь зал, не оглядываясь. Голова кружилась, руки потели. На плече — сумка, а в ней его спасение. Или приговор. Он шёл, как будто к казни. В груди — колотняк, как будто сердце хотело вырваться наружу.       Пятый стол. У самого угла. Ким уже сидел, развалившись в кожаном кресле, будто на троне. Его пальцы, короткие и в перстнях, медленно поглаживали бокал с виски. Глаза — чёрные, тяжёлые, как две пули, следили за каждым шагом Хисона.       — Ты опоздал. — голос хриплый, ленивый. Но в нём скрывалась угроза.       — Простите… — Хисон достал из сумки пачку купюр, завернутую резинкой. — Вот… как договаривались. Вся сумма.       Ким не пошевелился. Лишь вытянул руку — неспешно, как ядовитая змея, — и взял деньги. Несколько секунд молчал, щёлкая ногтем по пачке.       — 800. — почти шепотом. — Проверять будем?       — Нет… — выдохнул Хисон, чувствуя, как холод проникает под кожу. — Там всё. Я… достал. Как обещал.       Ким усмехнулся уголки губ поднялись, но в глазах ни капли тепла.       — Ты молодец, Хисон. Настоящий боец. Но ты ведь знаешь, что это не конец, да?       Хисон кивнул. Он уже не чувствовал ступней. Просто стоял и впитывал каждое слово, как приговор.       Ким снова взял бокал, глядя сквозь него, будто Хисон был не человеком — очередной ставкой.       — И, Хисон. Если ты ещё раз дернешься — или решишь, что можешь меня обмануть — я узнаю. Поверь, узнаю.       Он поднял бокал и сделал глоток.       — Свободен.       Хисон молча развернулся. Он шёл прочь, а в ушах всё звенело. Не от игровых автоматов — от крови, что гудела в висках.       Сначала был просто интерес. Один вечер, чтобы «попробовать». Удача улыбнулась — он сорвал триста тысяч за ночь. Лёгкие деньги. Сердце билось, как в первый раз, когда он поцеловал Наён — бурно, с искрой, с ощущением, будто он победитель.       Потом было второе посещение. Потом — третье. Когда он проиграл впервые, решил, что просто не повезло. Когда проиграл второй раз — поставил в два раза больше, чтобы вернуть. На третий — взял в долг у знакомого. На четвёртый — у Кима.       Ким — не тот, кто даёт взаймы «по дружбе». Он не верит в душевные разговоры и второй шанс. Его проценты — как яд, который медленно растекается по телу. 5% за день, 10% — если опоздал. «Ты берёшь сто тысяч, возвращаешь сто двадцать через два дня» — так звучит его арифметика. Но если не вернул вовремя — он не пишет, он приходит.       Сейчас у Хисона долг — почти 2,4 миллиона вон.              Из них 800 тысяч — срочная сумма, которую надо было вернуть в ближайшие сутки. Иначе — последствия. Не звонки. Не угрозы. А реальные действия. У Кима есть люди, и они не просто лупят — они учат. В его подвале, под казино, уже не раз кто-то «учился», как важно возвращать долги.       Хисон понимал: ему дали последний шанс. Эту отсрочку он выпросил на коленях, почти целуя подошвы. И теперь, когда деньги от Наён уже в кармане, он может только идти дальше и глубже в этот ад, потому что выбираться уже некуда. Он зависим не только от ставок — от самого ощущения, что всё ещё может вытащить, выиграть, доказать всем, что он не лузер.       Он никому не признается, но он игроман.              И деньги от Наён — это не спасение. Это — новый входной билет.

*flashback*

      Поздний вечер. Маленькая кухня их квартиры. Лампа на потолке светит тускло, создавая золотистую лужу света над столом. Хисон сидит, уставившись в холодную чашку с лапшой. Внутри — тревожный гул. Ким прислал последнее сообщение: «До завтра. Или жди гостей».       Наён шуршит в ванной — звук воды, щелчки тюбиков. Он слышит её голос, как будто сквозь стекло. Мягкий, домашний. И от этого всё внутри выворачивает.       У него осталось только одно оружие — её доверие.       Он встаёт, тяжело опираясь на стол, как будто решаясь на убийство. Заходит в комнату, в которой всё слишком спокойно. Наён сидит на кровати, вытирая волосы полотенцем.       — Наён… — голос дрожит, и он делает вид, что это — от волнения, а не от лжи. — Я не хотел тебя беспокоить, но…       Она поднимает глаза. Сразу настораживается. Хисон подходит ближе, опускаясь рядом.       — Мама… у неё проблемы со здоровьем. Серьёзные. В больнице сказали, нужна операция. Срочно. У нас нет страховки. Мне… мне нечем платить.       Наён молчит. Смотрит на него, будто хочет верить, но сердце уже чувствует, что что-то не так. Он это видит. И добавляет:       — Я понимаю, это неожиданно. Но ты единственный человек, к кому я могу обратиться. Мне нужно 600 тысяч. Я покрою всё, верну, клянусь.       — Почему ты раньше не говорил? — шепчет она. Глаза блестят. — Ты ведь не должен был нести это один.       Он опускает взгляд, стирая несуществующую слезу. Он играет в страдание, потому что иначе — Ким найдёт его. Или хуже — найдёт её.       — Я просто стыдился. Не хотел, чтобы ты видела меня слабым. Но я… я боюсь за маму.       Наён кивает. Уже встаёт. Уже тянется к комоду.       — У меня есть немного отложено на счёте. Не вся сумма, но я могу взять кредит на остаток. Всё будет хорошо, Хисон. Всё наладится.       Она улыбается. Та самая, теплая, наивная улыбка.       И он улыбается в ответ. Молча. Потому что если он скажет хоть слово — дрогнет голос. А за этим придёт всё: стыд, правда, разрушение.       Он уже не человек. Он — игрок. И сегодня его ставка — Наён.

*end flashback*