часть 12. Я теперь...новая?
17 мая 2025, 13:49***
Квартира встретила её тишиной — глухой, гнетущей, словно затаившейся перед бурей. Наён вошла на цыпочках, будто боялась потревожить тени собственных воспоминаний. Захлопнула за собой дверь и даже не включила свет — темнота была куда уместнее света в её пустоте. Куртка соскальзывает с плеч прямо в прихожей, мокрая одежда тянет вниз, как напоминание о том, что случилось всего час назад. Она идёт, будто во сне, в спальню, где всё ещё пахнет им — его парфюмом, его шампунем, его предательством. Наён остаётся в одном белье. Странно — оно сухое, как будто тело и не попало под ливень, но душа её — вымокшая до нитки. Она накидывает домашние штаны и размашистую футболку, ту самую, в которой когда-то смотрела с ним фильмы, и едва пальцами касается мокрого пучка — тот почти высох, но спутанные пряди мешают дышать. Как и всё вокруг. Взгляд цепляется за полку. Фотографии в рамках. Улыбки. Их объятия. Счастливые мгновения, которые теперь кажутся фарсом. Его одежда, его часы. Мелочи, что когда-то были теплом, теперь режут глаза. А потом — игрушка. Глупый плюшевый медведь, подаренный на годовщину. Она смотрит на него, и ком в горле поднимается вновь. Словно что-то внутри щёлкает. Треск. И это не просто звук, это чувство. В одну секунду сердце снова бьёт, но уже от ярости. Наён срывается с места, подбегает к шкафу, вытаскивает два чемодана — свой, и его. Её движения резкие, злые, наполненные злостью, которую она так долго прятала под кожей. Футболки, рубашки, его старый спортивный костюм, носки, шапки — всё летит в бездну чемоданной пасти. Она выдирает одежду с вешалок, не заботясь ни о порядке, ни о ценности. На тумбе — фото в серебряной рамке. Её любимое. Там он смотрит на неё, как будто с любовью. Это было ложью. С хрустом рамка летит на пол, разлетаясь в десятки осколков. За ней — вторая, третья. Все воспоминания разбиваются вместе со стеклом. Она ничего не жалеет. Он тоже не пожалел. Каждое движение отдаётся дрожью. Она хочет очистить пространство от него. Удалить. Как вирус. Как боль. Как любовь. Наён выходит из спальни с тяжёлым дыханием, будто каждый шаг ей приходится вырывать из-под ног. Злость, уже знакомая, горячая, будто лава, снова охватывает изнутри. В груди горит, будто воздух стал огнём. Она бросается к стеллажу в гостиной — ещё фотографии. Альбомы. Пожелтевшие билеты в кино. Валентинка, подписанная неровным почерком. Всё это — фикция. Иллюзия любви, в которую она верила с такой самоотдачей. Она достаёт альбомы с полки, один за другим. Разгребает шкаф, находит старую коробку — там даже засушенная веточка сирени, он однажды сорвал её на прогулке. Тогда это было мило. Сейчас — омерзительно. — Пустышка, — шепчет она почти с ненавистью, вслух, сама себе. Пакет появляется будто из ниоткуда, мусорный, серый. В него летит всё: альбомы, открытки, плюшевая ерунда, фоторамки, засушенные цветы, записки, даже его забытый дезодорант — всё, что хоть на миг ассоциируется с ним. Когда класть уже нечего — всё, что можно было выдрать из своей жизни, теперь в пакете — Наён падает на диван, обессиленная. Голова откидывается назад, взгляд цепляется за потолок. Он пустой, как и всё вокруг. Слова, его слова начинают звучать в голове. Как эхо. «Маме нужны лекарства.» «Маму срочно оперируют.» «Мама просила купить продуктов.» Каждая фраза — как нож в спину. Острые, пропитанные ложью. Она ведь верила. Не просто слушала, а верила. Бежала в аптеку, одалживала деньги, работала больше, только чтобы облегчить его боль. Боль, которой не было. — Как ты мог… — хрипло вырывается из её груди. Отвращение. Не просто злость — мерзкое, липкое чувство, как будто она вымазана в предательстве с ног до головы. Она резко поднимается. Пакет — в сторону. Подходит к чемоданам. Один — тот, что с фото, с мелочами, с воспоминаниями, с прошлым — полетит в мусор. Второй — с одеждой — она отдаст ему. Пусть сам разберётся с тем, что осталось. Она подводит оба чемодана к двери, хватает пакет, и взгляд случайно цепляется за куртку, лежащую на полу. Его куртка. Та самая, счастливая, с ароматом цитрусов. Она поднимает её, как будто это вещь священная. Вдыхает. Запах — Чонгук. Его тепло. Его забота. Не предательство, нет — щит. И вдруг в груди сжимается — вина. Жгучая, тяжёлая. Он хотел ей помочь. Он вывел её из болота лжи, а она… она оттолкнула его, будто он был частью всей этой лжи. — Прости, — одними губами, едва слышно. Наён прижимает куртку к груди, словно это амулет. Затем резко накидывает её, застёгивая на ходу. С плеч сходит усталость. Осталась только решимость. Хватает чемодан, пакет, выходит, не оглядываясь. Дверь хлопает, остаётся открытой. Всё неважно. Ноги идут быстро, уверенно. Улица пустынна. Лишь шум проезжающих машин где-то вдали, да редкие капли воды, что капают с крыши. Вот он, мусорный бак. Стальной, холодный. Место её прощания. Наён останавливается. В груди снова всё дрожит. Это не просто мусор. Это прошлое. Её любовь. Её доверие. Её годы. Руки дрожат. Но она справляется. Один толчок — чемодан падает в гулком стуке. Второй — пакет летит следом. Наён делает шаг назад. Не плачет. Просто стоит, смотрит. Как на похороны без гроба. Просто контейнер, полный былой любви. И вдруг всё становится тихо. Очень. До жуткой пустоты. Она сделала это. Освободила себя. Только сердце пока ещё не догнало. Ночь тянулась бесконечно. Навязчивая дрожь не отпускала тело, даже когда под утро комнату наполнил тусклый, блеклый свет рассвета. Слёзы давно высохли, но тревога, гнездившаяся внутри, только усиливалась. Наён то засыпала на пару минут, то снова вскакивала, будто в коме между сном и реальностью. Она выжидала. Считала секунды. Думала, что скажет. Но все слова, так тщательно собранные в голове, растаяли в одну секунду, когда она услышала скрежет ключей в замке. Щелчок. Скрип двери. Лёгкий сквозняк — и он вошёл. Хисон. Уставший, будто бы, но даже не переодевшийся. Те же штаны, та же куртка, тот же запах чужих мест, чужих губ. Он улыбается. Той самой фальшивой, вымученной улыбкой, что раньше могла её обмануть. Но не сейчас. — Привет, Наён-и. Чего так рано проснулась? — голос обыденный, будто он вернулся с работы, а не с чьих-то поцелуев. Он подходит, но вдруг останавливается, заметив чемодан у двери. — А почему мой чемодан здесь? Наён стоит перед ним, как статуя. Каменное лицо, сжавшиеся пальцы, в глазах ничего, кроме внутреннего холода. — Ты поедешь к маме, — её голос хрипит, будто проржавевшая дверь, словно она не произносила слов веками. Хисон хмурится. — Не понимаю, о чём ты… Я только что от неё. — А мне казалось, ты был в казино… — Наён делает паузу. — Отдыхал. Целовался. Слово «целовался» звучит как выстрел. Его лицо белеет, зрачки расширяются, и он будто замирает. Всё в нём обнажается — испуг, растерянность, попытка что-то скрыть. Он открывает рот, но слишком поздно — она видела достаточно. — О… о чём ты, милая?.. Какое казино? Я… Я был у мамы, — он спешит, лепит оправдания вслепую, даже не успев продумать их. — Прекрати врать! — голос Наён срывается на крик, хриплый, натянутый, на грани истерики, — Я всё знаю, Хисон! Видела тебя. Видела, как ты обнимал её, как целовал. — Она делает шаг вперёд. — И как ты врал мне, снова и снова. Про мать. Про операции. Про… всё. Он начинает говорить, лепетать, подходить ближе. — Я… это… это было не так… я был пьян, я не знал, она первая, я… — он тянет к ней руки, — дай мне объясниться, Наён-и, пожалуйста… Наён отступает назад и резко указывает на дверь: — Забирай вещи. Уходи. Сейчас. — Нет, подожди… я люблю тебя… — голос его дрожит, и он будто впервые осознаёт, что теряет всё. Он опускается на колени, хватает её за руки. — Прошу… Это ошибка, просто одна ошибка… Я был подавлен… Я испугался, я не хотел тебя терять… Я дурак, ты же знаешь… дай мне шанс… Наён смотрит на него сверху вниз. Без жалости. Без сочувствия. — Ты уже всё потерял. Она выдёргивает руки и кивает в сторону чемодана. — Там всё твоё. Можешь идти. Если ты сам не откроешь дверь — я вызову полицию. Молчание. Долгое, тяжёлое. Хисон понимает: она больше не та Наён, которую можно было обмануть. Он медленно поднимается, всё ещё с надеждой в глазах. Но она не дрогнет. Не сейчас. Он берёт чемодан, долго смотрит на неё — как на жизнь, которую сам уничтожил. Потом поворачивается и, не сказав ни слова, выходит за дверь. Щелчок замка — и тишина. Наён делает шаг назад и выдыхает. Глубоко, надрывно, слёзы подступают снова. Это конец.***
В гараже пахло маслом, железом и вчерашним виски. Сквозь мутное стекло окна пробивался утренний свет, и вместе с ним — звук смеха, гул голосов. Чонгук дёрнулся, просыпаясь, будто выныривая из вязкой тьмы. Спина отозвалась глухой болью — диван, на котором он спал, совсем не прощал ни вечеров, ни сожалений. Шею будто зажало в тисках. Он едва шевельнулся, когда услышал удивлённый возглас: — Ох нихрена себе! Ты что здесь делаешь? — Чимин, войдя с кофе в руках, застыл, уставившись на растрёпанного друга. — Сплю, — коротко буркнул Чонгук, прикрывая рукой глаза. Голова будто трескалась от похмелья, и голос звучал слабо, чуждо. Вслед за Чимином в гараж вошёл Намджун. Он сразу заметил пустую бутылку под столом и усталость в лице Чонгука. — Ты один здесь пил? Что стряслось, дружище? — голос у него был тише, внимательнее. — Ты с Юнги поругался? — подхватил Чимин. — Забей, он вчера, конечно, орал, что ты не пригнал тачку, но уже остыл. Сегодня вообще смеялся весь день, как с цепи сорвался. — Не в Юнги дело, — Чонгук медленно сел, сжимая голову руками, — я… я рассказал Наён всё. О её… «парне». Тишина на мгновение повисла в воздухе, пока Чимин не выдал: — Да ну нахуй?! И как оно? Давай, рассказывай! Чонгук смотрел перед собой, будто всё ещё видел Наён — мокрую, разбитую, дрожащую в его объятиях. — Я отвёз её в казино. Он там был. Обнимал какую-то шлюху. Целовал. Прям у неё на глазах. — его голос срывался, — Я думал, она упадёт в обморок. Её трясло, она плакала, цеплялась за меня, как за последнюю соломинку. А я стоял, и не знал, что сказать. Мне самому хотелось выть. Намджун тяжело вздохнул, облокотившись локтями на колени. — Это тяжело… принять предательство. Особенно от того, кому доверяешь. — Я чуть его там не убил, честно, — пробормотал Чонгук. — Если бы она не стояла рядом… Я бы порвал его. За её слёзы. — Но теперь всё позади, — подбадривающе сказал Чимин. — Ты всё правильно сделал. Рассказал правду, снял груз с души, вытащил её из грязи. Ты же герой, Гук! — Ага… Герой из херовой дорамы, — усмехнулся он криво, потирая виски. — Почему из херовой? — Потому что она сказала: «Оставь меня в покое.» Всё. Без истерик. Без объятий. Просто… всё. Ушла. Даже не обернулась. Наступила пауза. Намджун смотрел на Чонгука с сочувствием. — Не гони, Гук. Её мир только что рухнул. Она не может сразу всё осознать. Дай ей время. Придёт в себя — сама заговорит. Я уверен. Чонгук кивнул, но неуверенно. Внутри у него всё сворачивалось. Он знал, что поступил правильно. Но правильно — не значит без боли. Он поднялся с дивана, потянулся, выпрямляясь через хруст в спине, и глухо сказал: — Просто хотелось остаться. Хотя и сам не понимаю зачем… Намджун хлопнул Чонгука по плечу чуть сильнее, чем стоило — так, чтобы встряхнуть. — Не время расклеиваться, слышишь? — сказал он строго, но мягко. — Через три дня заезд. Не просто гонка, а настоящая мясорубка. Большая сумма на кону и сложнейшая трасса. Победа тебе принесёт плюс не только к титулу, но и к репутации. Ты ведь не собираешься сдать позиции Уджину? Чонгук вскинул взгляд, в глазах мелькнуло что-то живое, острое. — Не собираюсь. — голос стал ниже, твёрже. — Вот и отлично. — Намджун кивнул, ободряюще, — Мы с Чимином новые детали тебе привезли. Для Ламбо. Если хочешь побеждать, пора её качнуть по полной. Без этого ты не пройдёшь даже пару поворотов на той трассе. — А мы сегодня этим и займёмся! — бодро встрял Чимин, хлопнув ладонями. — Подвеску, тормоза, турбонаддув — всё надо проверить. И я вообще не удивлюсь, если твоя малышка взлетит, когда мы закончим. Чонгук невольно усмехнулся. Всё ещё было тяжело, но эти двое всегда умели вернуть его в ритм. — Вечером ещё Юнги приедет, — добавил Чимин. — Сказал, захватит пиво и острую курочку. Так что скучно точно не будет. — Значит, будет грязно, громко и весело. — Чонгук кивнул. — То, что нужно. Он поднялся с дивана, чувствуя, как мышцы всё ещё ноют, но в груди уже зажигался старый огонь. Гонки — его страсть, его территория, его смысл. Он не мог позволить себе проиграть. Ни трассу. Ни имя. Ни титул. Тем более — Уджину. Тот давно ждал, когда он оступится. Чонгук потер лицо, окончательно приходя в себя. — Погнали работать. У меня нет времени на слабость.***
Наён открыла глаза медленно, будто их крышки были сделаны из тяжёлого металла. Веки налились свинцом, всё тело казалось чужим, ватным, а сердце — глухим, будто его загнали в коробку. Сначала она не поняла, где находится, лишь спустя пару секунд в голове вспыхнуло: дома. Но от этого легче не стало. Тихо. Слишком тихо. Тишина, которая не успокаивает, а звенит в ушах. Она медленно поднялась на локтях, затем с трудом села, опираясь на спинку кровати. Всё внутри было сухим, будто за ночь из неё выкачали все слёзы, всю злость, все мысли. Голова не болела, но ощущалась пустой. В желудке скручивало, но не от голода — от тревоги. Глаза скользнули по комнате — всё было на своих местах, но казалось будто чужим. Стены были слишком бледными, постель — неуютной. И даже воздух здесь напоминал***
Наён поднялась по лестнице, крепко сжимая ремешок своей сумки. В груди тяжело гудело от пережитых эмоций, но каждый шаг к двери Соми давал ей глоток воздуха. Под пальцами ощущалась ткань куртки Чонгука. Запах цитруса немного успокаивал. Дверь отворилась почти сразу после звонка. Соми стояла в уютных пижамных шортах и мягком свитшоте с надписью «Choose Peace». Глаза её тут же округлились, и она молча кинулась к подруге, обнимая крепко-крепко. — Боже, ты такая бледная! Заходи скорее. — Соми затягивает Наён внутрь и моментально прикрывает за ней дверь. — Я приготовила всё, как ты любишь. Ты у меня в безопасности, ясно? Наён кивает, слабо улыбаясь. Соми ведёт её на кухню. Свет там мягкий, тёплый, как будто солнце заглянуло на чай. На столе аккуратно разложены тарелки с сыром, виноградом, багетом, крекерами и какими-то домашними закусками. Вино уже налито — рубиновое, красиво играет в стекле. — Соми… ты как всегда переборщила. — Наён выдыхает, чуть хрипло, но впервые за долгое время с благодарностью в голосе. — Не переборщила. Я просто знаю, что лечит женскую душу лучше, чем таблетки. Вино, еда и я. — она подмигивает, усаживаясь напротив. — Ну, выкладывай. Всё с самого начала. Наён делает глоток вина, обжигающий, но нужный. Потом ещё один. И говорит. Рассказывает всё. Как Чонгук посадил её в машину, как повёз в казино. Как тряслись её руки. Как её сердце буквально выпало из груди, когда она увидела Хисона — с другой. Как он целовал ту девушку, смеялся с ней, держал за руку. Как она пыталась вырваться из объятий Чонгука, как кричала. Как он обнимал её, как шёл с ней под дождём, как согревал в гараже. Как утром… она выгнала Хисона, слушая его фальшивые оправдания. И больше не заплакала. Соми всё это время слушает молча. Глаза у неё сверкают, губы плотно сжаты. Потом она встаёт, подходит к Наён и сжимает её руки. — Ты сделала это, Наён. Ты, блин, сделала это. Ты не просто молодец — ты охуенная. Сильная, взрослая женщина. Я горжусь тобой. — она смеётся и добавляет чуть тише: — Но знаешь, мне кажется, всё-таки… может быть, твой настоящий герой — это не ты одна. А этот Чонгук. Он ведь был рядом, не убежал. Не каждый так сделает. Наён хмыкает и отводит взгляд. — Он просто знакомый. Пытался помочь, ничего особенного. Ну… почти. — при последнем слове уголки губ чуть дрожат, а внутри что-то странно тепло отзывается. Имя Чонгука звучит в голове — мягко, приятно, как будто струна натянулась, но не лопнула. Соми хитро щурится. — Ага, конечно. Просто знакомый. Да ты насквозь пропахла его духами. — она усмехается и хватает опустевшую бутылку. — О, закончилась. Ну ничего… Она достаёт вторую из холодильника и, закручивая штопор, говорит: — Теперь мы должны по-настоящему отпраздновать! — С ума сошла? Я и так уже пьяная… — Нет, Наён. Мы не просто напиваемся. Мы отмечаем твой перерожденный уровень: сильная, свободная и без этого засранца на шее. За новую тебя! — За новую меня… — повторяет Наён, поднимая бокал, и на этот раз улыбается шире. Живее. Словно внутри неё впервые за долгое время поселилось что-то тёплое и живое. Надежда. Девушки давно потеряли счёт времени и количество выпитого. В кухне пахло вином, яблоками и беззаботностью. Музыка из колонки гремела весёлым ритмом, наполняя пространство танцующим светом и смехом. Наён и Соми подпевали во всю глотку — фальшиво, громко, но с таким драйвом, будто пели на сцене «Коачеллы». К концу трека обе опустились на стулья, хватая воздух, смеясь и вытирая слёзы от веселья. — Ох, Соми, — выдохнула Наён, смахивая волосы со лба, — давно я так не орала. Это моя любимая песня, ты знала? — Да, я помню! Ты же пела её на корпоративе три года назад. — Соми облокачивается на стол, заливаясь смехом. — Особенно после того, как начальник шлёпнул госпожу Им по заднице. О, это был вечер! Наён фыркает, краснея. — Не вспоминай… Я тогда хотела провалиться под землю. Позор года. Соми подтягивается, вытаскивая из пакета наливные яблоки. — Порежу ещё яблок! У нас по бокалу осталось — надо достойно финишировать. — Я так напилась, Соми… — говорит Наён, покачиваясь и театрально прикладывая руку к груди. — Чувствую, будто могу свернуть горы. — Вот и отлично! Допиваем — и идём их сворачивать. Желательно начать с шеи Хисона. — Дурочка ты, — смеётся Наён, — мерзавец он, да, но убивать его не хочется. — Ладно, тогда так: звони своему Чону и пошли завоёвывать его. — Соми делает широкий жест, будто подаёт шпагу. Наён тут же кидает в неё подушкой с табурета. — Не называй его «мой Чон»! И вообще… Я с ним плохо обошлась. Думаю, он больше не захочет общаться со мной. Соми драматично закатывает глаза, хватает телефон Наён со стола и начинает судорожно искать в нём контакт. — Щас всё выясним. — Не утруждайся, я его номер давно стерла. — Что?! — Соми буквально роняет телефон. — Ты… стерла? Номер Чонгука? После всего, что он для тебя сделал?! Наён, ты… просто тупица. Я не знала, что настолько! — Я не хотела… — пробует оправдаться Наён, — я была зла, расстроена… не думала. — Ишь ты, не думала. Хоть адрес его знаешь? Наён на мгновение замолкает. В глазах загорается огонёк. — Нет… Но я точно помню одно место. Там… там был гараж. И железная дверь с граффити. Очень яркая. Соми поднимает палец, как будто придумала план века. — Отлично. Одевайся. Мы идём искать твой гараж и твоего принца. Если не найдём — хотя бы приключения поймаем. Они громко чокаются бокалами — звон стекла звучит, как начало чего-то нового, чуть безумного, но абсолютно нужного. — За гаражи! — За твоего принца! Их смех разносится по квартире, а за окном вечерний город будто замирает, готовясь быть свидетелем новой главы в истории Наён.***
На улице стояла глубокая ночь — тёплая, душная, с липким воздухом и редкими огоньками фонарей, в которых будто растворялись две шаткие фигуры. Смех срывался с губ девушек, то вспыхивая, то затихая в темноте. Наён держала в руке почти пустую бутылку вина, свободной рукой придерживая сумку. — Знаешь, Соми… — её голос был тише обычного, почти робкий, — мне кажется, я поспешила. Может, стоило выслушать его… Соми резко останавливается и недоверчиво смотрит на подругу, выхватывая у неё бутылку и отпивая из горлышка. — Ты что? Совсем дура? Он сосался с какой-то дешёвкой, просаживая твои бабки! Ты серьёзно думаешь, что его нужно было выслушать? Наён молча забирает обратно бутылку, делает большой глоток, и, чуть скривившись, говорит: — Ладно. Нам сюда. Они сворачивают за ряды спящих магазинов, попадая в узкий переулок, где даже воздух казался глуше. Шаги гулко отдавались в стенах. Наён вдруг притихла. Внутри начал подниматься тревожный холод. — А если его там не будет? И вообще… что я ему скажу? Словно протрезвев за секунду, она остановилась, глядя на тёмные очертания гаража впереди. — Скажешь, что погорячилась. Что хочешь дружить, пообщаться. Ты не обязана говорить огромную речь. Главное — не молчи, — мягко, но настойчиво говорит Соми, подтолкнув её вперёд. Они подошли к знакомым воротам. В темноте они казались ещё больше, яркие граффити на металле поблекли при свете единственного фонаря. — И как сюда вообще заходить? Я настолько пьяная или здесь реально нет дверей? — Отойди, — Соми ощупывает стену и с торжеством хватает за ручку. — Вот. Нашла. Дверь открывается со скрипом, и в лицо бьёт запах — машинное масло, бензин, сырость, пыль. Наён делает шаг внутрь и замирает. Вся смелость улетучилась на миг, оставив место только гулкому сердцебиению. — Давай, давай. Ты знаешь дорогу, — шепчет Соми, слегка подтолкнув её вперёд. За поворотом уже слышны голоса — мужской смех, глухой звук музыки где-то вдалеке. Наён идёт медленно, будто сквозь вязкий воздух, пока наконец не заглядывает за угол. Там, у яркого дивана, она видит их: двое мужчин, и чуть в стороне — знакомый силуэт его машины. Внезапное чувство решимости, или может остатки вина, подталкивают её выйти из тени. Шаг. Второй. И она оказывается в свете лампы, прямо перед удивлёнными взглядами. Чонгук, заметив её, резко отставляет бутылку, давясь пивом и вскакивая с места: — Наён?! Что ты здесь делаешь? Всё в порядке? — Какие люди! — тянет за его спиной Чимин, чуть хрипло посмеиваясь. Но Чонгук уже рядом. Подходит к ней почти вплотную, его тень перекрывает свет, дыхание обжигает лицо. — Прости меня, Чонгук… — выдыхает Наён, слова будто прорываются сквозь ком в горле, — я была на эмоциях. Нагрубила. Я не хотела. И вообще… я… Она не успевает договорить. Его руки обхватывают её. Плотно. Сильно. Без слов. Будто боялся, что если отпустит — снова потеряет. И Наён, задержав дыхание на секунду, прижимается в ответ. Слегка. Осторожно. Пальцы сжимаются на спине его куртки, словно подтверждая — он реальный, он здесь, и это не остатки пьяного сна. В груди загорается медленное, тёплое пламя. Такое… живое. Внутри гаража стало неожиданно оживлённо — воздух, пропитанный бензином и маслом, теперь смешивался с женским парфюмом и лёгким ароматом дешёвого красного вина, притащенного девушками. — Телячьи нежности начались… Юнги сейчас лопнет, — с ухмылкой протянул Чимин, оглядываясь, чтобы бросить комментарий Чонгуку, но его взгляд резко меняется, когда он замечает вторую фигуру, стоящую у двери. — О-о-о! Ты тот ангел из аптеки! Соми, не теряя ни секунды, переходит на лёгкую полуулыбку и слегка склоняет голову: — Проходи к нам, выпьем, пока голубки милуются, — продолжает Чимин, уже расчищая место на диване. Соми кивает, проходя вперёд уверенно, но не вызывающе. Приветливо обращается к компании: — Я — Ли Соми. Подруга Наён. — Пак Чимин, — представляется парень, наклоняясь в лёгком реверансе. — Это Мин Юнги… — Очень приятно, — бурчит Юнги, протягивая ей открытую бутылку пива, не вставая. — У нас только пиво. Мы не ожидали оказаться в такой… женской компании сегодня. Соми усмехается, берёт бутылку и, чокаясь с ними, отвечает: — Ничего, мы тоже не ожидали оказаться в гараже. Но кто мы такие, чтобы спорить с судьбой? Тем временем Чонгук, наконец, отстраняется от Наён, осторожно касаясь её лица, убирая влажный след в уголке глаза. — Не плачь, Наён… — голос его мягок, почти не слышен. — У тебя дома… всё в порядке? Наён уверенно кивает, всматриваясь в его глаза, будто боясь, что этот момент окажется сном. — Я выгнала его. Выкинула все его вещи. Я теперь… новая? — её улыбка неуверенна, но светлая, и эта искра в глазах Чонгук запоминает навсегда. — Прости, что не сказал тебе сразу. Я должен был… — Не извиняйся, — перебивает Наён, впервые за весь день улыбаясь так, как она улыбалась в лучшие времена. — Пойдём выпьем! Она берёт его за руку, ведёт к остальным. Ребята дружно встречают её — теперь уже будто часть команды. — Наён, слава богу ты пришла, — протягивает бутылку Чимин, — наш герой уже чуть не помер от волнения, а ему на заезд скоро! — Чим, ты хоть раз можешь промолчать? — бурчит Чонгук, пряча смущение под полуулыбкой. — Ладно-ладно, девушки, не стесняйтесь. Выпивки много, и хорошее настроение сегодня бесплатное, — добавляет Чимин, чуть приподняв бровь. Музыка снова включается — колонка на полке выдает старую хип-хоп композицию, которая постепенно сменяется на что-то весёлое и громкое. Столы заваливаются пустыми и полупустыми бутылками, на обивке диванов появляются новые пятна. Смеются громко, без повода, переговариваются через весь зал, перебивая друг друга, а затем неожиданно все вместе начинают подпевать. Чонгук — громко и фальшиво, Чимин — с театральной серьёзностью, Юнги — неохотно, но с неизменной точностью. Соми отбивает ритм рукой по бутылке, а Наён, наконец-то расслабившись, поёт вслух, запрокидывая голову и смеясь каждый раз, когда сбивается с текста. Ночь обещала быть долгой. Наён уже почти не различала ни музыку, ни голоса. Мир будто размылся в мягком, пьяном тумане, в котором всё казалось не таким острым, как днём. Она устало откинулась назад, не заметив, как её голова мягко легла на плечо Чонгука. А он, будто это было чем-то привычным, почти машинально обнял её за плечи, сделав вид, что просто увлечён песней, продолжая тихо качаться в такт. Когда песня стихла, смех и разговоры поутихли, и Наён с тяжёлым вздохом осела ниже, словно таяла от усталости. Её тело мягко скользнуло в его объятия, и Чонгук, не сдержав лёгкой улыбки, чуть сильнее обнял её, теперь уже за талию. Тепло её тела, хрупкость и доверие, с которым она позволяла себе расслабиться рядом с ним, медленно растапливали в груди то, что было заковано в лёд последние недели. Он не говорил ни слова, не делал резких движений — просто дышал рядом. Соми что-то приглушённо обсуждала с Чимином, их смех звучал на фоне приглушённо, как фон телевизора на кухне. Юнги и вовсе дремал, подперев голову кулаком, его грудь размеренно поднималась и опускалась. Наён всё сильнее погружалась в сон. Чонгук почувствовал, как к горлу подступает непонятное волнение — лёгкое, но трогающее до глубины. Осторожно, стараясь не разбудить, он приподнялся, придерживая девушку. Его движения были бережными, будто она была сделана из стекла. Подхватив её под колени и спину, он аккуратно поднял Наён на руки. — Я отвезу её домой, — спокойно сообщил он, обернувшись на остальных. Соми, резко встрепенувшись, потянулась было встать, но Чимин мягко коснулся её локтя, останавливая: — Оставь. Пусть побудет с ней. Он хороший парень. Ничего с ней не сделает. Соми взглянула в сторону Чонгука. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах читалась тишина — не тревожная, а надёжная. Она медленно кивнула и опустилась обратно на диван. — Ладно… верю. Только пусть будет аккуратен. Она слишком много прошла за один день. Чонгук, не оглядываясь, уверенно вышел в ночь, неся Наён к машине — легко, будто она принадлежала к какому-то тихому, важному моменту, который он давно ждал.***
Они подъехали к её дому под тихое шуршание шин по асфальту. Ночь была тёплой, слипшейся от городской пыли и влажного воздуха, и в этой клейкой тишине Чонгук не хотел делать ни одного резкого движения. Он заглушил мотор и обернулся к ней — Наён спала, свернувшись калачиком на сиденье, с губами, чуть приоткрытыми от сна. Он аккуратно открыл дверь и присел на корточки у пассажирского сиденья, не желая пугать. Кончиками пальцев мягко коснулся её щеки, проведя по ней так, будто шептал ей кожей: — Наён… где ключики от дома? Она едва заметно нахмурилась, тёплым движением щекой прижалась к его ладони и едва слышно прошептала сквозь сон: — В… кармане. Он сдержал улыбку, чуть покачал головой. Как же она может быть одновременно такой трогательной и такой хаотичной. Осторожно просунул пальцы в её карман, достал связку ключей — маленький брелок в виде домика сразу подсказал нужный. Чонгук подхватил её на руки, закрыв за собой дверь машины локтем. Она была лёгкой, как воздух, будто сделана не из костей и плоти, а из воспоминаний и снов. Прижавшись к нему щекой, она что-то тихо пробормотала. Её дыхание касалось его шеи, щекотало и подбрасывало искры прямо в грудь. Подъём на второй этаж дался с трудом — не из-за тяжести, а из-за внутренней дрожи, которая охватывала всё тело. Он всё ещё держал её, когда просунул ключ в замок, и когда дверь щёлкнула, толкнул её плечом, впуская их внутрь. В квартире было темно, но от этого ещё уютнее. Свет из окна мягко разливался по полу, отражаясь в блеске шкафов и дверных ручек. Чонгук ногой закрыл дверь, аккуратно снял с неё обувь, свою скинул следом и шагнул в знакомую комнату, будто проходил туда не впервые. Посадив её на кровать, он вдруг услышал слабый голос: — Чонгук… мы дома? Он присел рядом, взял её за руку и кивнул, улыбаясь: — Да. Мы дома. Она тяжело дышит, глаза полуприкрыты, щеки румяные от вина и усталости. Он опускается на корточки перед ней, касаясь пальцами её плеча. — Надо снять куртку… — голос звучит хрипловато, почти шёпотом. На ней его куртка — тёплая, чуть великоватая, пахнущая им. Этот факт почему-то сбивает дыхание. Наён медленно послушно тянет молнию вниз, и, когда ткань соскальзывает с её плеч, он ловит себя на том, что не может отвести взгляда. Они смотрят друг на друга. В её взгляде — что-то расфокусированное, сонное, но тёплое. Как будто внутри горит тихий огонь, и он только усиливается, когда их глаза сталкиваются. У него внутри шевелится нечто едва контролируемое. Щекотливое, волнующее, почти болезненно-трепетное чувство — как будто бабочки, о которых столько говорят, не просто летают, а бьются изнутри о рёбра. Наён резко встаёт, вынуждая и его подняться. Чонгук вскидывает брови, удивлён, но не отступает. Она молчит, просто стоит перед ним, такая близкая, такая хрупкая. Её голова едва достаёт ему до ключиц, но в этом молчании есть нечто дерзкое, почти притягательное. — Так-так… куда ты собралась? — его голос тихий, будто в тумане. — Пора отдыхать. Чонгук не двигается. Просто смотрит на неё сверху вниз, пытаясь удержать дыхание. Он чувствует, как она тянет руку вперёд — осторожно, будто боясь нарушить что-то хрупкое. Её пальцы касаются его груди. Короткое касание сквозь ткань, а потом — медленное, изучающее движение вниз. Пальцы задевают каждый изгиб его торса, проводя по рельефу, задерживаясь у живота. Его дыхание перехватывает. Ему будто не хватает воздуха в лёгких. Он напрягается, весь как струна. Всё в нём кричит: «останови её», но он стоит — неподвижный, ошеломлённый, одурманенный. Чёрт, от одного прикосновения внизу будто всё скрутило. Он чувствует жар, напряжение, каждый нерв будто на пределе. — Наён… — он наконец берёт её за руку. Мягко, но с решимостью. Он знает: если она прикоснётся ещё хоть раз, он не сдержится. — Пора спать. В её глазах — что-то невинное и игривое одновременно. Как будто она сама не до конца понимает, что делает. Как будто играет с огнём, даже не зная, насколько он горячий. И прежде чем он успевает отступить, она резко тянет его за руку, и он теряет равновесие. С глухим выдохом падает на кровать, придавленный лёгким телом. Её голова сразу оказывается у него на груди. Чонгук застывает. Каждая клетка тела вопит от напряжения, а сердце стучит где-то в горле. — Останься со мной… — шепчет она, и он чувствует, как в нём всё внутри окончательно тает. Сердце Чонгука стучит в ушах, громко и сбивчиво. Он ощущает, как каждая мышца натянута, как будто вот-вот сорвётся. Наён — такая теплая, такая реальная — лежит у него на груди, словно она всегда принадлежала именно этому месту. Она тянет руку вперёд, устраивая её прямо у него на животе. Пальцы неосознанно касаются кожи через тонкую ткань футболки. Там, где проходит её ладонь, по телу проносятся мурашки. А потом — это. Её бедро лениво ложится поверх его, и она прижимается ближе, будто ищет укрытие. Тонкая ткань её одежды скользит по его бокам, а её нога касается его возбуждения почти напрямую, сквозь мягкую, но слишком предательски тонкую ткань спортивных штанов. Он замирает. Почти не дышит. Внутри всё кипит, всё слишком остро. Он чувствует себя так, будто ему снова семнадцать. Как будто каждое движение, каждый её вдох делает всё только хуже — и, чёрт, в то же время лучше. Наён чуть шевелится, устраиваясь удобнее, и этот мимолётный жест заставляет его стиснуть зубы. В груди — жара. В голове — полный хаос. Но он не двигается. Не смеет. Только обнимает её чуть крепче, чуть увереннее, прокладывая ладонь ей на спину. Она расслабляется, будто ощущая это прикосновение как разрешение остаться, быть рядом, быть своей. Дышит размеренно, ровно. Почти спит. А он? Он лежит, чувствуя, как медленно, но верно, всё в нём успокаивается. Не потому, что желание утихает — оно всё ещё пульсирует внутри. А потому, что эта близость — настоящая. Живая. И он хочет сохранить её. Не испортить. Не торопить. Он закрывает глаза, вдыхая запах её волос, и впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему… дома. И только в груди всё ещё тают бабочки, пока он погружается в сон.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!