часть 10. Тяжесть молчания

***

      Трасса на окраине города выглядела вымершей. Асфальт — тёмный, как графит, был ещё влажен после утреннего дождя, и воздух над дорогой держал в себе острые нотки резины, металла и бензина. Небо затянуто серыми тучами, а ветер срывал с поверхности лужи зеркальные брызги, что рассыпались в воздухе, как ртутные искры.       Это была тренировочная сессия — без зрителей, без ставок, только они втроём: Чонгук, Чимин и Юнги. Их машины выстроились в линию, словно на старте финального заезда, и гудели ровным басом — как звери, затаившиеся перед прыжком.       Чонгук — в чёрной майке, такой же плотной куртке, перчатки на руках затянуты плотно. Он проверяет сцепление, выжимает педаль, и его ламборгини издаёт низкий рык, как будто готов зарычать на мир. Его лицо сосредоточено, губы плотно сжаты, а взгляд — острый, как лезвие. Он в своей стихии.       Рядом с ним — Чимин, в яркой куртке, с дерзкой ухмылкой на губах, в его Subaru WRX STI синего цвета с белыми полосами. Он бьёт ладонью по рулю, будто разогревая зверя, и подмигивает Чонгуку через боковое стекло.       — Готов проиграть, красавчик? — кричит он, сквозь гул моторов.       — Сначала догони, — бросает Чонгук.       Юнги сидит в тёмной Toyota Supra. Его руки спокойно лежат на руле, лицо почти безэмоционально, но глаза внимательны, считывают всё: влажность, состояние асфальта, дистанцию. Он не тот, кто играет на публику. Он — расчёт, точность, холодный разум гонки.       Зелёный свет.       Гул моторов срывается в ярость. Колёса взвизгивают, срываясь в рывок. Машины выстреливают вперёд, оставляя после себя след из дыма и пыли.       Чонгук мгновенно вырывается вперёд, ловко вписываясь в первый поворот. Его пальцы цепко держат руль, а тело вдавлено в сиденье. Он почти не дышит. Внутри него — буря, вся злость на Хисона, боль от слов Наён, обида на себя. Всё это превращается в топливо, и он жмёт на газ, будто хочет оторваться не только от Чимина с Юнги, но и от всего, что душит.       Позади Чимин слегка теряет сцепление в повороте, зад колеса срывается, но он ловит машину, резко подруливая. Он кричит что-то себе под нос — смесь ругательств и адреналина.       — Блять, почти ушёл! — и снова вперёд, как сумасшедший.       Юнги сохраняет темп. Он не торопится, не рвётся. Его Supra идёт идеально по траектории, будто он заранее знал, где будет каждая лужа, каждое крошечное пятно масла. Он подбирается к ним, медленно, не спеша — как хищник.       Чонгук на прямой — скорость за 190, пальцы скользят по коробке передач. Машина рвётся, мотор воет, сердце колотится как бешеное.       Резкий поворот.       Он входит в него с дрифтом, зад летит в занос, дым из-под шин валит, как пар из кипящего чайника. Он выравнивает руль — идеальный выход. Сзади почти вплотную подбирается Юнги.       — Твою ж мать, — шепчет Чонгук. — Ты хочешь играть по-крупному, да?       Финиш близко. Чимин прибавляет, в глазах азарт, крик рвётся из горла.       — Поехали!       Они летят втроём, будто срослись с машинами. В этот момент никто не думает о проблемах, о женщинах, о боли — только дорога, только скорость, только братство на острие риска. Финиш. Машины останавливаются одна за другой. Гул моторов затихает. Туман из горячего асфальта окутывает их.       — Ох блядь! — Чимин смеётся, вылезая из машины. — Да вы видели, как я вошёл в последний поворот?!       — Видели, как ты почти в дерево вошёл, — усмехается Юнги, снимая перчатки.       Чонгук не выходит сразу. Он сидит, глядя в лобовое стекло, тяжело дыша. Лишь спустя минуту он открывает дверь, выходит, и, облокотившись на крышу, бросает:       — Спасибо. Мне нужно было это.       Юнги и Чимин переглядываются. Они молча кивают. Они знают. Иногда трасса — это единственное место, где можно сбросить груз с плеч.       Они шли медленно, под шум поднимающегося ветра и шорох ещё не высохших шин. Машины остывали, а вместе с ними остывал и пульс после погони по трассе. Воздух был пропитан запахом горелой резины и бензина — словно послевкусие дикой ночи, но в утреннем теле.       Намджун уже ждал у своей массивной, чуть припылённой машины — на капоте аккуратно выстроены бутылки с пивом, каждая покрыта каплями конденсата. Он держал одну в руке, отпивая с ленивым спокойствием того, кто точно не собирается садиться за руль в ближайшие часы.       — Ну и звери вы, конечно, — усмехнулся он, кидая крышку от бутылки в сторону. — Я там чуть инфаркт не схватил, глядя на вас с обочины.       — Подумаешь, — хмыкнул Чимин, подходя и сразу хватаясь за пиво. — Просто обычное утро с друзьями и лёгкой дозой смертельного риска.       Юнги молча присоединился, с тихим звоном стукнув своей бутылкой о чужие. Он всегда был краток после гонки. Слишком много думал. И слишком хорошо читал людей.       — Ну и что, Чонгук, ты хоть расслабился? Или всё ещё ходишь как живой труп с каменным лицом? — поддел его Намджун, прищурившись. — Вчера в баре ты был мрачнее дождя на похоронах.       Чонгук вздохнул. Он не был готов говорить. Ни вчера, ни сейчас. Но молчание тоже не прокатывало с этими ребятами.       — Всё нормально, — отозвался он после паузы, делая глоток. Пиво показалось слишком холодным. — Просто… вечер закончился хуёво.       — Вечер, который закончился в койке у Сонбёль? — приподнял бровь Юнги, не глядя на него. Сказано было почти нейтрально, но с тем оттенком, который заставлял в груди колоть.       — Не твоё дело, — отрезал Чонгук резко, чуть дернув плечом.       Чимин скривился, глядя на них обоих:       — Ох, пошло-поехало. Мальчики, давайте без драки, а? Мы уже гонялись — выплеснули эмоции, теперь можно быть почти цивилизованными.       — Просто не люблю, когда человек врёт, — пробурчал Юнги и отхлебнул пиво.       Наступила тишина. Только ветер шевелил край куртки Чонгука и заставлял шуршать пустую пластиковую бутылку где-то у кромки трассы.       — Ты не обязан ничего говорить, — наконец мягко сказал Намджун. — Но, чувак, если оно тебя ест — выплюнь. Не в одиночку же с этим гореть.       Чонгук опустил взгляд. Он чувствовал, как всё внутри него скребётся. Словно мотор, у которого оборвало ремень — глухо, тоскливо, с ощущением, что если продолжит в том же духе, то заклинит окончательно.       — Она снова с ним, — проговорил он, глядя куда-то мимо. — С тем мудаком. После всего. После того, как… чёрт.       — Ты что-то сделал? — Чимин сразу напрягся.       — Нет. Вот в том-то и дело. Я только смотрел. Знал и молчал. А он ударил её. А если бы… — он замолчал, стиснув зубы. — Если бы я сказал ей раньше…       Юнги молча допил пиво и положил пустую бутылку на капот.       — Вот в этом ты и дурак, Гук. Она же забила на твою помощь, как я понял. Тебе надо было сказать ей и забить в ответ.       — Дохуя вы умные, как я посмотрю — огрызнулся он.       — Нет, — спокойно ответил Юнги. — Но ты мог сказать ей. Хотя бы попробовать — честно.       Намджун кивнул, потянувшись за следующей бутылкой.       — Ты боишься потерять то, чего у тебя даже нет. А ведь, может, оно было ближе, чем ты думал.       В ответ — тишина. Глухой стук капель по металлу капота. И трое друзей, наблюдающих, как Чонгук, впервые за долгое время, не знает, что сказать.       Чонгук опустил взгляд на бутылку, сжимая её в ладони так, что костяшки побелели. Холодное стекло било в пальцы, но он не отпускал. Вместо этого, в голове с новой силой закручивалась старая, уже набившая оскомину мысль: «Она выбрала его.»       После всего — после синяка, после лжи, после всего того дерьма, что он видел в глазах Хисона — она всё равно повернулась к нему. Не к Чонгуку. Не к тому, кто хотел вытащить её из этого болота, кто ночами не мог выбросить её голос из головы. Она вернулась к тому, кто давно проебал всё её доверие.       Он попытался выдохнуть — но в груди всё будто заперлось.             «Глупая.»       Даже не так — очень глупая. Та самая тупая наивность, которую он ненавидел во всех, кто позволял топтать себя «во имя любви». Чонгук не раз видел, как это кончается. Отец его был таким же — хватался за мать, когда проигрывал в карты, бился головой о стены, обещал, что всё изменится. А потом снова…       Снова играл.       Снова бил.       Он плевался на такие сцены. Давал себе слово не связываться с женщинами, которые не знают себе цену. Но с Наён вышло иначе. Она была хрупкой, но не сломанной. Больной, но не прогнившей. В её глазах был свет — тот самый, что умирал у всех, кто слишком долго жил с чудовищем.       — Я идиот, — проговорил Чонгук едва слышно, но Юнги услышал, бросив мимолётный взгляд.       — Нет, ты просто влюблён. Это почти то же самое, — бросил он, развернувшись и направляясь к машине.       Намджун усмехнулся, но не вмешивался. Он знал: у каждого есть своя война.       Чонгук остался стоять у капота, глядя в мутное небо. Небо будто отражало его мысли — тяжёлое, серое, рваное, вот-вот польёт.       «С меня хватит.»       Он сказал это про себя, чётко, как приказ. Не вслух — не друзьям. Себе. Хватит. Он вычеркивает её. Её голос, её ладони, её сраное доверие к недостойным. Он не будет тем, кто «рядом на всякий случай», кто подбирает обломки, когда она одумается.       «Хочешь страдать — страдай. Но без меня.»       Он поднёс бутылку к губам, осушил её до дна и, не оборачиваясь, пошёл к своей машине.       Чонгук успел сесть в тачку, но дверь не захлопнул. Резинка уплотнителя глухо приняла металлический удар, но не до конца — и в эту маленькую щель ворвался голос Намджуна:       — Через месяц, Гук. Не забудь.       Чонгук медленно выдохнул, откинулся на сиденье, будто собираясь игнорировать. Но голос Намджуна был как старый мотор — стабильный, уверенный, не давал заглохнуть ни себе, ни другим.       — Ты будешь на старте. У тебя есть время.       Чонгук выпрямился, рывком открыл дверь.              — Ты серьёзно сомневаешься во мне?       — Нет. — Намджун пожал плечами и не спеша отпил пива. — Но сейчас ты — эмоциональный сгусток. Злой, с обидой в глазах, будто тебе кто-то должен. А на трассе с таким дерьмом в голове ты только в бетон влетишь.       Юнги, опираясь о капот своей машины, кивнул:       — Он прав. Ты слишком горячий сейчас. В гонках это не даёт преимуществ. Это мешает дышать. Думаешь о бабах, а не о дороге.       — Не просто гонка, Гук, — добавил Намджун, теперь уже серьёзнее, — это будет на тех старых складских дорогах. Один круг — один шанс. Там не прощают ни ошибки, ни эмоции.       Чимин присвистнул, подбрасывая ключи на ладони.              — Легендарный заезд. «Бетонный лабиринт». Там, где Такума в своё время летел как бешеный.       Тишина упала между ними на мгновение. Имя Такумы всегда ощущалось как что-то священное — не потому, что он был лучше всех, а потому что он умер на трассе. И умер красиво.       Намджун продолжил, уже глядя Чонгуку прямо в глаза:       — Если хочешь там выиграть — тебе придётся отбросить всё. Эмоции, женщин, всю эту боль. Только ты, руль, и асфальт. Всё остальное — груз.       Чонгук молчал. У него внутри бушевало, как вихрь — лицо Наён, руки на её руках, голос, хриплый от слёз. А потом — Хисон, ухмыляющийся, чужой. Он стиснул зубы.       — Очисти голову, Гук, — тихо бросил Юнги. — Иначе проиграешь, даже не начав.       Чонгук уставился в лобовое стекло, на котором уже барабанили редкие капли дождя. Мокрое стекло отражало смутный силуэт его же глаз, полных злости. Но где-то за ними — та самая пустота, которую он так боялся.       Он снова был один.       Значит, снова только дорога.       — Месяц? — наконец спросил он, хрипло.       — Месяц, — подтвердил Намджун. — У тебя будет время. Но решай сейчас — едешь ты туда ради победы… или чтобы сбежать.       Чонгук резко хлопнул дверью. Сел за руль.              Мотор зарычал.       «Ради победы» — подумал он. «Ради себя.»

***

      В гараже стояла тишина, нарушаемая только металлическими лязгами и приглушённой музыкой в наушниках. Никаких слов. Никаких мыслей. Только ритм — ровный, как пульс злости. Чонгук стоял в заляпанной майке, по локоть в масле, с отвёрткой в руке и тенью на лице.       Его машина стояла на подъёмнике — наполовину разобранная, будто вспоротое тело. Он действовал точно, методично. Болт за болтом. Провод за проводом. Снимал обшивку, откручивал сиденье, вынимал блоки. Как хирург, который не испытывает ни капли жалости к телу пациента, потому что понимает — без боли не будет исцеления.       Он не просто чинил. Он стирал.       Стирал всё, что цеплялось за него последние недели: запах её духов, вкус её имени на языке, бессонные ночи в попытке понять, почему именно она застряла в его голове, как заноза. Он вынимал эти чувства вместе с грязным маслом и сажей, вытряхивал их, как пепел из фильтра.       Музыка грохотала в ушах — тяжёлая, давящая. Бас бил прямо в грудную клетку, резонируя с яростью. Каждый раз, когда гаечный ключ срывался с руки, он срывался вместе с ним — рычал, швырял тряпку об пол, но тут же снова возвращался к работе. Снова — чётко, выверенно, точно.       Он снял старый кожух двигателя. Перевёл взгляд на металл и провёл по нему пальцами, оставив на коже чёрную полосу.       — Пора на чистый старт, — прошептал он самому себе.       Он взял наждачную бумагу и стал зачищать поверхность. Движения — механические, ровные, будто выскребал что-то изнутри себя. Голову распирало от мыслей, но он продолжал. Чонгук менял тормоза, заменял подвеску, подгонял каждую деталь с точностью до миллиметра. На капоте больше не было той наклейки, что раньше. Он сдёрнул её с яростью, как кожу. Новая ещё лежала в рулоне. Чёрная, матовая, без рисунков. Только текст       «NO GODS. NO LOVE.»       Он наклеит её позже. Когда «Додж» будет готов. Когда всё лишнее будет выжжено.       Время катилось к ночи. Сквозь грязное окно мастерской проникал тусклый свет фонарей, но он даже не заметил. Вокруг был только звук металла, электрический треск сварки и стук сердца, ставший одним с мотором.       Он очищался. В шуме. В одиночестве.       Не для того, чтобы стать лучше. А чтобы стать чище. Злее. Быстрее.       Сквозняк распахнул дверь с резким скрипом, и прохладный воздух ворвался внутрь, смешавшись с тяжёлым жаром тела и работы.       Чонгук не поднял головы. Он продолжал крутить болт, сосредоточенно, почти с яростью. Но его спина напряглась. Он почувствовал это — чьё-то присутствие. Лёгкое дыхание. Тепло взгляда, прожигающее затылок.       Он медленно выпрямился, оборачиваясь через плечо.       Сонбёль.       Такая же, как всегда — дерзкая, уверенная, красивая. Но в глазах у неё больше не было вызова. Там стояла нерешительность, настороженность. Может, она тоже устала.       Он смотрел на неё пару секунд, молча, как будто оценивал, дышит ли она вообще. Затем одним шагом сократил расстояние между ними и без предупреждения притянул к себе, вцепившись рукой в затылок. Поцелуй был резким, голодным, почти грубым. Не о желании — о боли.       У Сонбёль по коже побежали мурашки. Он такой горячий, такой сильный. Всегда был таким. Она застонала в поцелуе, пальцами сжала его грязные, в мазуте руки, поддаваясь как на автомате. Он пах железом, пылью и чем-то чужим, от чего внутри скручивало.       Но Чонгук не чувствовал ничего. Он сливался с её губами, вжимал её в себя, но внутри — пусто. Никакой дрожи. Ни одной искры. Только бешеный ритм крови и тяжесть осознания. Он резко отстранился, тяжело дыша. Сонбёль не поняла — её сердце всё ещё билось слишком быстро, глаза блестели от возбуждения и боли.       — Гук?.. — прошептала она, чуть дрожащим голосом, будто испугалась, что потеряет его прямо сейчас.       Он смотрел мимо неё, в стену, будто его взгляд упёрся в нечто невидимое, но куда более реальное.       — Зря пришла. — его голос был тихим, хриплым. — Не вовремя.       Она шагнула ближе, но он сделал шаг назад.       — Я не игрушка, — бросила она с надрывом. — Я пришла поговорить, а не быть твоим утешением.       Он усмехнулся безрадостно, проведя рукой по лицу, оставляя тёмную полосу масла на скуле.       — Тогда зачем снова отвечаешь? — посмотрел прямо, без мягкости. — Тебе нравится быть рядом со мной, даже когда знаешь, что я снова пропаду.       Сонбёль сжала кулаки.       — Я думала, ты захочешь быть… со мной.       — Я хочу. — ответил честно. — Но не могу. Точнее не так, как хочешь ты.       Сердце в груди девушки ударило глухо, больно. Он даже не пытался смягчить удар. И это было худшее.       — Уходи, Сонбёль, — сказал он глухо, поднимая отвертку с верстака. — Мне нужно работать.       И снова в гараже стало тихо. Она смотрела на него ещё пару секунд — на его загрубевшие пальцы, тату на шее, глаза, которые сейчас были как чужие. Потом просто развернулась и вышла, не хлопнув дверью. А он продолжил крутить болты, будто ничего не произошло.       Он очищался.

***

      Утро в аптеке выдалось удивительно тёплым и лёгким — несмотря на пасмурное небо за окнами, внутри царила атмосфера уюта и почти детской радости. Стеллажи были аккуратно выровнены, над полками горели мягкие лампы, и в помещении витал тонкий запах ментола, конфет и свежих медикаментов.       Наён стояла за кассой, лениво перекатывая во рту клубничную карамельку и разглядывая экран терминала. Волосы были собраны в небрежный хвост, на губах играла полуулыбка. Изнутри её распирало — завтра она уходит в отпуск, пусть всего на неделю, но это всё равно казалось спасением. Перезагрузкой.       Из подсобки с чашкой кофе в руках появилась Соми — подруга и напарница, зевая и потягиваясь, как кошка.       — Ты такая счастливая, Наён, — с деланным раздражением протянула она. — Прям аж зло берёт.       — Не будь такой драматичной, — рассмеялась Наён, бросив на неё хитрый взгляд. — У тебя потом две недели отдыха, а у меня всего семь жалких дней.       — Всё равно! — Соми хмыкнула, ставя кружку на край стола и опираясь локтями о кассу. — Твоя довольная рожица мне не даёт сосредоточиться. Хочется то ли напасть на тебя, то ли заставить поделиться этим счастьем.       Наён закатила глаза, но улыбка с её лица не сходила. Её настроение действительно было лёгким, почти беззаботным — после долгих дней тревоги, тяжести и странных снов.       — Слушай, — вдруг сказала Соми, прищурив глаза и чуть склонив голову, — ты ведь реально изменилась. Светишься прям. Я давно не видела у тебя такой… настоящей улыбки.       Наён замерла на миг, не зная, как ответить. В груди что-то болезненно дрогнуло.       — Я сама в шоке, — призналась она тихо. — Но Хисон… он действительно изменился.       — Это всё тот случай, да? — Соми мягко наклонилась вперёд. — После того… удара?       Наён кивнула. Не хотелось вдаваться в подробности, но именно после той ночи — странной, пугающей, как будто разделившей жизнь на «до» и «после» — Хисон стал другим. Заботливым. Тихим. Почти прежним.       — Я не могу поверить в это, но… всё вернулось на свои места, — выдохнула она, неуверенно. — Или хотя бы кажется, что вернулось.       — Тогда я рада за тебя. Честно, — Соми коснулась её плеча. — Ты это заслужила, Наён. Спокойствие. Любовь. Всё.       — Спасибо, — пробормотала Наён, глядя в окно, где моросил редкий дождь. Она прижала руки к груди, словно пытаясь удержать это хрупкое ощущение безопасности.       — Эх, — вдруг мечтательно протянула Соми, вздохнув, — жаль, что я тогда не взяла номер у твоего горячего знакомого…       — Какого? — оторвалась от мыслей Наён.       — Ну того… — Соми прищурилась. — С тату на руке и глазами как уголь. Он же был с тобой в аптеке. Как он смотрел на тебя, как облизывался, я едва не растаяла.       Наён рассмеялась, но этот смех сразу дрогнул — откуда-то изнутри, словно поранился. В голове всплыла та встреча: их руки в машине. Как смотрел. Как молчал, но этим молчанием кричал что-то важное.       Чон Чонгук.       И с этой мыслью в груди больно кольнуло. Уже две недели с их ссоры. Он не писал. Не появлялся. Не звонил. Как будто стёрся. Как будто и не было той вспышки между ними, не было их ночного разговора, не было искры, заставившей её сердце стучать так, как не стучало уже давно.       — Эй, ты чего? — Соми нахмурилась. — Ты прямо побледнела.       — Всё нормально, — ответила Наён, слегка выдохнув. — Просто… он был ошибкой.       — Он?       — Да, — кивнула. — Ошибкой.       Но почему же тогда эта ошибка оставила такой след? — продолжила она про себя. Почему тянет к нему, будто он забрал часть её и теперь с этой пустотой внутри не дышится?       Она посмотрела на монитор кассы, как будто там могла найти ответ.       «Надеюсь, он в порядке,» — подумала Наён, не замечая, как пальцы невольно сжались в кулак.       Наён отпила глоток кофе, ароматный и слегка горьковатый, и медленно опустилась на стул у кассы. День только начинался, но внутри уже поселилась какая-то странная, колючая тишина. Соми ушла в кладовую, а в аптеке повисло спокойствие, наполненное звуками дождя за окном и редким писком сканера откуда-то из соседнего зала.       Пальцы, как по наитию, скользнули по экрану телефона. Разблокировка — и вот уже галерея. Она даже не думала, что снова вернётся туда. Не хотела. Не должна была. Но всё равно нажала. Открыла папку, спрятанную глубоко в другой папке «разное», которую в последнее время избегала.       Фотография.       Он стоял, прислонившись к машине, на фоне тусклого неона и закатного неба. Свет падал на его лицо как-то особенно — вырисовывая острые скулы, тонкие губы и тень под глазами, которая делала взгляд почти болезненно глубоким. Татуировки выглядывали из-под рукава чёрной футболки, словно были продолжением его мыслей, не выговоренных, не выстраданных. Волосы растрёпаны, как будто он только что снял шлем. Губы чуть приоткрыты, и на них застыла едва заметная ухмылка — та самая, которой он улыбался, когда молчал и смотрел сквозь тебя, будто знал о тебе больше, чем ты сама.       Он был невыносимо красив. Не аккуратно красив, как с рекламных щитов. А живой, настоящий, с примесью опасности и чего-то почти… волчьего. В нём была энергия — необузданная, густая, как дым, и притягательная до боли. И именно эта смесь сводила её с ума. И одновременно причиняла страдание.       Наён не заметила, как провела пальцем по экрану, будто могла коснуться его щеки. В груди что-то обожгло. Невыносимая, тупая тоска. Она ведь так старалась всё забыть. Убеждала себя, что это было мгновение, ошибка, вспышка в темноте. Но сердце… сердце помнило.       «Зачем ты смотришь на него снова?» — мысленно упрекнула она себя, убирая телефон, словно прячется от воспоминаний. Но слишком поздно. Его образ снова запечатлелся внутри.              Он снова был рядом. В её голове. В её груди.       Наён выдохнула и допила остывший кофе. Надо работать. Надо жить дальше. Но утро уже перестало быть лёгким.       Дверной колокольчик издевательски тихо звякнул, когда дверь аптеки открылась, впуская мягкий сквозняк и чей-то знакомый запах — неуловимую смесь древесного лосьона и освежителя из дешёвого такси. Наён подняла взгляд от журнала поставок, и уголки её губ тут же дрогнули в улыбке.       — Хисон! — позвала она чуть громче, чем следовало. Радость в голосе была настоящей.       Он, как всегда, появился с обаянием, нарочито небрежно поправляя воротник своей серой ветровки. Улыбка на его лице была лёгкой, дружелюбной, почти тёплой. И если бы кто-то смотрел со стороны — не заподозрил бы в ней фальши. Но в уголках глаз усталость, которую Наён не замечала. Или не хотела замечать.       — Наён-и, у меня отличная новость, — проговорил он, сделав пару шагов ближе к прилавку.       — Правда? — её глаза вспыхнули. — Какая?       — Врач сказал, что маме стало лучше. — Он чуть вздохнул, но не остановился. — Но теперь предстоит курс реабилитации. Её направляют в санаторий на месяц. Что-то вроде терапии и восстановления.       — О, боже, это же чудесно! — Наён аж прижала руки к груди от счастья. — Это же просто… это значит, она скоро совсем поправится, да?       Хисон кивнул, опустив взгляд на её руки. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — раздражение? утомление? — но он тут же сменил маску.       — Нужно всего немного… триста тысяч вон, — с почти виноватой улыбкой проговорил он. — На оплату процедур.       — Конечно! — без тени сомнения, почти восторженно ответила она, суетливо распахивая карман медицинского халата и вытаскивая кошелёк. — Мне как раз отпускные выдали.       Она аккуратно отсчитала деньги, вложив купюры в его протянутую ладонь с таким выражением, словно вручала подарок судьбе.       — Когда ты поедешь к ней?       — Уже сегодня вечером, — ответил он, бережно пряча деньги во внутренний карман куртки. — Вернусь завтра. Надо перевезти вещи, организовать всё на месте. Сама понимаешь, не рядом.       — Ну да, конечно. — Наён слегка опустила голову. — Передай ей привет от меня. Скажи, что я за неё переживаю.       — Обязательно. — Его голос стал мягким. Почти искренним. — Спасибо, Наён. Ты у меня самая лучшая.       Он наклонился, поцеловал её в висок — мимолётно, привычно — и, даже не дожидаясь ответа, пошёл к выходу.       Наён смотрела ему вслед, прижимая пальцы к щеке, словно хотела удержать тепло от его прикосновения. Её сердце наполнялось тихим светом — таким, который приходит, когда веришь, что всё налаживается.       А за дверью, уже на улице, Хисон не замедляя шаг, быстро набрал номер.       — Алло. Да, всё в силе. Деньги есть. Я подъеду к восьми, как договаривались. Ким там? Хорошо. И скажи крупье, чтобы не косячил. Сегодня надо подняться, понял? Всё, до встречи.       Он убрал телефон в карман и усмехнулся уголком губ. Наён снова поверила. И дала. А он — снова поедет на игру. Всё или ничего. Или долг простится… или с ним простятся.

***

      Ночь была тёмной, густой, как смола, пропитанная городским светом и запахом бензина. Чимин вывалился из машины, едва удерживая равновесие. Его пальцы скользили по холодному металлу двери, ноги заплетались, будто связанные невидимыми верёвками. Лицо пылало алкогольным жаром, глаза блестели мутным блеском — упрямым, глупым, опасным.       — Пацаны, гоним! — голос его хрипел, словно перетёртый песком. Он размахивал ключами, и они звякали, как кандалы.       Чонгук, стоя на коленях перед открытым капотом, резко поднял голову. Его руки были чёрными от масла, на лбу — потная полоса от случайно вытертой грязи. Он увидел Чимина пьяного, размахивающего руками, и внутри что-то ёкнуло: предчувствие беды.       Юнги, до этого копавшийся в багажнике, бросил гаечный ключ на землю. Металл звонко ударился об асфальт.       — Ты совсем ебанулся? — его голос был резким. — Ты даже стоять не можешь!       Чимин только засмеялся, неуклюже махнул рукой.       — Да ла-а-дно, я… я в норме!       Он потянулся к своей машине, но Чонгук вскочил, перехватил его за локоть.       — Если ты сядешь за руль — я тебе руки переломаю.       Глаза Чимина сузились, губы растянулись в пьяной ухмылке.       — Да ты заебал, Чонгук!       Рывок — и он вырвался. Дверь машины захлопнулась, двигатель взревел.       — Чимин!              Юнги выругался сквозь зубы, схватил ключи.       — Садимся. Быстро.       Чонгук прыгнул на пассажирское сиденье, сердце колотилось где-то в горле. Но было уже поздно. Шины взвыли, резина запахла горелым, и машина рванула вперёд, оставляя за собой шлейф пыли.              Машины начали быстро разгоняться по ночному городу, огни с уличных фонарей, яркие вывески и витрины быстро мелькали в окнах. Чимин мчался, как настоящий угонщик, с лёгким хихиканьем, оглядываясь назад на своих друзей.       — Он нас убьёт, блять… — Юнги вцепился в руль, костяшки побелели.       И вдруг — удар.       Грохот. Лязг.       Машина Чимина врезалась в мусорные баки, пластик треснул, железо скрипело, будто кричало от боли.       Чонгук вылетел из машины, ноги сами понесли его к месту аварии.       — Чимин!       Тот сидел, обхватив голову. Из-под пальцев сочилась кровь, алая, тёплая, уже заливающая бровь.       — Блять, неадекватный ты человек, Чимин! Какого хрена ты сел за руль в таком состоянии?! — Юнги хватает его за куртку, вытаскивает из машины.       Кровь течёт по лицу, но рана неглубокая.       — Сажай его в машину. Купим перекись и пластырь, я не собираюсь таскаться с ним по больницам.       Чимин бормочет что-то невнятное, но Юнги уже заталкивает его на заднее сиденье. Он достал салфетки, прижал ко лбу друга. Все трое влезли в машину Юнги, пока Чонгук быстро набрал на телефоне маячок для Намджуна, чтобы тот забрал машину Чимина. Ведь они знали, что с этим не шутят.       — Ты хоть немного понял, что натворил? — недовольно спросил Юнги, пока Чимин, сидя в машине, не мог остановиться от хихиканья.       — Да ладно, чё вы? Я жив! — сказал Чимин, пытаясь поднять настроение.       — Ты же с ума сошел! — продолжал возмущаться Юнги.       Он смотрел на дорогу, как на киноплёнку, которую крутит кто-то другой. На автомате вспомнил: эта аптека почти единственная рядом, круглосуточная. Ближе — нет. Выбора — нет.       И в этом было что-то жестокое. Сердце стянуло, как от боли. Пальцы сжались в кулак.       Только бы не она. Только бы не сегодня.       Он уже забыл её график. Он не хотел видеть её глаза. Не хотел снова встречаться с этим взглядом — спокойным, чужим. Как будто ничего не было. Как будто он — никто. Но именно туда они и ехали. Именно туда вела ночь, как по насмешке судьбы.       — Хён, посмотри в дверь, кто там на кассе. — просит Чонгук, тормозя у аптеки.       — Какая разница? — он удивляется, но уже открывает дверь, вытаскивая Чимина из машины за шкирку.       — Вдруг там она.       Юнги замолкает, понимающе кивает. Открывает дверь, заглядывает — и машет рукой: «Чисто».       Чонгук выдыхает. Но не от облегчения — от чего-то другого. Внутри — Соми. Дверной колокольчик заставляет её поднять голову. Соми с удивлением посмотрела на вошедших, но быстро приняла вид профессионала.       — Это вы! — воскликнула она. — Чонгук! Но Наён сегодня не на смене.       Чонгук постарался не смотреть на Соми слишком долго и, указав на Чимина, сказал спокойно:       — Не к ней, не переживай. Нам бы чем-то рану обработать, — сказал он, указывая на Чимина, который сидел в угрюмой позе на том самом стуле.       Чимин, конечно, не мог сидеть спокойно и не воспользоваться моментом, чтобы вякнуть что-то глупое.       — Да, куколка, я вот тут расквасил лоб, — засмеялся он, тыкая пальцем в свой лоб широко улыбаясь.       Соми, немного поморщившись, но все-таки сдержавшись, быстро выложила на прилавок антисептик, вату и пластырь. Чонгук не теряя времени, провёл карту через терминал и передал купленное Юнги, который уже готов был обработать рану.       — Эй, хён, я хочу, чтобы эта девушка меня спасла, а не ты, — подмигнул Чимин с улыбкой на губах.              Юнги, флегматично вздохнув, взял из рук Чона антисептик:       — Закрой рот, Чимин. Довольствуйся мной и моими нежными руками.       Чимин, не в силах остановиться, усмехнулся.       — Ты подружка Наён, да? Если бы я знал, что тут такие красавицы работают, я бы заезжал сюда чаще.       Соми ответила ему саркастически, но с улыбкой.       — Да, мы тут все такие. А я вижу, у вас привычка приходить к нам после того, как себя покалечите, — ответила она, поднимая брови.       Чонгук, всё это время молчавший, теперь нервно вздохнул. Он не хотел вмешиваться в разговор, но воспоминания о Наён снова нахлынули. Вопросы снова мучили его, но он сдержал себя.       — А Чонгук здесь частый гость?       — Чимин, я тебе сейчас ещё и в глаз дам, если ты не закроешь рот, — прошипел Чонгук, но всё равно с лёгкой усмешкой.       — А что такого? Просто спросил, — сказал он, играючи надувая губы.       Соми склонила голову и внимательно посмотрела на него, её глаза ярко сверкали.       — Был частым гостем. Спасался у Наён. — она загадочно улыбнулась. — А она и рада.       Чонгук инстинктивно напрягся. В его груди что-то сжалось. Не было сомнений: Соми что-то знает, и это знание не радовало его. Он невольно сжал кулаки, а в его глазах промелькнула тень боли.       — Рада? Ага, рада она со своим хмырём, — саркастически прошептал Чонгук, не выдержав. Его слова были пронизаны яркой обидой, которая проскользнула в его голос.       Чимин, казалось, не понимал всей тяжести ситуации и, как всегда, не мог удержаться от своей болтливости.       — Вам тоже не нравится Хисон? — Соми продолжила игриво, обводя взглядом парней.       Она бросила взгляд на Чонгука, потом на Чимина. Она явно почувствовала напряжение между ними. Она была удивлена тем, насколько всё стало остро, и её глаза заискрились вопросом.       — А кому понравится такой обманщик, ещё и зависимый? — выпалил Чимин, с его типичной беспечностью, даже не задумавшись о том, что сейчас говорил.       Юнги немедленно накинулся на него, злобно его толкнув:       — Ты что, совсем с ума сошел? — и слегка стукнул по затылку. Чонгук же бросил на Чимина убийственный взгляд.       Соми, не понимая услышанного, быстро обошла кассу и подошла ближе, чтобы разобраться в ситуации. Её лицо изменилось: она становилась всё более настороженной.       — Что ты сказал?! Что это значит — обманщик и зависимый? — её голос был резким, а слова как нож. Она явно не могла поверить в то, что происходит.       — Да он просто пьяный, перепутал, — пожал плечами Чонгук, пытаясь оправдаться.       Соми стояла на месте, её взгляд становился всё более твёрдым.       — Ну уж нет! — её тон был твёрд, как сталь, и она не собиралась отпускать ситуацию. — Либо вы мне всё рассказываете, либо я звоню Наён прямо сейчас!       Чонгук застыл, и в его голове пронеслось множество мыслей. Почему он так реагирует? Почему не хочет, чтобы Наён узнала? Он не знал, но из-за того, что услышал, что Соми собирается звонить, сердце сжалось.       — Нет, не надо, — сказал он тихо, его голос звучал холодно. Чонгук посмотрел на неё, его глаза пылали яростью и одновременно отчаянием. — Она не должна знать.       Соми не отступала и схватила его за куртку, её лицо было полным решимости.       — Я звоню.       Он резко подхватил её телефон, сбросив вызов. Не выдерживает, произносит с тяжёлым вздохом:       — Он обманывает её. Он врал о матери, о лечении… Он тратит её деньги в казино.       Соми вмиг замерла, её лицо побледнело. В груди всё сжалось, её горло перехватило, и она не могла выговорить ни слова. Шок, боль и негодование одновременно врезались в неё. Но больше всего её потрясла сама мысль, что Чонгук молчал.       — Я… я не могу поверить… — тихо прошептала она, её голос дрожал. — Ты молчал?! Как ты мог скрывать это?!       Чонгук закрыл глаза, и на его лице застыла тень боли. Он не знал, что сказать, потому что сам мучился от того, что не сказал ей правду. И теперь всё это вырывалось наружу.       — Это не моё дело. Это её жизнь. — его слова были тяжёлыми, как камень. Он хотел отстраниться, уйти от этой ситуации, не думать о том, что она будет чувствовать, когда узнает правду.       Соми, не в силах держать эмоции, почти что выкрикнула:       — Ты… ты просто козел! Ты катался с ней, развлекался, а она страдала! И ты молчал!       Это было как нож в сердце. Чонгук почувствовал, как его груди сжимается, как в нём прокидывается гнев. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но не нашёл нужных слов. Он чувствовал вину, но был не готов признаться в этом. Он ведь никогда не хотел, чтобы она страдала.       Соми, сжимающая телефон, продолжала:       — Она заслуживает правды! Она заслуживает счастья, любви! Я думала, ты нормальный! Я думала, она тебе… нравится.       Слова Соми ранили его. Он чувствовал в себе пустоту и обиду одновременно. Но он не был готов признаться в своих чувствах, тем более перед всеми. Гнев, который бушевал в его душе, едва удерживал его от того, чтобы не сдаться и не рассказать правду.       — Нравится, — тихо произнёс он, не глядя на неё. — Но вот только я ей — нет.       Это было как проклятие, произнесённое вслух. Он осознал это, и эта мысль его уничтожала.       — Скажи ей, — говорит Соми, когда он отдаёт телефон.       Всё в нём жгло, всё разрывалось, но он был готов уйти от этого всего. Чонгук развернулся, не желая оставаться здесь, среди воспоминаний о Наён. Ноги несли его прочь, прочь от этой боли. Он махнул парням на дверь, и те молча направились к выходу.       Вдруг из-за спины раздался голос Соми, который словно порвал воздух:       — Она разглядывала твою фотку на смене…       Чонгук замер, словно в тупом оцепенении. Всё внутри него замерло, и в груди как будто что-то оборвалось. Она… смотрела на него? Он не мог поверить, что эта мысль пришла в его голову. Она думает о нём? Страдает ли она, как и он?       Он обернулся, глаза, наполненные эмоциями, встретились с глазами Соми.       — Я расскажу, — произнёс он, почти беззвучно. Его голос звучал как приговор. И он пошёл к машине, как будто осознавая, что не сможет вернуться назад.       Соми стояла, глядя ему в спину. И, как это часто бывает, слова остались висеть в воздухе, а сердце тяжело билось в груди.