часть 9. Ты мне никто

      

***

      Парни выбирали долго. Перебрасывались названиями баров, спорили, прикрикивали, перебивали друг друга, словно от того, где именно нальют первый шот, зависела судьба всей команды. Чонгук молчал. Молча курил, откинувшись на капот, ждал, пока решат без него. Он бы поехал в «Кимеру» — ещё утром так думал. Но стоило ей написать, что её не будет, и что-то сразу перегорело внутри.       — Тогда мне пофиг, куда, — бросил в пустоту, даже не глядя на них.       Но они знали. Знали, что «пофиг» у Чона — это когда больше всего не пофиг.       Чимин, мерзавец с хитрой улыбкой, уже всё решил за всех.       — Там уютно, — пожал плечами, — музыка клёвая, персонал милый. Я зарезервировал.       — С какого хрена ты…       — С любого. Ты победил. Мы празднуем. Всё, заводи.       Вывеска мерцает, будто моргает кому-то с улицы. Воздух пахнет мокрым камнем и ночным городом — смесь дождя, дыма, выхлопов, чего-то знакомо горького. Внутри всё, как и было. Пульс музыки в стенах. Липкий свет от ламп на потолке. Вибрации от басов под подошвами. Воздух с привкусом алкоголя и тел. Кто-то курит у выхода, кто-то смеётся у стойки. Люди живут здесь, будто с них сняли поводки.       Бармен неожиданно узнаёт их, кивает Чону.       — Поздравляю. Мощно.       — Спасибо, — сухо отвечает тот, даже не улыбнувшись.       Глаза выискивают. Она сказала — не будет. Значит, не будет.       Столик рядом со сценой. Чимин берёт меню, бубнит про какие-то коктейли, заказывает почти всё подряд. Юнги залипает в экран, Намджун расстёгивает куртку и трёт шею. Первые шоты приходят быстро. Стол заполняется пивом, текилой, чем-то крепким с корицей. Пахнет пряно и обжигающе.       Пьют быстро. Не разбирая.       — За официальную победу, мать его, — поднимает рюмку Намджун.       — За то, что ты жив, придурок, — бурчит Юнги, глядя на Чона.       — За то, как ты красиво поставил на место этого урода, — хохочет Чимин.       — И за то, чтобы никто больше не вытирал кровь с лица рядом с финишной чертой, — уже тише говорит Намджун, чокаясь со всеми.       Стекло звенит. Спиртное льётся в глотки. Чонгук пьёт молча. Один за другим, кажется, даже не чувствует вкуса. Только туман в голове и тепло по телу, тяжёлое, густое. Бар продолжал шуметь своим многоголосым ритмом: чей-то смех, стук стаканов, глубокий бас динамиков, лениво тянущийся по залу, будто дым. За столиком, утопающим в приглушённом полусвете, четверо парней медленно уходили в алкогольную теплоту. Лица раскраснелись, голоса звучали громче с каждой новой рюмкой.       — Уджин реальный ублюдок, Гук, будь с ним осторожен, — Чимин резко глотнул шот, поморщился, прикрыл рот рукой от жара, прокатившегося изнутри. — Он покалечил не одного гонщика. А до тебя… его врагом был один японец, Такума. Он подрезал его на обрыве. И тот сорвался. Насмерть.       Чонгук замер на долю секунды, будто вкус алкоголя в этот момент сменился железом. Пальцы сжались на стакане.       — Да… парня жалко, — отозвался Юнги, откидываясь в кресле, — Я знал его давно. Хороший был. Молчаливый, сосредоточенный. Он, чёрт возьми, по стуку определял, что у тебя с тачкой не так. Реальный мастер.       Намджун кивнул, отпивая медленно из бокала.       — После той гонки все подумали, что Уджина отстранят. Но как всегда — ничего. Спонсоры отмазали. Крыша у него, походу, такая же железобетонная, как у военных баз.       Чонгук медленно повёл плечами, будто стряхивая с себя что-то липкое. Взгляд — острый, прищуренный, как перед стартом.       — Я не позволю ему вытворять такую херню на трассе, — проговорил он глухо, будто самому себе. — Он у меня уже вот здесь. — Он ткнул пальцем в шею, чуть ниже кадыка. — Так бы и вмазал его куда-нибудь. Со всего размаху.       — Только не при всех, — усмехнулся Юнги. — Зачем шоу? Лучше — медленно. В гонке. Чтоб перед всей публикой жопу свою проел от унижения.       — Или ночью. Один на один. Без камер. Без света. Без правил, — в голосе Чимина проскользнула мрачная нотка, которую от него редко услышишь. — Пусть почувствует, каково это — быть без права на ошибку.       Чонгук отвёл взгляд, уставившись на свои руки, грубые, с мозолями от руля и инструментов.       — Это уже не просто гонка, — выдохнул он. — Он делает из этого бойню. Срывает тормоза, лезет в грязь. А мы всё еще пытаемся играть честно.       Намджун вздохнул, вытянул ноги под столом.       — Ну а ты? — спросил он негромко. — Ты к чему сам готов?       Наступила короткая тишина. За соседним столиком кто-то закричал «за любовь!» и чокнулся с барменом, но тут, в их кругу, воздух стал гуще.       Чонгук поднял взгляд.       — Я готов на всё. Ради себя. Ради… победы — он запнулся, но договорил.       Юнги вздохнул, облокотился на стол.       — Что бы ты ни сделал с Уджином — сделай это так, чтоб он никогда не забыл. Ни скорости. Ни страха. Ни того, кто его обогнал.       И в воздухе зависло молчание, почти как обещание.       Игра становилась жёстче. Слишком личной.       Чонгук уставился в янтарную глубину бокала, будто пытался в ней утопить всё, что не давало дышать.       — Ну, а как там твоя Наён? — с интересом протянул Чимин, прищуривая глаза, как будто видел что-то, чего сам Гук ещё не осознал. — Ничего не продвинулось?       Чонгук оторвался от бокала, сделал медленный глоток и выдохнул, тяжело, как от спазма в груди:       — А что должно продвигаться?       — Да брось, у тебя на лбу жирным шрифтом написано — «запал на неё по уши». Неужели сам не видишь?       — Я же говорил: у неё есть парень, — тихо сказал Чонгук, будто напоминая не им, а себе.       — Парень… — хмыкнул Юнги и на удивление встрял в разговор, — Он же мудак, разве не так?       — Ну-ка, ну-ка, расскажи поподробнее, — оторвался от телефона Намджун. — Она вроде нормальная девчонка. Что у неё с парнем?       Чонгук скривился, как от кислой конфеты. Провёл пальцами по стеклу бокала, размазывая испарину, словно в этом жесте мог спрятать то, что слишком давно жгло изнутри.       — Хисон. Этот ублюдок сливает её деньги в казино. А она думает, что он тратит их на лечение матери. Или делает вид, что верит. Не знаю уже.       На мгновение повисла тишина.       — Жёстко, — выдохнул Намджун. — И ты ей не сказал?       — Нет. — Гук покачал головой. — Она любит его. Я… Имею ли я вообще право разрушать её мир?       Чимин наклонился ближе, заглядывая в глаза, будто пытался вытащить из Чонгука не слова, а правду.       — А ты? Она тебе нравится?       — Я… — Гук потёр ладонью лицо. — Она красивая. Но не в этом дело. С ней тихо. Без гонок, без шума. Просто… спокойно.       — Оооо, — протянул Чимин, хитро улыбаясь и хлопая его по плечу. — Это уже заявка. Бери её, Гук.       — Иди ты… — буркнул он, но уголки губ дрогнули, выдав больше, чем все его слова.       Юнги допил свой виски и хмыкнул:       — Ты либо останешься молчаливым героем на обочине, либо, как всегда, въедешь в поворот на полной скорости. Выбирай, гонщик.       А Чонгук молчал, глядя в своё отражение в бокале, где вместо него самого — мелькали глаза Наён. Уставшие. Тихие. Надломленные. И слишком… чертовски, красивые.       Он знал: в какой-то момент ему всё равно придётся сделать выбор. Или спасать. Или отпускать. Его каждый день съедает этот выбор.              Чонгук давно перестал считать, сколько именно выпил. Сначала казалось — по чуть-чуть, для вкуса, за победу. А потом рюмка за рюмкой, круговая порука алкоголя и победного эха, и вот уже в голове — приятный гул, в груди — лёгкое веселье, а язык — свободный, словно не принадлежит ему. Он смеялся громче всех, обнимал Чимина, стучал кулаком по столу, когда Юнги рассказывал очередную историю, и не чувствовал, как проплывают часы.       Зал «Кимеры» шумел, гудел, как осиное гнездо. Музыка в колонках то проваливалась, то возвращалась с новой силой. Кто-то пел, кто-то курил прямо у входа, кто-то плакал в туалете. И всё это складывалось в странную симфонию ночи, разлитой алкоголем.       Он скользил взглядом по залу, размазывая лица. Где-то в углу парень делал предложение — неловко, на одно колено, а девушка уже ревела в салфетку. За соседним столом девчонки, заливисто смеясь, снимали сториз, проливая коктейли на колени. Одна из них подмигнула ему, но он уже не смотрел.       Потому что увидел её.       В пёстром водовороте людей, лиц, теней, вдруг — как выстрел: знакомая фигура. Плечи, чуть опущенные, как будто под грузом. Знакомая линия шеи, волосы собраны небрежно, крабиком — тот самый, с треснувшим зубчиком. Он узнал бы её из тысячи.       Наён?       Живая, настоящая, здесь? В баре?       Но… она же говорила — работает в аптеке. Сегодня не придёт.       Он не успел подумать — только встал. Резко, с грохотом. Стул упал, кто-то рядом зашипел, но он уже шёл. Пошатываясь, задевая плечами чужие спины, столы, но не останавливаясь. Сердце стучало слишком громко. Он хотел окликнуть её, но голос застрял в горле.       Она увидела его. Встретилась взглядом.       И замерла.       А потом — побежала.       Она метнулась к стойке, к той самой двери с яркой табличкой «Персонал», как к спасению. Он в тот же миг сорвался за ней, вцепился в воздух, как будто мог удержать.       — Наён! Стой!       Она не остановилась. Не оглянулась.       Сквозь толпу, как сквозь воду — он за ней, она — туда, за дверь. Глухой хлопок дерева, и он остался снаружи.       Разгорячённый.       Обманутый?       — Наён! Это ты? Открой!       Он приложил ладонь к двери. Услышал, как она дышит там, за панелью. Прижавшись. Затаившись. От него?       Он начал стучать. Сначала просто — ладонью. Потом — злее. Кулаком. Глухо, с грохотом, так, что вся комната, кажется, вздрогнула.       — Открой, чёрт тебя дери!       Дверь не поддавалась. Он чувствовал, как злость с каждой секундой поднимается в горло.       Почему она врёт?       Почему прячется?       — Если не откроешь — я выбью эту блядскую дверь!       Он не играл. Не угрожал для вида. Он сделал бы это.       Но в тот момент дверь дернулась и распахнулась сама.       Он ворвался в комнату, словно ураган — тяжёлый, пьяный, но целеустремлённый. Наён отступила, как будто он и был ударом.       — Ты сказала, что будешь в аптеке! — его голос дрожал не от сомнений, от ярости. — А сама? Чёрт, ещё и убежала от меня, зачем Наён?       Она стояла, как загнанное животное — взгляд блуждающий, руки дрожат, дыхание сбито. Взгляд спрятан за маской. Но он видел всё — и страх, и стыд, и эту усталость.       — Меня… попросили подменить, официантка заболела, я просто… — голос её был тихим, как капля, упавшая в океан.       Чонгук не верил. Он чувствовал, что правда гниёт где-то под её кожей.       — Почему ты в маске? — он смотрел прямо в неё. И в его взгляде — не гнев, нет. Там страх, переживания.       — Я… Я плохо себя чувствую. Наверное, простыла, — пробормотала она, шагнув назад, будто бы это могло вернуть время.       Он сделал шаг вперёд. Один. Медленный. Давящий. Словно с каждым движением он сбрасывал с себя контроль.       — Не ври мне. — его голос стал опасно низким. — Ты дрожишь, ты смотришь в пол, ты врёшь мне, как будто я идиот.       Он тянется к маске — она резко бьёт его по руке. Ладонь предательски дрожит.       — Уходи, Чонгук. Это не твоё дело, — сказала она слишком резко, чтобы быть правдой.       — Сними её. Сейчас же.       — Нет.       — Тогда я сам. — он срывает маску почти жестом обречённого. И замирает.       Синяк. Фиолетово-синий, с крапинками алого, расползающийся от скулы к щеке, словно кто-то вылил на неё тьму. Он моргнул, медленно.       — Это он? — спрашивает он, как палач. Голос срывается с хрипом. — Это этот уёбок тебя ударил?!       — Нет…       — Не ври мне! — он взрывается. Руки сжимаются в кулаки, тело дрожит от ярости, пульс в висках стучит, как барабаны войны. — Я убью его. Я разнесу его голову об асфальт!       Он разворачивается, уже не человек — огонь. Но она вцепляется в его рукав, её пальцы слабые, но отчаянные.       — Чонгук, стой! Прекрати! Не лезь туда, куда не просят!       — А куда не просят?! — он отрывает руку, тяжело дышит. — Ты что, серьёзно? Он поднимает на тебя руку, а ты молчишь, сидишь тут, скрываешь, защищаешь его?! Ещё и живёшь с ним!       — Это не твоё дело!       — Да твою мать, я хочу, чтобы это было моим делом! — он срывается, голос рвётся, будто последняя нить внутри лопнула. — Я не могу просто смотреть на это! Я не могу видеть, как ты исчезаешь из себя, как ты гаснешь рядом с ним, как он уничтожает тебя!       — А ты что, спасатель? Ты кто такой, чтобы вмешиваться? — она почти кричит. Глаза в слезах, губы дрожат. — Ты мне никто, понял? Никто! Я не просила тебя приходить, не просила спасать, не просила заботиться! Ты ничего не знаешь!       Её голос — как нож по сердцу. Он молчит. Он смотрит на неё, и на секунду кажется, что весь мир вокруг остановился.       — Никто, значит? — тихо, как будто воздух вышел из него. — Не пожалей, что это сказала.       Он поворачивается. Уходит. Медленно. Оставляя за собой след из злости, любви и чего-то, что уже невозможно собрать обратно.       А она остаётся.       На месте.       Комната теперь казалась тесной, стены будто давили. Свет от старой лампы на потолке резал глаза, но Наён не гасила. Просто стояла, вцепившись пальцами в край тумбы, пока плечи не задрожали от невидимой тяжести.              Где-то вдали снова заиграла музыка, раздался чей-то смех — как издевка. У них праздник. А у неё — конец света. Очередной. Сколько их уже было?       Слёзы пришли не сразу. Сначала — онемение. Потом — ком в горле. Потом — всё разом. Потекло по щекам без предупреждения. Просто текли солёные, горячие, настоящие. Она закрыла рот ладонью, чтобы не всхлипнуть в голос. Чтобы не сорваться в истерику, не разбудить весь бар своим плачем. Она сильная, она должна быть сильной — вот только сейчас не может.       Сначала Хисон. Его грубость. Его холод. Его равнодушие, пронзающее до костей. Его руки, оставляющие следы не только на теле, но и в голове.       А теперь — Чонгук. Его крик. Его ярость. Его слова, как лезвия. «Ты мне никто». Это она сказала, а ведь он… он просто волновался. Просто хотел быть рядом. Она оттолкнула его, как и всех, кто тянул к ней руки. Когда всё это закончится? Когда боль уйдёт, когда её перестанут рвать на куски — то обстоятельства, то мужчины, то её собственный страх? Она устала. Устала жить между ранами и временными передышками.       Слёзы лились без остановки. Горячие. Чистые. Горькие.       Она скользнула вниз по стене, села прямо на пол, подтянула колени к груди. В комнате было душно. Внутри — пусто. Она не знала, что делать, не знала, что будет завтра. Не знала, кто в следующий раз разобьёт её сердце. Но сейчас, в этот момент, ей было просто невыносимо больно быть собой.       Наён решительно встала, словно не в своём теле. Будто управлялась кем-то другим — марионетка, у которой оборвались нитки. Сняла с себя рабочий фартук, бросила на спинку стула. Руки дрожали. Слёзы всё ещё катились по щекам, тяжёлые, бесстыдные, она даже не пыталась вытирать их — смысла не было.       Каждый всхлип вырывался с хрипом, будто из самых глубин груди, как будто внутри неё что-то ломалось, трещало, распадалось на осколки, и каждый из них царапал изнутри.       Нащупав в шкафчике свою сумку, она схватила её как спасательный круг — хотя спасения уже не было. Она не переодевалась, не смотрела в зеркало. Просто вышла. Направилась к чёрному ходу, минуя бар, сцены, лица, свет — всё, что ещё минуту назад было частью её мира.       Наён исчезла с работы впервые. Просто ушла. Без предупреждения, без извинений. И ей плевать. На всё. На смену. На усталость. На то, что подумают. Её больше ничего не держало.       Каждый шаг по тёмному переулку за дверью отдавался гулом в ушах. Мир словно потускнел, стал плоским и ненастоящим. Воздух — холодным. А она — жалкой. Такой жалкой, что сама себе противна.       Чонгук прав. Её рвёт на части, она не в своём уме. Но разве он знает, каково это — каждую ночь возвращаться туда, где никто не ждёт? Где любовь давно испарилась, осталась только игра в привычку, в вину, в зависимость? Возвращаться в квартиру, пропитанную страхом и одиночеством. Где каждый угол словно смотрит в спину, где пол скрипит от усталости, а тишина глушит хуже любого крика.       Она уже представляла, что Хисона не будет дома. Что он скажет, что искал работу. И всё равно шла туда. Потому что некуда больше. Никто не подхватит. Никто не обнимет. Никто не скажет: «всё хорошо, я рядом».       Шла — пустая. Сломанная. Внутри только боль, только ярость к себе. И желание исчезнуть. Хотя бы на один день. Хотя бы на один вдох.       Наён закрыла за собой дверь квартиры, не включая свет — тьма была мягче, добрее. Она как будто укрывала от чужих глаз, от чужих ожиданий и от собственных обломков. Всё внутри неё — обгоревшее, стёртое до кровоточащих слоёв, будто её насквозь швырнули в бетон. Она прошла по коридору, запнувшись о свои же ботинки, не сразу поняла, что он дома.       Хисон.       Стоял на пороге кухни в серой майке, странно спокойный, трезвый. Как будто время на час назад вернулось, в ту самую их первую зиму, когда он только начинал по утрам варить ей кофе. Он удивлённо поднял взгляд.       — Наён? Почему ты дома?..       Он даже не успел договорить — она подошла к нему, почти беззвучно, и вдруг… обняла. Словно в ней что-то оборвалось. Словно не осталось ни гордости, ни боли, ни страха. Просто тёплая, беззащитная девочка, которая больше не может держаться.       Она уткнулась лбом в его грудь, и всё, что сдерживалось в ней до этой минуты, прорвало. Слёзы полились так тихо, так безнадежно, будто плакала не она, а её душа.       — Милая… прости. Это всё из-за меня? — прошептал он, осторожно обнимая её в ответ, словно боялся, что она рассыплется в руках.       Наён ничего не ответила, лишь сжалась крепче. Он не слышал её слов — но чувствовал тяжесть её тела, как будто она несла на плечах весь мир, усталый и безжалостный.       Впервые за долгое время он посмотрел на неё не как на проблему, не как на источник вины или раздражения. Он смотрел на неё так, как смотрят на упавшую птицу, которая всё ещё пытается дышать.       — Не плачь, Наён… Я не причиню тебе боль больше. Обещаю.       Он сам не верил в эти слова.       Они не имели веса.       Но он говорил их всё равно — потому что сейчас она нуждалась не в правде, а в тепле. Потому что она всё ещё выбирала его в свои самые слабые минуты. А он — всё ещё нуждался в ней.       Хисон провёл её в комнату. Аккуратно помог снять куртку, расправил одеяло, как делал когда-то давно. Она почти не шевелилась. Как будто была не здесь. Как будто просто позволяла чему-то происходить. Он накрыл её, не сказав ни слова, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       На кухне он сел за стол, уставившись в пустой стакан.       «Почему мне холодно?..»       «Почему я не чувствую ничего, когда должен чувствовать раскаяние, стыд?..»       Он потерял её раньше, чем понял, что она ему дорога. Он считал её своей. Играл, давил, манипулировал. И вот теперь — она чужая. Хрупкая и тихая, лежащая в спальне с красными глазами. И он даже не может подойти, не может сказать «я тебя люблю» — потому что сам не верит в это.       Он верит только в страх.       В долги, которые сжимают его горло и душат каждую мысль о будущем.       Телефон внезапно зазвенел. Он вздрогнул.       Ким       «Напоминаю, друг мой. У тебя осталось 48 часов :)»       Он сжал экран до хруста в пальцах.       48 часов — и всё.       Либо деньги, либо он труп.       Он поднялся, как-то по-звериному. Медленно пошёл в коридор. Сумка Наён всё ещё стояла у двери. Он посмотрел на спальню. Тихо. Осторожно, как вор, достал из сумки телефон. Вернулся на кухню, разблокировал. Приложение банка было прямо на экране.       Пароль. Конечно.       Он стал перебирать в голове возможные комбинации. День их первой встречи. Её день рождения.        — Блядь… — выругался сквозь зубы.       Открыл заметки. Пусто. Только рецепты и список продуктов. Проверил галерею. Цветы. Таблетки. Кот у мусорки. Но дальше…       Машины.       Дым. Шины. Толпа.       Он хмурится. Смотрит внимательнее.       Зачем ей это?       И тут — видео. Он включает его. Громкость на максимум.       «Наён, ты снимаешь? Кхм… Меня зовут Чон Чонгук, и я только что выиграл свой сороковой заезд! Ровно 40!»       «Эту победу я посвящаю всем своим друзьям!»       А потом — её голос.       Её смех.       Тот самый, который он не слышал уже вечность. Тот, которым она когда-то смеялась рядом с ним, а теперь — рядом с другим.       Его бросает в жар. Он выключает видео, молча смотрит в стену, медленно осматривает её, как будто внутри него ломается что-то большое.       «Чон Чонгук… Вот значит как?»       Нет. Никогда.       «Если она уйдёт — я труп. Если она уйдёт — Ким размажет меня по асфальту. Я не дам ей уйти.»       Ни за что.

***

      Утро обрушилось на Наён не сразу. Сначала было странное тепло — одеяло аккуратно заправлено, подушка приятно пахла порошком. Тело чувствовалось тяжелым, будто в него воткнули иглы во сне.       Квартира была непривычно… тихой. Не тишиной пустоты, а чем-то новым. Словно в воздухе исчезло то напряжение, которое всегда окружало её с момента, когда Хисон начал пропадать по ночам и возвращаться с глазами пустыми, как небо.       Наён медленно села в кровати. Стук сердца — ровный, но настороженный. Она не сразу вспомнила, что плакала. Что уткнулась в его грудь. Что заснула рядом с человеком, от которого столько раз пыталась убежать мыслями.       И вот теперь — он здесь.       Где-то на кухне зазвенела посуда.       Она накинула худи и босиком прошла в коридор. Странное чувство — будто за ночь квартира чуть изменилась. Или это в ней что-то треснуло?       — Доброе утро. — Хисон обернулся от плиты и… улыбнулся.       Наён остановилась в проёме кухни, не узнавая.       Он действительно варил кашу. На столе — чашки, хлеб, варенье. На плите — кофе в турке, пузырящийся и настоящий, не растворимый, как обычно.       — Ты готовишь?.. — её голос выдал полную растерянность.       Хисон кивнул, даже не делая неловкого лица. Спокойный, даже мягкий.       — Ты вчера рано уснула. Я подумал, будет неплохо начать день по-другому. Вместе.       Вместе?       Слово пронзило что-то в груди. Он подошёл ближе, подал ей чашку с кофе. Она машинально взяла, всматриваясь в его лицо — ни следа похмелья, ни раздражения. Но было что-то другое. Слишком странное, забытое.       — Ты… в порядке? — осторожно спросила она.       — Да, вполне. Слушай, Наён… я правда хочу всё исправить. Не знаю, получится ли. Но я хотя бы попробую, хорошо?       Она молчала. Смотрела, как он садится напротив, наливает себе кофе. Всё это казалось декорацией. Как будто он читает по сценарию, который слишком ровный, чтобы быть настоящим.       — Как твоя мама?.. — вдруг сорвалось с её губ. — Она в порядке?       Хисон на мгновение замер. Ложка замедлилась в руке, а потом он снова заговорил — будто уже всё заранее обдумал:       — Да. Я заезжал. У неё всё хорошо. Попросила тебе передать, что благодарна. И да, я знаю, что ты хочешь познакомится с ней. Но пока не время и это не так важно.       Он поднял взгляд.       — Мне важно, чтобы ты снова доверяла мне.       Сердце Наён ёкнуло. Не от нежности. От страха.       «А если он правда меняется?..»       «А если — нет?»       Она отпила кофе. Он был горячим и немного горчил, но именно это и было правдой — горькое настоящее, в котором она застряла между страхом и надеждой.       — Ты… — её голос прозвучал тише, чем она ожидала. — Ты будто другой.       Он поднял глаза, в которых не было привычной хмурости или усталости. Только настороженная мягкость.       — Я просто… понял, что ты можешь уйти. — сказал он. Без нажима, без драматической интонации. Просто, как факт.       Она не знала, что ответить. Его слова оставили внутри неприятное ощущение — не боли даже, а тревожного недоверия. Потому что он и раньше умел говорить правильно. Только за словами обычно ничего не следовало.       — И ты не хочешь, чтобы я ушла? — спросила она, даже не поднимая головы.       — Конечно, не хочу, — отозвался он. — Ты — всё, что у меня осталось.       Он говорил тихо, но слова, как гвозди, вонзались в воздух между ними.       «Всё, что осталось».       Значит ли это, что он боится не потерять её, а остаться одному?       — Я не знаю, что думать, Хисон, — её голос сорвался. — Я устала. Я не уверена, что в силах снова строить тебе тёплый дом, если ты завтра снова всё разрушишь.       Он не перебивал. Только чуть наклонился вперёд и положил ладони на стол, раскрытые, будто в немой просьбе: «Поверь. Посмотри».       — Я понимаю. — произнёс наконец. — Я много думал этой ночью. И я, правда, многое сделал не так. Тебе пришлось нести всё на себе. Я и сам бы сбежал от такого, Наён.       Она молчала. Глаза защипало. Он говорит вещи, которых она никогда от него не слышала. Говорит будто искренне. Но почему всё равно так не по себе?       Наён сидела за столом, задумчиво водя пальцем по краю чашки. Остатки завтрака остывали на тарелке, будто отражая её внутреннее состояние — тепло ушло, оставив после себя лишь след воспоминаний.       Хисон что-то рассказывал, легко, непринуждённо — вспоминал своего одноклассника, который однажды перепутал стопку с уксусом и водкой, и как весь класс потом угорал от его гримасы. Он смеялся один, вслух, даже чуть театрально. А она — нет. Только улыбалась, едва заметно, вежливо. Будто гость на вечеринке, где никого толком не знает.       Он встал первым, сгреб посуду в раковину, торопливо бросив:       — Я вечером поздно буду. Опять с парнями. Не скучай, ладно?       Подошёл ближе, склонился к ней и, на удивление бережно, поцеловал в лоб. Лёгкое прикосновение — тёплое, привычное… давно забытое. Дверь захлопнулась. Осталась тишина.       Наён медленно выдохнула, будто только сейчас позволила себе снова дышать. Она осталась одна, но ощущение было двойственным: не свобода, а словно пустота, заполнившая всё вокруг.       Что с ним такое? Почему вдруг так заботлив, так внимателен? Почему не давит, не кричит, не требует? Понял, что зря ударил?       В голове начинали рождаться опасные мысли. Может, он и правда понял? Может, что-то щёлкнуло в нём, и он решил измениться? Или он просто боится потерять её? Боится остаться без крыши, без денег, без её поддержки? Она опустила глаза на свои руки. Слишком много раз верила. Слишком много раз за те же руки потом держалась, чтобы не упасть, не разрушиться совсем.       Но его ласка… она же её помнит. Помнит, как в самом начале он так же варил ей кофе, так же гладил по голове, смеялся, дразнил. Были ведь моменты счастья. Неужели это всё возвращается? Или это просто подделка под прошлое — хорошо сыгранная роль? Сердце сладко, глупо тянуло — как при взгляде на старую фотографию, где они оба ещё были другими. И одновременно… всё внутри било тревогу.       Чонгук.       Имя пронеслось, как вспышка.       Как будто на холодную ладонь вдруг капнула капля горячей воды. Она резко вскочила с места — нет, нет, хватит. Она же ничего не должна ему. Это просто… парень. Знакомый. Незначительный эпизод. Так?       Но почему сжимается грудь, как только она вспоминает, как он смотрел на неё в ту ночь? Эти глаза, полные не ярости даже, а боли. Обиды. Он, который ей никто, почему-то оказался тем, кто впервые по-настоящему испугался за неё.       Она нахамила. Она солгала. Оказалась трусихой — спряталась там, где безопасно, под знакомым прикрытием. А он… просто ушёл.       «Это просто знакомство. Просто человек. Мимоходом» — повторяла она, как мантру.       Но это «мимоходом» оставило след — не царапину, не синяк, а как будто метку под кожей. Глубже. И от этого было не легче.       

***

      Шум дождя плотно ложился на окна, будто кто-то сверху лил ведро за ведром, пытаясь смыть ночную грязь с улиц, с крыш, с душ. В комнате царила тишина — липкая, теплая, пахнущая страстью и цитрусовыми. Запах, что впитался в простыни, в кожу, в волосы. Свежий утренний воздух тянулся с приоткрытого окна, прохладой лаская кончик носа. Сонбёль медленно открыла глаза. На часах — 9:26.       Он здесь.       Рядом, в той же кровати, что вечно холодела с утра. Он спал на боку, тихо посапывая, с расслабленным лицом и чуть приоткрытым ртом. В этом было что-то болезненно-красивое: видеть, как тот, кто вечно держит броню, сейчас выглядит почти ребёнком. Почти её.       Она осторожно провела пальцем по линии его татуировки, словно хотела оставить в памяти этот утренний момент. Хотела поверить, что он здесь — не по слабости, не по бегству, а потому что хотел быть рядом. С ней.       «Пусть бы это длилось… хоть чуть дольше.»       Но всё, как всегда, рушилось слишком быстро.       Он дернулся, резко перевернулся на спину. Мгновение — и глаза приоткрываются. Мутные, сонные, тяжёлые. Он не сразу понимает, где находится, будто реальность догоняет его медленно, с опозданием.       Сонбёль замирает.       — Доброе утро, Гуки. Как спалось? — шепчет она, боясь спугнуть остатки тепла между ними.       Он привстаёт на локтях. Взгляд расфокусирован. Он будто ищет в пространстве смысл происходящего, как бы склеить вечер в голове. Но вместо ответов — лишь обрывки: её лицо. Синяк. Слова, ранившие до хруста костей.       — Ты в порядке? Голова не болит? — тихо спрашивает она.       Он выдыхает:       — В порядке, — голос осип, будто от крика или слёз.       — Я так понимаю, что-то случилось, раз ты почтил меня своим визитом?       Слово «почтил» звучит слишком остро. Он напрягается. Внутри вскипает раздражение.       — Не твоё дело, — бросает он хрипло, вставая с кровати и нащупывая джинсы.       — Не моё?! — тон Сонбёль срывается. — А то, что ты игнорируешь меня неделю, ради какой-то девки, а потом ночью срываешься без предупреждения и трахаешь меня как в последний раз — это нормально, да?       Он резко оборачивается. Глаза режет злоба, не на неё, а на всё — Наён, себя, бессилие. Сонбёль стоит перед ним, хрупкая, но упрямая. Ждёт ответа, как приговор.       — Слушай, Сонбёль… — его голос становится ледяным. — Какого хрена ты предъявляешь мне за моё поведение? Я трахал тебя, когда хотел. Ты была не против. Не нравится — найду другую.       Каждое слово — как пощёчина. Хлёстко. Без жалости.       Она замирает, не может сдержать дрожь на губах, а в глазах уже стоят слёзы.              «Просто секс. Просто тело. Просто временно.»       И это он сказал вслух.       — Ты… ты… — она пытается выговорить хоть что-то, но рот сух, как пустыня.       — Я ничего тебе не обещал. Ни любви, ни верности. Не придумывай себе сказок, милая.       Он застёгивает ремень, натягивает футболку, как броню. Уходит. Не оборачивается, без сожаления.       Шаги в коридоре — тяжёлые, как удары по сердцу. Хлопок двери звучит, как финал. Как выстрел. Сонбёль остаётся стоять в тишине, одна, с разбитыми сердцем.       — Я ведь люблю тебя… — выдыхает она одними губами.       Но он этого уже не услышит. И, скорее всего, никогда не услышал бы — даже если бы она закричала.