часть 11. Сломать, чтобы спасти

***

      Ночные улицы тянулись в бесконечную ленту света и тени, будто город растворялся в собственных отражениях. Фонари расчерчивали асфальт жёлтыми пятнами, скользили по капоту машины, мигали на лобовом стекле, залитом моросящим дождём. Редкие капли били по стеклу с лёгким стуком, будто сердце города билось где-то рядом — неровно, устало. Из приоткрытого окна тянуло влагой и запахом мокрой травы.       На заднем сиденье — тишина.       Чимин давно отключился, с лицом, прижавшимся к плечу Юнги, тихо посапывая, словно младший брат после бурной истерики. Юнги смотрел в окно с тем выражением, которое бывает у людей, видевших слишком много. Тёмный, сосредоточенный, почти неподвижный. Только пальцы постукивали по колену, выдавая тревогу, которую он держал глубоко внутри.       Чонгук молчал с самого выхода из аптеки.       Слова Соми, вылетевшие, как пощёчина, крутились в голове, не давая покоя.       «Она заслуживает правды. Счастья. Любви.»       Он крепче сжал руль. Должен ли он был рассказать Наён раньше?       Наверное, да.       Оградить её от этого лицемера, от обманов и зависимости, от разбитых обещаний.       А потом что? Забрать её себе?       Он усмехается сам себе. Идиот.       «Что это вообще? Влюблённость? Или просто жалость? Влечение?»       Он снова и снова перекидывает ответы в голове, как карты в пьяной игре. Нет, это не просто желание. Он не хотел её в постели — точнее, хотел, но не только. Он спал с Сонбёль, и при этом… не терял интереса к Наён.       Блять, в голове просто месиво.       Но она… она смотрела его фото. Смотрела. Значит, вспоминала. Значит, скучала. Он крепко зажмурил глаза. Слишком поздно, наверное.       За окном мелькнул знакомый поворот — дом Чимина. Чонгук вынырнул из мыслей, плавно притормозил у обочины. Машина лениво скользнула к бордюру, фары осветили мокрый подъезд. Пахло листвой и чем-то уставшим.       Юнги сам нарушил тишину:       — Я заночую с ним тут. А ты дуй на тачке к себе. Всё равно утром в гараже пересечёмся. Пригонишь.       Голос у него был глухой, севший от усталости. Он осторожно отодвинул голову Чимина от своего плеча, чуть прижал того к сиденью и вышел вслед за Чонгуком. Влажный воздух обволок их, как мягкое покрывало.       — Покурим? — спрашивает Чонгук, щёлкая зажигалкой.       — Давай.       Сигареты вспыхнули мягким светом, дым потянулся вверх, растворяясь в ночи. В городе было тихо, будто весь мир затаился перед бурей. Запах табака смешивался с ночной влагой. Дождь уже прошёл, оставив только отражения в лужах и сырую прохладу на асфальте.       — Что думаешь про слова этой рыжей? — Юнги выдохнул густое облако, не глядя на друга.       — Не знаю… — Чонгук шевельнул плечами. — Вся эта история — как затянувшаяся драка. Не понимаю, зачем она вообще появилась в моей жизни.       Юнги хмыкнул.       — Ну, тот, кто тебя с ней столкнул, явно не хотел тебе добра.       — Хотел моей гибели, скорее. — Чонгук пнул ногой мелкий камешек. — Но я расскажу ей. Всё. Чтобы спать спокойно. А дальше… похуй.       Юнги молча кивнул, докуривая.       — Главное — не натвори херни. В остальном — забей. Их проблемы — пусть сами и расхлёбывают.       — Ты прав.       Чонгук раздавил бычок подошвой, смахнув пепел с пальцев. Сигарета Юнги всё ещё тлела, но он оставил её за ухом и потянулся к дверной ручке.       — Ну, пойдём, морда.       Чимин едва шевельнулся, когда его поднимали — только пробормотал что-то бессвязное, хрипло, скомкано, как ребёнок во сне. Юнги закинул его на плечо, будто куклу, и кивнул Чонгуку.       — Держись. На связи.       Рука на мгновение сжала его ладонь — сухо, но крепко. Не прощание, нет. Просто — «мы рядом».       Чонгук смотрел, как они скрываются за дверью, потом развернулся, сел в машину. Салон наполнялся тишиной, невыносимо плотной. Глаза не хотели закрываться. Он знал — сна сегодня точно не будет. Завёл мотор, выруливая обратно на пустую улицу. На светофоре потянулся к навигатору, но не стал вводить адрес.       Он знал, куда едет.       Город уже почти вымер — ни машин, ни огоньков окон, только фонари, редкие, как воспоминания о детстве. На часах — 3:20. И всё же он ехал. Куда? В ад, наверное. Ад, замаскированный под казино с неоновой вывеской, где однажды узнал слишком много.       Он помнил адрес. Помнил запах дешёвого парфюма и перегара. Помнил, как стоял у стены и видел, как Хисон тратит, тратит деньги Наён, сидя у цветастого игрового автомата.       «Привезти Наён и показать это место?».       Глупо. Если его там не будет — она не поверит.       Надо знать точно. Когда он приходит. Когда проигрывает их общее будущее.       Как узнать? Не ясно. Но тормоза не жмёт. Руки рулят сами.       У входа — несколько машин, одна из них дорогая, с чёрными стёклами и номерами без цифр. Барон какой-то, не иначе. Заложил душу и сидит внутри с остальными мертвецами.       Чонгук паркуется чуть поодаль. Как в плохом фильме — натягивает капюшон, хватается за очки из бардачка Юнги. Очки слабые, больше аксессуар, но хоть что-то.       Он открывает дверь и сразу ловит гул. Неон внутри красный, как в венах, но свет тусклый. Всё построено на полумраке: будто здесь все играют не фишками, а жизнями. Воздух тяжёлый, приторный — будто клубника, алкоголь и страх. Женщины в платьях на грани приличия смеются слишком громко. Мужчины — или в костюмах, или в старых спортивках. Других тут нет.       Он идёт медленно, будто впитывая. В каждом углу — свои разговоры, сигареты, азарт. Здесь всё дрожит от напряжения, как струна перед тем, как её сорвут. Он останавливается в центре зала. Осматривается. Его глаза сканируют каждый угол. Хисона не видно.       — Кого ищешь, парень?       Голос с хрипотцой, грубый, прокуренный. Слева, от дивана и Чонгук поворачивает голову. Мужчина сидит уверенно, как будто кресло под ним выросло вместе с ним. Пальцы с кольцами, сигара с пеплом, который сыплется на ковёр.       — Ищу одного парня. Часто бывает здесь. В синих штанах, спортивных с двумя полосками. — Чонгук говорит спокойно. Ни капли эмоций. Только глаза бегают.       — Хисона, что ли? — мужчина усмехается, и голос у него как трещина на стекле. — Он что, и тебе должен?       Он хлопает по месту рядом.       — Садись, дружище. Не бойся.       Чонгук медлит. Но садится. Медленно, будто проверяя на прочность этот диван.       — Меня зовут Ким Вонсу. Хисон — мой главный должник. И знаешь, меня это огорчает. Если он и тебе должен — он совсем потерял тормоза. Как звать тебя, друг?       — Пак Юнги. — Чонгук автоматически коверкает имена друзей, чтобы не называть своё. Пальцы на коленях сжимаются от волнения. Ким не замечает.       — И сколько он тебе торчит?       — Не денег он мне должен. Гораздо больше.       — Так, так… — Ким выпускает дым через нос. — Ты заинтриговал меня. Что же он у тебя взял?       — Жизнь. Чужую. И придётся вернуть, очень скоро.       Ким прыскает смехом. Не громко, но с изюминкой. Ему явно по вкусу этот ответ.       — Ты хорош, Юнги. Я уважаю честность. Хисон — сука, конечно. Но убивать его тебе не советую. Должен он многим и никто тебе спасибо не скажет. В том числе я.       — Мне не надо его смерти. Нужно знать, когда он здесь будет.       — Завтра. Целый день. У него крупный долг, сто процентов захочет отбиться. Придёт как по графику. Только ты помни: в этом мире — или ты его, или он тебя. И ставки выше, чем кажутся.       Чонгук встаёт.       — Спасибо, Ким Вонсу.       — Бывай, парень. Надеюсь, ты найдёшь, что ищешь. Только не забывай — кто приходит в это место с сердцем, уходит без него.       Он идёт к выходу, не оборачиваясь. Двери хлопают за спиной. Улица встречает холодом и пустотой. Он срывает с себя очки, сжимает их в руке.       Завтра.       Он скажет Наён всё. Даже если она уйдёт. Даже если возненавидит. Он покажет ей правду.       А потом… пусть будет, что будет.

***

      Утро вползло в комнату лениво, почти кошачьей походкой. Свет был мягким, даже ласковым — сквозь тюль тянулись полосы золота, рассеиваясь на стенах и полу. Открытое окно наполняло комнату запахом весны — земли после ночной влаги, распустившихся деревьев и чего-то детского, невинного.       Наён лежала на спине, укрывшись пледом только по пояс. Тело будто отдыхало даже после сна. Голова ясная, глаза легко открылись — без будильника, без спешки. Просто — проснулась. И впервые за долгое время почувствовала: она дома.       Не в рабочем дне. Не в ожидании. Не в беготне. А дома — в себе. И так будет целую неделю.       Она потянулась, руки выпрямились над головой, пальцы лениво растопырились, хрустнули. Губы разъехались в улыбке. Сегодня наконец-то есть время на генеральную уборку.       Она уже представляла как кофе на плите шипел ароматом, и, натянув трикотажные домашние штаны и мягкий свитшот, босиком ступала по прохладному полу кухни. Пальцы ног инстинктивно сжались от лёгкой прохлады.       Ладони обняли кружку, когда она устроилась на стуле, подтянув ноги под себя. За окном бурлит жизнь. Во дворе играли дети.       Она наблюдала.       Жизнь казалась замедленной плёнкой — всё текло мягко, как мёд. Где-то между уборкой и глупыми танцами с веником, её взгляд упал на старую коробку под кроватью. Сердце еле заметно дрогнуло, когда пальцы подняли крышку.       Альбомы. Старые письма. Открытки.       Они с Хисоном. Студенчество. Первая поездка на море. Он в смешной рубашке, обнимающий её за плечи. Она — с заплетёнными косами, целует его в щёку, а на лице такое счастье, что оно казалось почти детским. Чистым.       Губы Наён дрогнули. Слеза, тяжёлая и теплая, коснулась подбородка.       Телефон вывел из забвения. Экран мигал именем Соми.       — Алло?       — Привет, Наён… Как ты? — голос Соми звучал странно, будто она что-то скрывала.       — Всё хорошо… Первый день отдыха, наконец-то. Уборка, ностальгия, сама понимаешь. Ещё думаю, печенье испечь.       — О… Печенье?       — Угу. Может, зайдёшь вечером? Посидим. Хисон уехал к маме, её в санаторий переводят.       — Я подумаю… Немного расклеилась после смены. Если полегчает — напишу.       — Жду. Целую.       Наён быстро сложила фотографии обратно в коробку, запихивая её под кровать.       Печенье. Шоколадное, тёплое, с хрустящей крошкой. От одной только мысли текли слюни. Она открыла браузер, прокручивала рецепты, пока не наткнулась на то самое. Фото на экране чуть ли не пахло карамелью.       Наён радостно побежала на кухню, предвкушая процесс готовки, а в следствии и поглощения этого печенья. Пальцы быстро проверили кухонные полки: мука — есть, масло — тоже. Яйца.       Но — нет шоколада. Ни какао. Ни плитки. Ничего.       — Придётся выйти… — тихо сказала она себе, устало вздохнув.       Наён переодеваться не стала. Домашние штаны, старая куртка на молнии, поверх на всё тот же свитшот. Волосы заплетены в низкий, немного небрежный пучок. На ногах — старые кроссовки. До магазина недалеко.       Выйдя из квартиры, она спускалась по лестнице, на автомате перебирая список покупок. В мыслях летали свежие фрукты, её любимая клубника, что-то солёное на перекус. Она машинально заглядывает в кошелёк, остановившись на последних ступенях. Пальцы шарят между сложенными купюрами, выискивая хоть какую-то подстраховку — мелочь, забытый чек, скрытую заначку. Но там всё те же несколько мятых тысяч, тихо лежащих на дне, будто и они знают, что просить от них больше нечего.       Она хмурится, убирает кошелёк обратно, опуская руки в карманы куртки. Тепло от пальцев не прогоняет холодную мысль, что прочно засела в голове с самого утра — денег почти нет. Почти — это даже слишком щедро. После того, как отпускные ушли Хисону «на помощь с переездом мамы», её собственный счёт обескровился. Как и она.       «Печенье, какао, может что-то к чаю…» — пробует мысленно прикинуть покупки, но каждое новое слово становится тяжёлым, как цена на ценнике.       Надо будет позвонить в садик…       Старая заведующая, может, и не откажет в подработке. Детей она всегда любила. Даже когда сама чувствовала себя ребёнком, уставшим быть взрослой. Отгоняя мысли о работе и возвращаясь к печенью, Наён с силой открывает дверь подъезда, бодро выходя на улицу.       Но тормозит сразу же.       Резко. Почти с отскоком.       На асфальте у подъезда стоял он.       Чонгук.       Прислонившись к машине, в скомканной чёрной куртке, с капюшоном, сигаретой в пальцах. Дым тянулся вверх, растворяясь в синем небе, а он смотрел куда-то поверх домов.       Как только она вышла — он повернул голову.       Глаза.       Он нашёл их сразу.       Наён замерла. Воздух в лёгких застыл, будто она вдохнула ледяную воду. Он сделал шаг. Сигарета полетела на асфальт и была раздавлена пяткой.       — Привет, Наён. — Голос знакомый, тёплый, будто с другой жизни.       — Ты… ты что здесь делаешь? — слова прошли сквозь страх.       — Жду тебя.       — Зачем?..       — Ты поедешь со мной. Есть кое-что, что ты должна увидеть.       — Нет. Я никуда не поеду — она сделала шаг, пытаясь обойти его, но врезалась в широкую грудь, преградившую дорогу к отступлению.       — Я стоял тут с трёх часов дня. Просто так уйдёшь?       — Я не заставляла тебя стоять, Чонгук. Уезжай.       — Полчаса, Наён. Всего полчаса, пожалуйста.       Она колебалась. Глаза бегали по его лицу — тусклому, уставшему, но всё такому же… настоящему. Она снова попадёт в его плен.       «Если я сяду в эту машину… если позволю себе хоть шаг ближе — всё начнётся снова.»       Её к нему будто тянет. Без причины, без объяснений. Как будто внутренний магнит, против которого она не может бороться. И это пугает.       Я не понимаю, почему… Почему он снова будто притягивает меня к себе…       И вот оно — это знакомое чувство, когда рядом с ним дышится иначе. Мягче. Глубже. Опаснее. Она не может себе этого позволить этого чувства, не может предавать Хисона. Не сейчас.       — Чонгук, нет… я не хочу никуда ехать. Уходи. Пожалуйста.       Она делает ещё шаг назад, но он не отступает.       — Прошу тебя. Я должен тебе кое-что показать.       — Нет! — резко, с отчаянием. — Я никуда с тобой не поеду. Что бы там ни было — это не моё дело. Всё!       Он видит, как она начинает дрожать. Не от холода — от злости.       — Я просто прошу тебя… доверься мне.       — Я не хочу. Я всё сказала. Почему ты снова появляешься в моей жизни? — Наён вспыхивает, голос надрывается.       И тогда Чонгук подходит ближе. Хватает её за запястье — твёрдо, но не больно. Она пытается вырваться.       — Эй, ты чего, отпусти!       Он молчит. Разворачивает её к машине, открывает переднюю дверь и решительно сажает её внутрь. Дверь захлопывается, и она, ошарашенная, оказывается в капкане его воли.       — Ты с ума сошёл?! — Наён в панике дёргает ручку, но он уже блокирует дверь с водительской стороны.       Он садится рядом. Рука на руле, другая дрожит на коленях. Несколько секунд — только их дыхание и удары сердца.       — Ты такая упрямая, — тихо говорит он.       Наён надула губы, отвернувшись к окну, но взгляда не удержала — скользнула по лицу Чонгука. Он был напряжён, сосредоточен. Ни намёка на привычную ухмылку, на лёгкость в голосе. В его глазах жило что-то тяжёлое, почти болезненное.       — Куда мы едем? — спросила она, чуть тише, чем собиралась.       — Увидишь, — коротко бросил он, не отрывая взгляда от дороги.       Тишина между ними растянулась, обострив каждый шорох, каждый вздох. Наён снова повернулась к нему, изучая его боковым зрением. Челюсть сжата, пальцы крепко обвивают руль, на виске дрожит жилка. Он явно что-то прокручивает в голове, будто мысленно уже проигрывает то, что вот-вот должно произойти.       И это… это состояние пугало.       Почему он такой серьёзный?.. Что он собирается показать?       Тревожность медленно расползалась по телу, как холодная вода по коже. Она выпрямилась в кресле, сжав руки на коленях. Он никогда не был таким. Именно это и заставило её замолчать.

***

      Когда машина свернула с главной улицы и медленно покатилась по узкому переулку, Наён почувствовала, как её плечи невольно напряглись. За окнами мелькали неоновые огни и полуразрушенные фасады старых зданий. Всё здесь казалось чужим, будто вырезанным из другого мира, в котором ей точно не место.       Они остановились у неприметного серого строения, без окон, с вывеской «Открыто», мерцающей, словно рана на бетонной коже города. От здания веяло чем-то липким, грязным, и всё её нутро тут же сжалось.       Наён нахмурилась. Что это за место?       Чонгук вышел первым, обошёл, открыл ей дверь.       — Пожалуйста… доверься.       Нога неуверенно коснулась асфальта. Холод бетонной земли пробрал до самой груди. Девушка обвела здание взглядом, сердце стучало чаще обычного. Это место ей не нравилось: ни внешний вид, ни тот странный запах, что тянулся откуда-то из-за дверей — смесь табака, пыли и чего-то почти сладкого.       — Чонгук… — её голос звучал неуверенно, с тихой дрожью. — Что это за здание?       Он молча кивнул в сторону входа. Лицо его оставалось всё таким же тяжёлым, хмурым.       Всё внутри сжималось, как перед падением.       Шум. Запах алкоголя, сигарет и дешёвых духов. Тяжёлый воздух. Цветные лампы. Люди. Как только дверь со скрипом распахнулась, Наён будто шагнула в другой мир — чужой, вязкий, слишком громкий.       Тусклый свет струился сверху янтарными потоками, подсвечивая клубы дыма, зависшие в воздухе. Казалось, сама пыль здесь была золотистой от сигарет. Пространство гудело — не от громкой музыки, а от глухого гула голосов, сухого лязга фишек и резкого, металлического звона игровых автоматов. Это не было весельем — скорее, напряжённой лихорадкой.       На диванах полулежали мужчины в дорогих костюмах, обнимая девушек в миниатюрных платьях. В глаза никто не смотрел, здесь вообще не смотрели — только искали, выигрывали, тратили.       Чонгук шагал вперёд, не говоря ни слова. Наён шла рядом, она чувствовала себя чужой здесь, слишком живой, слишком настоящей — в этом мире фальши и сделок. Каждый шаг внутрь отзывался дрожью в коленях, но она продолжала идти — потому что Чонгук не останавливался. И потому что что-то в его шаге, в его сжатых челюстях, подсказывало: сейчас всё изменится. Внезапно он остановился.       — Что мы тут делаем?..       Он ничего не сказал. Только указал пальцем куда-то в сторону:       — Смотри.       Сначала её взгляд рассеянно метался по залу, пытаясь найти хоть что-то знакомое в этом блестящем хаосе. Руки сжимались в кулаки, сердце стучало в горле. Наён повернула голову в направлении пальца Чонгука — и вдруг застыла.       Там, за тяжёлым покерным столом, освещённым жёлтым светом из лампы под потолком, сидел он.       Хисон.       Тот самый силуэт, знакомый до боли. Те же повадки — лениво откинулся назад, одной рукой обнимая девушку, а другой крутя фишку между пальцами. Белая толстовка, родинка у уха, движения — до отвращения знакомые. Но всё это — уже не о ней. Не рядом с ней. И не ради неё.       На его коленях блондинка — нарочито красивая, яркая, вызывающая. Она засмеялась, обняла его за шею и, не стесняясь публики, прижалась к его губам долгим, плотным, жадным поцелуем. А он не отстранился. Он отвечал ей. Так, будто в этом было что-то личное, постоянное. Будто это нормально.       Наён перестаёт дышать.       Воздух не поступал в лёгкие. В голове вспыхнула белая пустота, как будто кто-то выдернул вилку из её сознания. Мозг отчаянно пытался собрать кусочки внятных мыслей, но вместо этого к ней пришли его слова:       «Я к маме. Помочь с вещами. Перевозим в санаторий…»       Он лгал. Хладнокровно. Спокойно. Глядя ей в глаза.       Её тело задрожало. Она не сразу поняла, что это не просто ужас — это была боль. Та, что пронзает до костей. В груди что-то резко сжалось, как будто изнутри вырвали сердце, скомкали, растоптали.       Губы задрожали. Горло стянуло спазмом. Она сдавленно вдохнула, прикрыв рот рукой, чтобы не закричать. Слёзы, горячие и обжигающие, подступили к глазам — но ещё не упали. Ещё держалась. Стояла. Смотрела.       И не могла отвести взгляд.       Это был не просто поцелуй. Это был приговор.       Всей её любви. Всем тем ночам, что она не спала, переживая за него. Всем деньгам, что она отдавала. Всем надеждам, что он изменится.       Нет. Он не менялся. Он просто жил другой жизнью, где ей не было места.       Наён почувствовала, как всё внутри сжимается до острого комка. Ужас. Отвращение. Гнев. Бессилие.       И в этом море боли — голос. Тихий, мужской. Настоящий. Чонгук. Он что-то сказал, но она уже не слышала.       Мир рухнул. Всё рухнуло.       И только одна мысль гремела в голове, будто похоронный колокол:       «Он предал меня.»       Внутри — пустота, на дне которой бьется предательство. Оно хохочет. Оно лижет раны солью. Оно впивается в неё, разрывая на части.       — Наён, — голос Чонгука рядом, будто из-под воды. Он хватает её за руку, ведёт прочь, вырывая из этого круга ада.       А она идёт, спотыкаясь. Уже плачет, захлёбывается. Даже не может понять, где она. Только боль. Только тьма.       Улица встретила их тишиной, нарушаемой лишь отдалённым гулом машин и шумом ветра. Дождь начинал моросить, мелкий, едва ощутимый. Он впивался в кожу, будто острые иглы, но Наён почти не ощущала холода. Её пальцы дрожали, губы побелели, взгляд расфокусировался, как у человека, внезапно оказавшегося в ином, страшном мире. Она всё ещё не верила, что это произошло. Не могла поверить. Не хотела.       Чонгук стоял рядом, не смея прикоснуться первым, но когда её дыхание сорвалось на резкий, судорожный вздох, как вскрик без звука, он резко шагнул к ней, заключая в объятия. Его руки обвили её хрупкое тело, прижимая к себе, будто он пытался заткнуть своей грудью тот ураган, который рвал её изнутри. Он гладил её по голове, шептал успокаивающие слова, сам не осознавая, что именно говорит. Лишь бы она не падала. Лишь бы не развалилась.       Но она уже разваливалась.       — Отпусти… — прохрипела Наён сквозь слёзы, дергаясь, пытаясь вырваться, — Отпусти, Чонгук!       Он позволил ей отойти, хотя всё внутри кричало — «нет». Её ноги подкосились, как у раненого зверя, и она осела на землю, прямо перед машиной. Колени ударились о мокрый асфальт, но боли она не почувствовала. Только в груди — едкую, разрывающую.       — Почему?! — выдохнула она, хватаясь за собственные волосы, — За что он так со мной?!..       Слова выходили неосознанно, сквозь рыдания. Слова были для неё самой, для воздуха, который она тщетно пыталась вдохнуть. В груди всё сжалось, дыхание стало рваным. Перед глазами мелькали образы: Хисон в её кухне, Хисон в обнимку с ней на диване, Хисон, уговаривающий взять подработку, говоря, что им нужны деньги. А теперь он там, в казино, с ней. С другой. С чужой.       Её любовь растворилась. Протухла. Стала грязью под каблуками.       Чонгук упал на колени рядом, коснулся её лица, но отдернул руку, увидев её стеклянный взгляд. Он не знал, как облегчить эту боль, не имел права. Но он не мог оставить её здесь, под дождём, разбитую.       — Наён… мне очень жаль, — выговорил он с трудом, голос дрожал. — Я не мог молчать больше.       Она всхлипнула, уткнувшись лицом в его мокрую куртку, вцепилась в воротник, как утопающий. Слёзы обжигали кожу, сливаясь с каплями дождя, который к тому моменту уже стал сильнее. Небо будто плакало вместе с ней.       Чонгук обнял её крепче, закрывая собой от порывов ветра, от чужого взгляда, от мира, который вдруг стал слишком жестоким.       — Надо встать… ты промокнешь, — прошептал он, поднимая её за талию. Она не сопротивлялась, просто обмякла, прижимаясь ближе, потому что стоять было невыносимо тяжело.       — Ты… давно знал? — прохрипела она, едва держась на ногах.       — С того дня, как ты обработала мне руку, — голос его сорвался на сухой хрип, полный горечи. — Тогда всё и началось. Я пошёл за ним. Сам не знаю зачем…       — Почему ты не сказал?! Почему не сказал сразу?! — Наён сорвалась. Удары кулаков по его груди были слабыми, едва ощутимыми, но в них — вся ярость предательства.       Он держал её крепко, сдерживая её порывы злости. Принимал её удары.       — Потому что боялся… — он опустил голову, касаясь своим лбом её, — я никто для тебя, Наён. Я был уверен, что ты не захочешь слышать.       Слёзы почти застилали его глаза. Он, взрослый мужчина, стоял, сдерживаясь из последних сил вместе с ней.       Он обнимал, стоял в ливне стеной, промокший до нитки, сливаясь с серым асфальтом, с шумом дождя, с тишиной улицы. Мир будто исчез вокруг. Остались только двое. Один — разбитый. Второй — держит из последних сил.       Он приподнял её подбородок, большим пальцем смахивая каплю с её щеки, которую невозможно было отличить от дождя. Голос его стал мягким, почти не слышным:       — Надо ехать. Нам нельзя оставаться здесь.       Он аккуратно открыл перед ней дверцу машины, усадил, закрыл. Сам сел за руль. Молча включил печку на максимум, наблюдая, как пар оседает на стекле. Руки дрожали.       Юнги его прикончит. И за мокрые сиденья. И за то, что не вернул тачку. Но сейчас — плевать. Всё, что имело значение — сидело рядом, разбитое, хрупкое, как фарфор. И он должен был хотя бы попытаться склеить то, что разрушилось.       — Отвези меня домой, — её голос был пустой, лишённый жизни.       — Я заеду в гараж, поменяем машину. Юнги убьёт, если не верну. Это рядом с твоим домом, честно, — он повернулся к ней, моля о понимании.       Она больше не спорила. Смотрела в окно. Безжизненно.       А внутри — продолжала медленно, мучительно умирать.

***

      Дорога до гаража казалась бесконечной. Монотонный шум стеклоочистителей заглушал тишину в салоне, но не в голове Наён. Там всё кричало. Всё горело. Улицы за окном плыли в водяных разводах, словно картинка, которую кто-то стирает мокрой тряпкой. Машины, магазины, вывески — казались такими знакомыми, родными, а теперь будто из другого мира. Из того, в котором она ещё не знала, что всё разрушится.       Она узнавала каждый поворот, каждый перекрёсток. Когда мимо промелькнул старый магазин электроники, её сердце сжалось — ещё чуть-чуть, и она будет совсем рядом с домом. И с тем, что раньше было её жизнью. Но вместо уюта, подъездного света и тишины — перед ней вдруг возникла крашеная железная дверь гаража, исписанная граффити, яркими, как крик. В каплях дождя они сияли, будто неоновая боль.       Чонгук затормозил.       — Я мигом, — бросил он коротко, и прежде чем она успела что-то сказать, уже выбежал из машины.       Наён даже не пыталась следить за ним взглядом. Смотрела в пространство, пока не услышала щелчок замка и низкий металлический скрежет, когда ворота медленно поднимались, обнажая внутренности гаража.       Через пару секунд он снова сел за руль, и машина плавно въехала внутрь, покорно занимая своё место. Рядом — вишнёвая ламборгини, его личная. Яркая, дерзкая, как и он сам.       Не дожидаясь жеста или слова, она открыла дверь и вышла, чувствуя, как лёгкие штаны прилипают к телу, холодные, почти ледяные. Сердце стучало глухо, будто его кто-то сжимал изнутри. Она хотела слов. Хотела, чтобы он сказал хоть что-то. Потому что сама она была не в силах ни говорить, ни думать.       Молчание. Только шум дождя, гулкий, как пустота.       — Давай, снимай куртку, — наконец заговорил Чонгук, направляясь к своей машине.       Он открыл дверь в салон, вытащил оттуда объёмную, немного потёртую от времени, но всё ещё тёплую куртку. Ту самую — счастливую. Он никогда не ездил без неё. Её знали все в компании.       Наён повиновалась. Руки двигались автоматически. Она сняла свою мокрую куртку, чувствуя, как ткань тяжело соскальзывает с плеч, оставляя после себя только липкий холод. И почти сразу — тепло. Куртка Чонгука мягко легла ей на плечи. Он сам осторожно накинул её, будто укрывая не только от холода, но и от этой боли. Не торопясь, он обошёл её, взгляд на секунду задержался на её лице, и застегнул молнию, проводя пальцами вдоль ткани. Аккуратно. Почти трепетно.       — Согреешься хоть немного, — выдохнул он.       И в этот момент в нос ударил знакомый запах. Цитрусовый, свежий, обволакивающий. Такой… родной. Так пах он. Его объятия. Внутри Наён всё содрогнулось. Ей захотелось спрятаться в этом запахе, исчезнуть, раствориться, забыться. Но мысли не отпускали. Ни на секунду.       Она молча пошла к машине. Села в тёплое кожаное сиденье. Тело дрожало, но уже не от холода. А Чонгука в этот момент разрывало. Внутри, глубоко, безмолвно. Он смотрел на неё, сидящую в его машине, в его куртке, с мёртвым взглядом и мокрыми ресницами.       И всё, что он чувствовал — это беспомощность.       Страшную, давящую, как бетонная плита.       Он вёл машину медленно, стараясь не трясти — и без того измученную, мокрую, разбитую. В салоне царила тишина, нарушаемая только глухим стуком дождя по крыше и размеренным дыханием Наён. Её глаза медленно слипались — усталость взяла верх. Лицо побледнело, губы слегка подрагивали. Чонгук краем глаза смотрел на неё, раз за разом возвращая взгляд на дорогу, но в груди всё ныло.       Сердце разрывалось.       Он знал: сейчас она как фарфоровая чашка — тронута, потрескалась, но ещё не рассыпалась. Он боялся — а что, если это был последний удар? Хватит ли ей сил разорвать этот страшный узел? Сказать прощай человеку, за которого цеплялась из последних сил?       Оставит ли она Хисона?       Не вернётся ли, когда боль утихнет?       Он не знал. И это сводило с ума.       Он хотел задать ей тысячу вопросов. Но сейчас не время. Не место. Сейчас она просто должна быть в безопасности. И он молился про себя, чтобы ни одно из этих переживаний не оказалось правдой. Чтобы Хисон не сделал ей ещё больнее. Чтобы она выбралась. Сама. Или с ним.

***

      Он осторожно коснулся её плеча, почти боясь разрушить тот хрупкий покой, в который она погрузилась во сне. Пальцы слегка дрожали. Она вздрогнула, дыхание сбилось, и распахнула глаза. Взгляд был стеклянный, как будто её вытащили из глубокой воды, в которой она утопала.       Сквозь мутное стекло машины она увидела знакомый подъезд, мокрый асфальт, блестящий после дождя. Всё выглядело таким же, как утром… и одновременно абсолютно другим. Она жила здесь вчера. Но сегодня — уже не здесь. Не в этой жизни.       — Мы приехали, — мягко сказал Чонгук, почти шёпотом.       Он не успел ничего добавить — она резко дёрнула рукой, отстегнулась и вышла из машины. Хлопок двери отозвался в его груди, как выстрел. Чонгук не думал — выбежал следом, быстро догнал её шаги, окликнул.       — Наён, подожди! — Он осторожно схватил её за руку, но она тут же вырвалась. — Я… Я могу остаться с тобой сегодня. Вдруг…       — Вдруг что? — она развернулась так резко, что в её голосе кольнуло. Он был не гневный — нет. Он был мёртвый. Леденящий.       — Вдруг он… навредит тебе, — выдохнул Чонгук, боясь произнести это вслух, боясь, что это правда.       — Навредит? — она усмехнулась без смеха. Её губы дрогнули, в глазах вспыхнуло что-то обжигающее. — Куда больше? Он уже навредил.       Она смотрела на него, будто в последний раз. Как на гостя в своей жизни, который задержался слишком надолго.       — Спасибо, что открыл глаза, — прошептала она. — На этом всё.       — Всё? — Его голос сломался. Он сделал шаг ближе, почти моля. — Наён… Пожалуйста… хотя бы скажи мне, что я…       Но она не дала договорить. Развернулась, оставляя его с распахнутыми ладонями, с душой наизнанку.       — Оставь меня в покое, Чонгук.       И пошла. Медленно, как человек, у которого больше нет ни сил, ни желания идти, но идти всё равно приходится. Он стоял под подъездом, один, мокрый от остаточных капель с деревьев, с глухой болью в груди. Смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась.       И понял: гораздо больнее не тогда, когда теряешь.       А тогда, когда тебя просят уйти.