часть 15. Сердце вспомнило, как биться

***

      Руки Чонгука сжали руль так крепко, что костяшки побелели. Сквозь шлем было слышно собственное дыхание — частое, сосредоточенное. Пульс бил в висках. Сердце отбивало ритм старта, как метроном. Трасса перед ним мерцала в свете неоновых огней и фар. Горячий асфальт чуть дымился от выхлопов машин — девять ревущих моторов ждали сигнала, как разъярённые звери в клетке.       Красный.       Он выдохнул.       Жёлтый.       Плечи напряглись.       Зелёный.       Рывок.       Машина срывается с места. Переднее сцепление идеальное. Колёса визжат, но держат линию. В спину давит перегрузка — кузов дрожит, как мускул. Он на третьей позиции. Справа — чёрно-оранжевый «ниссан», слева — блестящий мустанг с незнакомыми номерами. Ни одна из машин ему не знакома. Но трасса — как родная.       Первый поворот.       Чонгук сбрасывает газ, уходит внутрь. Плотно. Ощущает, как колёса почти теряют контакт с асфальтом, но он ловит сцепление. Обгоняет «ниссан», выходит на вторую позицию.       "Нельзя форсировать. Три круга — не марафон. Первый — разведка. Второй — давление. Третий — финиш. Просто держись в темпе."       Звуки будто приглушены — только мотор, ветер и резина. Всё остальное исчезло. Даже трибуны — даже Наён, которую он видел перед стартом, в его куртке — её образ растворился в шуме скорости. Осталась только цель.       Второй круг.       Он уже догнал лидера. Машина впереди — чёрная с матовыми полосами, пилот опытный, идёт плотно по траектории, не давая щелей. Чонгук держится чуть позади, не торопится — ждёт ошибку.       "Не лезь. На финише будет шанс."       Наёмные глаза мелькают в зеркале заднего вида. Тот же мустанг, третий по позиции, сидит у него на хвосте, как клещ. Но Чонгук не беспокоится — он привык к давлению. Главное — не дать себя вывести из равновесия.       Каждый поворот — как удар кистью. Он рисует траекторию, миллиметр в миллиметр. Сердце снова входит в нужный ритм.       Последний круг. Третий.       "Сейчас начнётся настоящее."       Он обходит лидера. На внешнем вираже, идеально, на ускорении. Машина рычит, почти вырывается из-под контроля — но Чонгук не отпускает. Он знает: сейчас его будут брать. Если кто-то копил злобу — это момент.       И они копили.       На повороте он слышит свист резины слева. В зеркале снова тот мустанг. Только теперь — слишком близко. Слишком.       "Что он делает?!"       Машина внезапно вильнула, будто специально ударила его по крылу. Чонгук резко вывернул руль вправо, но уже не успел. Его заднее колесо сорвалось с траектории.       Визг. Удар. Металл.       Машина подскочила, влетела в ограждение. Он ударился головой о стойку — не сильно, но достаточно, чтобы на секунду помутнело зрение. Всё затихло. Мотор — будто в другом мире. А потом вернулся звук — дробно, рвано.       "Держись. Держись! Ты здесь не чтобы сдаваться!"       Он ударяет по газу. Руль дрожит в руках, весь корпус трясёт. Зрение уже не то, колёса дымят, но он едет. Финиш совсем близко. Всего пара сотен метров.       Машина скрипит, как живое существо на грани — но мчится. Он не смотрит по сторонам. Только вперёд. Только линия света, черта, за которой — победа.       И он пересекает её.       С последним рывком. С последним упрямым толчком.       Фары той самой машины, что его подрезала, уже скрываются за поворотом, уходят прочь с трассы. А он остаётся — с гудящей в ушах тишиной и адреналином, стучащим в грудной клетке, как молотом.       Чонгук тяжело выдыхает.       Он прошёл. Вторым, но по времени уложился.       Машина Чонгука, будто выброшенная изнутри ударом судьбы, замирает на финишной прямой, дымясь капотом, с разбитым левым крылом. Последний рев мотора затихает, словно выдох — надрывный, обречённый. На трибунах — оцепенение. Чимин, Юнги, Намджун — все будто застывают, обменявшись взглядами. Но никто не двинулся. Никто, кроме неё.       Наён сорвалась с места, не слыша больше ни гудков, ни голосов, ни собственного сердца, которое стучало где-то в горле. Тень от машин мелькала рядом, но она, будто не чувствовала опасности, вылетела на край трассы, мимо охраны, мимо флажков и ленты.       — Чонгук! — закричала она, голос дрожал, вырываясь из горла в панике.       Салон машины распахнулся с трудом. Сначала — шлем, выкатился, как беспомощное напоминание, а затем изнутри показалась тень — он. Осторожно, будто сам не верил, что ещё держится на ногах, Чонгук поднялся, пошатываясь. На лбу — тонкая струйка крови, по щеке — ссадина. Но… он улыбался.       Наён подлетела к нему, будто преодолевая километры, а не десятки шагов. Осталась буквально в паре шагов, не зная — дотронуться, закричать, упасть рядом на колени. Она подбегает к нему почти вплотную, ладонь тут же касается его головы — тёплая, липкая от крови.       — Ты в порядке? У тебя кровь… ты сильно ударился? Тебе нужно в больницу, может, сотрясение, может...       — Всё хорошо, Наён, — его голос тихий, но спокойный. Он накрывает её руку своей и медленно опускает её вниз. — Не переживай, слышишь? Всё под контролем.       — Это не смешно! — Она подалась ближе, почти касаясь его лба — кровь была свежая. — Ты мог… ты мог погибнуть, ты хоть понимаешь?!       — Но не погиб, — тихо, спокойно.       Позади них, наконец, подбежали Чимин и Юнги. Наён не отрывала взгляда. У неё колотилось сердце, как сумасшедшее.       Чимин сзади тяжело выдыхает, опуская руки на колени:       — Дружище, ты всех нас напугал. Если бы ты только знал…       Вдруг раздается голос Намджуна — твёрдый, как удар по стеклу:       — Это был заговор, Чонгук. Уджин. Он приказал подрезать тебя на финальном круге.       Тишина. Жгучая, обжигающая, будто мир замер в ожидании следующего удара. Улыбка с лица Чонгука исчезает. Он резко делает шаг вперёд, потом второй — глаза горят, как огонь.       — Ублюдок, — шепчет он. — Чёртов ублюдок. Я уничтожу его.       — Чонгук, стой! — Наён пытается удержать его, но он уже в ярости, почти бежит, стиснув кулаки.       Третий шаг — и всё рушится. Его ноги подкосились, тело накренилось — он падает на колени, тяжело, с глухим стуком. Наён вскрикивает, кидается к нему. Чимин и Юнги уже рядом. Они успевают подхватить его, прежде чем он совсем рухнет, приподнимая под руки. Наён мельтешит рядом, паника в её глазах переходит в тревожное оцепенение.       — Блять, он хорошо приложился, — бормочет Юнги, — Гук, слышишь нас?       — Давай, тащим его туда, к лавкам. Намджун! Отгони его тачку — крикнул Чимин, не теряя времени.       Они осторожно доводят Чонгука до пластикового стула у края зоны пит-стопа. Он садится тяжело, глаза немного мутные. Наён опускается перед ним на корточки, её руки — на его коленях, в голосе дрожь, но взгляд твёрдый.       — Скажи мне честно — ты хорошо видишь? Голова кружится?       — Немного… но это не критично. Ты ведь здесь. Всё уже лучше, — он чуть улыбнулся, обессиленно, но искренне.       Наён поворачивается к Юнги:       — Нам нужно обработать его рану. Где-то здесь есть аптечка?       — Я найду.       — Подожди, Юнги. — Чонгук поднимает руку. — Правда… всё в порядке. Не нужно суеты. Я правда в норме. Лучше готовьтесь к заезду, Чимин даже тачку не проверял.       Юнги окидывает его взглядом, сдерживает возражение и кивает:       — Как скажешь. Но не геройствуй, понял? Дождёмся Чимина и едем домой.       Парни уходят, направляясь к трибунам.       Там всё снова гудело — начался второй заезд. Гул моторов, свист судей, выкрики зрителей. Но здесь, в небольшом уголке в тени, казалось, всё происходило в другом мире. Чонгук всё ещё сидел, чуть склонив голову, глаза были полуприкрыты. Щека прижата к прохладному воротнику куртки. Его пальцы не отпускали руку Наён — цепко, будто она была его якорем. Она не отдёргивалась. Только иногда чуть сжимала его пальцы в ответ, словно говоря: я рядом.       Он не говорил ни слова, и ей не хотелось нарушать это молчание. Всё было слишком хрупким сейчас. Только тонкая нить между ними — рука в руке — и от неё всё ещё чувствовалось слабое, но настоящее тепло. Он был с ней. Здесь. Жив. Это уже было достаточно.       Наён украдкой взглянула на него: тёмные ресницы отбрасывали лёгкую тень, брови чуть сведены. Он выглядел уставшим, побледневшим, но в этом было что-то беззащитное. Слишком тихий Чонгук — не тот, которого она привыкла видеть.       — Ты такая красивая, Наён. Сводишь меня с ума. — сказал Чонгук, открыв глаза и глядя на неё неотрывно, с какой-то неловкой серьёзностью, не свойственной его обычно дерзкому взгляду.       Она тут же вспыхнула румянцем, чуть нахмурившись, пряча смущение за строгим тоном:              — У тебя, похоже, точно сотрясение.       Он усмехнулся, почти мальчишески, и тут же встал — слишком резко. Она шагнула вперёд, преграждая путь, прижав ладони к его груди.       — Сядь на место, Чонгук. Ты хочешь потерять сознание прямо на асфальте?       Он пытается делать ещё шаг, но она настойчиво продолжает стоять, оглядывая его строгим взглядом.       — Ты такая упрямая, Наён. Со мной всё нормально, я здоровый мужик, не впервые голову разбиваю! — заявил он с вызовом.       — Я сказала тебе: это может быть опасно для твоего здоровья.        — А я сказал тебе: со мной всё отлично. А рядом с тобой — лучше всего, — он наклоняется, и прежде чем она успевает отреагировать, легко подхватывает её на руки.       — Чонгук! — вскрикнула она, обвивая его за шею по инерции. — Спусти меня, упрямец!       — Посмотри, — он слегка кружит её, — я полон сил!        Она взвизгивает, от смущения прячет лицо в его шее. Его рука легла на её ягодицы чуть смелее, чем позволяла ситуация — крепко, уверенно, но мягко. Вторая — обвила талию, притягивая к себе, словно не хотел отпускать вовсе. Её сердце билось в ушах, словно гонка продолжалась теперь не на трассе, а прямо внутри неё.       Он осторожно опустил её на землю, но отпустить — не отпустил. Их тела оставались так близко, что между ними не проходил даже воздух. Она могла чувствовать каждый его вдох, каждую дрожь от усилия удержаться на ногах — или от чего-то большего, что горело между ними.       Грудь Чонгука поднималась часто. Лоб всё ещё украшала кровавая линия, но это не мешало его глазам смотреть на неё так, будто в ней была вся его вселенная. Он опустил ладонь на её щёку, медленно, словно опасаясь разрушить то хрупкое волшебство, что заворожило их обоих. Его пальцы скользнули к её подбородку, затем едва коснулись губ.       Наён замерла.       Смятение, жара, трепет — всё смешалось в груди. У неё перехватило дыхание, когда он склонился ближе, настолько, что их носы соприкоснулись. Его тёплое дыхание коснулось её кожи, и она инстинктивно прикрыла глаза, не в силах справиться с этим напряжением. Весь мир исчез. Исчезли звуки, ветер — остался только он. Его дыхание, его губы, его рука на её талии. Всё тело будто застыло, будто она больше не принадлежала себе.       Чонгук задержал дыхание на мгновение. Он видел, как её ресницы дрогнули, как губы приоткрылись в ожидании, как покраснели её щёки. Он чувствовал, как сильно она хочет этого — так же сильно, как и он. Всё в ней говорило "да". И он бы это сделал. Он бы точно это сделал.       Но в тот самый миг, когда его губы почти коснулись её — он резко выдохнул, и в его глазах помутнело.       — Чонгук?.. — прошептала она, но уже знала — что-то не так.       Он пошатнулся, шагнул назад, но ноги предательски подкосились. Его тело рухнуло вперёд, в её объятия, тяжёлое, ослабшее.       — Чонгук! — крикнула она, удерживая его изо всех сил, опускаясь вместе с ним на землю. — Чонгук, ты слышишь меня?!       Его глаза были полуоткрыты, затуманенные, губы чуть приоткрылись, как будто он хотел что-то сказать — но не успел. Он потерял сознание. Наён дрожащими руками придерживала его голову, прижимая к себе, сердце колотилось с такой силой, что заглушало всё.       Только что он почти поцеловал её. Только что они были так близко, что могли раствориться друг в друге. И вот теперь — он без сознания, с тонкой каплей крови, стекающей по щеке.       — Чонгук! — голос Наён сорвался на крик. Она чуть встряхнула его за плечи, вглядываясь в его лицо. — Эй... не смей отключаться, слышишь?       Он лежал на её коленях, его ресницы дрожали, но сознание не возвращалось. Лоб всё ещё был влажным от пота и крови. Она машинально провела ладонью по его щеке, осторожно убирая мокрые пряди волос со лба.       — Помогите! — наконец вырвалось из её груди, отчаянно, почти с хрипом. — Кто-нибудь! Он потерял сознание!       Рядом мелькнули тени — бегущие шаги, тревожные голоса. Первым к ним подскочил Чимин, глаза расширены, дыхание сбито.       — Чонгук?! Что случилось?! — он тут же опустился на колени рядом.       — Он просто... вдруг... — Наён запнулась, потому что голос дрожал. — Мы стояли, он говорил — нормально всё... и потом... просто упал.       Чимин нащупал пульс, поднёс ладонь к его щеке. За ним прибежал Юнги, а чуть позже — Намджун, который взял ситуацию под контроль.       — Осторожно, — сказал он, присаживаясь рядом. — Наён, держи его голову. Юнги, вода есть?       — Да. — Юнги протянул бутылку, которую схватил по пути, и Намджун смочил уголок рубашки, протирая лоб Чонгука.       Наён всё ещё держала его так, будто он был из хрупкого стекла. Внутри всё дрожало, расплывалось. Только сейчас она осознала — как сильно испугалась.       — Думаете сотрясение? — спросила она, почти шёпотом. Слова застревали в горле.       — Думаю, да. Удар, адреналин, кровь — всё разом, — тихо ответил Намджун. — Но в больницу — обязательно. Нельзя рисковать.       В этот момент Чонгук тихо застонал и дёрнулся. Его веки дрогнули.       — Чонгук? — Наён наклонилась ближе. — Это я. Ты слышишь меня?       Он медленно открыл глаза, нахмурился — от яркого света фонаря, от слабости — и встретился с её взглядом. Улыбка пробежала по его губам — слабая, но живая.       — Я что... вырубился?       — Ты идиот, — выдохнула она и прижалась лбом к его, не удержавшись.       — Если бы я знал, что ты меня вот так держала... я бы упал в обморок ещё раз — пробормотал он, и она чуть не рассмеялась сквозь слёзы.       — Молчи, пока не получил по губам.       — Уже почти получил. — Он закрыл глаза, чуть ухмыльнувшись. — Почти…       Наён отвернулась, пряча горящие щёки, но её рука всё ещё лежала на его груди. Она больше не собиралась убирать её.       Когда ребята чуть успокоились и страх за Чонгука стал уже не таким острым, начался их привычный дружеский каток уговоров. Все понимали, что поездка в больницу обязательна.       — Гук, ну серьёзно, — с улыбкой, но настойчиво заговорил Намджун, — ты как будто собираешься на войну, а не к врачу. Посмотри на себя: голова пробита, обмороки, а ты тут геройствуешь.       — Герой? — фыркнул Чонгук. — Я просто мастер драмы, не иначе.       — Мастер драмы с синяком на лбу и сотрясением мозга, — подыграл Юнги, — у тебя сегодня премьера, спасибо, что не ушёл в астрал раньше времени.       — Вот именно, — вмешался Чимин. — Новый этап совсем скоро, тебе надо восстановится до него, так что...       — Хорошо, хорошо, я сдаюсь, — вздохнул Чонгук, качая головой. — Но только если Наён поедет со мной.       Она хмыкнула, но глаз не отвела. Так уж и быть — если только так он доберётся до врача, она поедет. Парни, облегчённо переглянувшись, тут же вызвали им такси и, бросив напоследок обеспокоенные взгляды, поспешили обратно, наконец-то начинался последний заезд — заезд Чимина.       Теперь они остались вдвоём. Стояли на обочине, где дорога — пугающе тихая и пустая — звенела напряжением между ними. Наён держала руки в карманах, слегка сутулясь от неловкости. Она не смотрела на него, но чувствовала: он смотрит на неё. Постоянно. Непрерывно. Горячо.       Внутри — дрожь. Тот момент, когда он склонился ближе, когда между ними осталось всего ничего — воздух, полсекунды — всё это не уходило из её головы. Хотел ли он её поцеловать? И почему она... не отступила?       — Скажи честно, — вдруг произнёс он, небрежно, но с явной поддёвкой в голосе. — Ты бы поцеловала меня?       Наён оторопела. Повернулась к нему резко, как будто не расслышала.       — Что?       — Ну... там, — он кивнул назад, в сторону места где он потерял сознание. — Когда мы стояли там.       Щёки вспыхнули так сильно, что ей захотелось спрятаться в ближайший куст.       — Ты... ты же потерял сознание! — выдала она первое, что пришло в голову. — А потом ты упал!       — До того. Почти же вышло, нет? — он шагнул ближе, не отводя взгляда. — Если бы не это чёртово головокружение…       — Хватит. — Она прикусила губу, отступая на шаг назад. — Не стоит говорить такие вещи.       — Почему? — в его голосе была опасная мягкость. — Ты боишься?       Наён замерла. Сердце билось слишком громко, словно хотело выскочить наружу. Она отвела взгляд.       В этот момент к ним подъехало такси, резко нарушив тишину. Оба вздрогнули, словно очнувшись. Наён тут же шагнула к двери, не дав себе шанса что-либо ещё почувствовать — слишком близко, слишком много.       Но Чонгук не отставал. Прежде чем сесть, он шепнул ей на ухо:       — У нас впереди целая дорога, чтобы продолжить.       Она не ответила — только села, глядя в окно, спрятав улыбку рукой. А внутри всё ещё летали бабочки.       Салон такси был душным и слишком тихим. Радио не работало, водитель — сухой мужчина лет пятидесяти — не проронил ни слова, лишь кивнул в ответ на адрес и тронулся. Машина ехала медленно, покачиваясь на каждой неровности. Всё, как Чонгук не любил. Но сегодня — по-другому.       Он сидел справа, почти не двигаясь, плечо едва касалось плеча Наён. Та, вжавшись в угол, смотрела в окно, будто пыталась сосчитать все деревья на обочине.       — Я не кусаюсь, — проговорил он после минуты молчания. Голос был хрипловатый, с усмешкой.       — Пока. — Она даже не повернулась.       Он приподнял бровь, откинувшись на спинку.       — Всё-таки, у тебя острый язык.       — Кто-то должен сдерживать твою импульсивность.       — Я бы предпочёл, чтобы ты сдерживала меня чем-то другим. — Он повернул голову к ней, и уголки его губ опасно приподнялись.       Наён резко повернулась и уставилась на него.       — Ты неисправим.       — А ты — прекрасна, когда сердишься.       Щёки её снова запылали. Она закусила губу, чтобы не выдать улыбку, и всё же чуть склонилась в его сторону:       — Знаешь, если ты действительно хочешь, чтобы я зашла с тобой в больницу, тебе стоит хотя бы попытаться не флиртовать каждую минуту.       — А если я флиртую, чтобы не думать, как голова раскалывается? — Он слегка поморщился, откинул голову назад и закрыл глаза. — Больно, кстати. Но ты — лучше любого обезболивающего.       Несколько секунд они ехали молча.       Наён медленно посмотрела на него. Он сидел с закрытыми глазами, губы чуть приоткрыты, ресницы неподвижны, контур скул такой чёткий. Такой... спокойный. Настоящий. Чуть растрёпанный, с синяком на лбу, с полоской запёкшейся крови — и всё равно красивый. Очень красивый.       Он опустил взгляд на её ладонь, лежащую между ними. И, почти не думая, аккуратно коснулся её пальцами. Осторожно, как бы невзначай. Просто соприкосновение. Он не смотрел на Наён, но сжал её руку. Уверенно. Тепло.       И ей не захотелось отдернуть.       Так они и ехали: в тишине, под шорох шин, с переплетёнными пальцами. Наён смотрела в окно, и на этот раз не считала деревья. Она считала удары своего сердца.       — Если после больницы мне станет лучше, — прошептал он, не поворачивая головы, — я смогу... сделать то, что хотел?       — Посмотрим, как пройдёшь осмотр. — Она слабо улыбнулась.       — Значит, шансы ещё есть.       Такси въехало в город, вечер опускался с перламутровым небом, и впервые за долгое время Наён чувствовала не тревогу, а лёгкое, щемящее предвкушение. Как будто всё только начинается.

***

      Кабинет врача был ярко освещённый, прохладный и пах больничной хлоркой и кофе из автомата. Наён сидела на стуле в углу кабинета, глядя на Чонгука, который, сняв куртку и футболку, сидел на кушетке с нелепо блестящей полоской термометра в подмышке и белой салфеткой на лбу.       Доктор — мужчина лет сорока, в очках, с добродушным лицом и лёгкой усталостью в голосе — закончил осматривать его зрачки, постучал молоточком по колену, записал что-то в планшет и вздохнул.       — Ну что ж, мистер Чон…гук? Да? — переспросил, глядя на карточку.       — Ага, это я, — кивнул тот, лениво улыбаясь. — Пациент года, наверное?       — Не то слово, — доктор усмехнулся. — У вас лёгкое сотрясение мозга. Видимо, удар был не очень сильный, но всё же… я настоятельно рекомендую вам покой. Не физический труд, никакого вождения, громкой музыки, экранов и прочего. Как минимум сутки — лежачий режим.       — Лежать? — Чонгук скривился, будто его приговорили к тюрьме.       — Да, желательно в тишине и в спокойствии. И, пожалуйста, никакого алкоголя. — Доктор поднял бровь. — Ваша девушка будет вас контролировать?       — Ну… — Наён было открыла рот, собираясь объяснить, что она просто привезла его, что они не… не то чтобы вместе, что она вообще-то… не обязана его контролировать, но...       — Конечно, будет, — перебил её Чонгук с самым невозмутимым видом, глядя врачу прямо в глаза.       — Моя девушка, самая заботливая на свете.       Наён резко обернулась к нему, глаза округлились:       — Я не—       — Милая, слышала, что доктор сказал? — он повернулся к ней и с таким наглым, тёплым и абсолютно довольным выражением лица подмигнул, что у неё чуть не задрожали колени. — Покой. Ты проследишь, да?       — Я… — она попыталась подобрать слова, но ни одно не выходило правильно. Её лицо моментально вспыхнуло, и она снова повернулась к врачу, пытаясь не смотреть на Чонгука.— Мы… эм… я просто...       Доктор с лёгкой усмешкой оторвал взгляд от карточки и произнёс, словно подыгрывая:       — Ну что ж, тогда я на вас надеюсь, мисс. Сдержите его от неприятностей. Хотя, глядя на вашего парня... — он бросил взгляд на Чонгука, который, совершенно не смущаясь, сидел с чуть приподнятой бровью и улыбкой на губах, — думаю, вам будет тяжело.       Наён судорожно кивнула и чуть слышно пробормотала:       — Да уж. Определённо.       Когда они вышли из кабинета, дверь захлопнулась за ними с мягким щелчком, и Наён резко повернулась к нему:       — Ты серьёзно?       — Что? — Он посмотрел на неё невинно. — Тебе не понравилось быть моей девушкой? Даже временно?       — Это было... — она подняла палец, стараясь сохранить строгость, но дрогнула. — Это было неуместно.       — Но мило, — добавил он, ухмыляясь. — Признай, ты улыбнулась.       Она закатила глаза и прошипела:       — Прекрати. Я теперь обязана следить за «покоем». Так что домой. В кровать. И без фокусов.       — С тобой — хоть сейчас, — тут же отозвался он.       Наён выдохнула и зашагала к выходу. Он догнал её за два шага.       — Ладно, ладно, шучу. Но если мне нельзя ни экранов, ни шума, ни драйва, — он склонился к её уху, — тогда мне можно хотя бы смотреть на тебя, пока ты кипятишься рядом?       Она тихо хмыкнула, но уголки её губ предательски дрогнули.       Они вышли из больницы, направляясь к остановке, на которую Наён хотела вызвать такси до дома. Воздух был прохладным, город шумел своим обычным вечером: гудки машин, мерцающие витрины, запах жареного мяса с уличных ларьков. Чонгук шагал рядом, одна рука в кармане, вторая держала пакет с лекарствами, выданными на ресепшене. Он шёл медленно, что для него было нехарактерно. И молча. Что — ещё более подозрительно. Наён это чувствовала. И как только они отошли от больницы, она остановилась, прищурилась и выдала:       — Ну давай. Говори. Что задумал?       — Я? — он сделал удивлённое лицо, словно его только что обвинили в измене родине. — Я ничего… я просто… — он повёл плечами и посмотрел на неё исподлобья. — Устал.       Она скрестила руки на груди.       — Угу. Продолжай.       Он помолчал ещё пару секунд, потом чуть подался к ней вперёд, улыбаясь осторожно, как ребёнок, у которого конфисковали планшет:       — Можно я… переночую у тебя?       Наён моргнула.       — Что?       — Ну не в смысле «у тебя», — он торопливо поправился, поднимая ладони. — А в смысле — просто... у тебя. На диване. Ты же слышала врача: никакого напряжения, только покой. А в моей квартире этот «покой» закончится через пять минут, когда я попытаюсь самостоятельно сделать себе лапшу и рухну на пол.       Наён прикусила губу, стараясь не рассмеяться.       — То есть ты решил, что я твоя медсестра?       — Ну, — он подошёл чуть ближе, — технически, ты уже взяла эту ответственность на себя в кабинете врача. Я обещаю быть тихим. Даже лапшу не попрошу. Только плед и твоё присутствие на случай, если я… ну, не знаю… снова начну умирать.       — Умирать?       — Это гипотетически. Я же больной человек, у меня может быть бред.       Наён наконец рассмеялась. Легко, открыто. Потом выдохнула и покачала головой.       — Хорошо. Но только диван. Только плед. И если ты хотя бы попытаешься встать ночью — я пролью на тебя воду.       — Только если с лимоном, — усмехнулся он. — И в красивом бокале.       Она закатила глаза, но уже не могла сдержать улыбку. И этот взгляд — почти нежный — скользнул по нему прежде, чем она отвернулась и сказала:       — Пошли. Пока ты не начал уговаривать меня уложить тебя в кровать с колыбельной.       — Подожди… то есть был такой вариант?       — Шагай, Чонгук.       Он рассмеялся и пошёл следом. И даже несмотря на лёгкое головокружение, сердце у него билось спокойно: ночь он проведёт рядом с ней. Пусть не в одной постели, но под её крышей. А это уже было больше, чем он осмеливался себе представить.

***

      Квартира Наён уже была ему знакома, но сейчас казалась совершенно другой — словно сама атмосфера наполнилась теплом и тихой нежностью. Полумрак мягко растекался из кухни, заливая комнату расплывчатым светом, а воздух был словно густым и насыщенным — как будто время здесь замедлилось, оставив их одних в этом уютном мире.       Чонгук, с повязкой на лбу и слегка побледневшим лицом, полусидел на диване. Наён суетилась рядом, заботливо укладывая рядом подушку и накрывая его одеялом, ставя на столик стакан воды. Каждый её жест казался такой естественной заботой, что он невольно ловил себя на мысли, как сильно привык к этому ощущению — к ней.       — Вот так. И никуда не двигайся без крайней необходимости, — строго, но с легкой улыбкой сказала она, почти по-мамски.       — А если причина — ты? — улыбнулся он, смотря ей прямо в глаза, и эта простая фраза прозвучала так интимно, что Наён вздрогнула.       Она резко обернулась, словно пытаясь скрыть неожиданное смущение.       — Прекрати, тебе отдыхать надо, — с лёгкой нотой робости в голосе, но твёрдо сказала она.       — Я бы и отдохнул... если бы не застрял в голове один момент, — его голос опустился, стал чуть ниже, более бархатистым, наполненным невысказанным желанием. — Когда я тебя опустил... мы были так близко...       Наён замерла, её дыхание слегка участилось, а руки непроизвольно сжались у боков. Конечно, она помнила. Каждый миг того мгновения был отпечатан в её памяти с болезненной остротой — как он смотрел на неё, как сердце будто вырывалось из груди, желая быть ближе, чем когда-либо. Она молчала, но её глаза говорили всё — смесь волнения, смущения и тихой надежды.       Чонгук поднялся, несмотря на головокружение, медленно и осторожно, словно каждый шаг давался ему с усилием. Он подошёл так близко, что её тело невольно отшатнулось, отступая, пока не упёрлось в стену. Тепло его дыхания и прикосновение руки к её щеке мгновенно заставили кровь стучать в висках.       — Я должен был тогда тебя поцеловать, — прошептал он, его голос дрожал чуть заметно.       — Тогда почему не поцеловал? — её собственный голос был едва слышен, дрогнул, словно опасаясь услышать ответ.       Он молчал, лишь мягко провёл пальцами по её щеке, затем нежно задержал руку на подбородке, словно боясь её отпугнуть. Их губы оказались на расстоянии едва ли сантиметра — воздух между ними казался настолько плотным, что дышать становилось трудно. Наён закрыла глаза, и в этом миге тело будто застыло, забылось, растворилось в ожидании.       Но именно тогда раздался резкий звонок телефона — словно вспышка света в темной комнате. Оба вздрогнули, будто кто-то ворвался в их мир. Наён резко отступила, оттолкнув воздух, который только что их связывал.       Чонгук с раздражением выругался и достал телефон из кармана.       — Чимин, — сказал он устало, прикладывая трубку к уху. Но его взгляд не отпускал Наён, полон того же тёплого, почти болезненного чувства. — Да, живой я. Нет, не умер. Всё нормально. У Наён. Увидимся.       Он повесил трубку и бросил телефон на подлокотник, а в комнате снова повисло напряжённое молчание. Сердца обоих ещё долго стучали в груди, как эхо тех почти касаний и обещаний, что остались невысказанными.       Наён тихо выдавила:       — Тебе надо лечь.       — Останешься? — спокойно спросил он, — хотя бы на чуть-чуть.       Она уже собиралась отказать, но вместо этого села на край дивана, чуть сбоку от него, скрестив руки на груди, словно боясь признаться даже самой себе, насколько ей важно это простое присутствие.       — Только чтобы ты не вздумал снова падать в обморок, — добавила она с оттенком раздражения, который едва прикрывал волну нежности.       — А если вдруг потянет на поцелуй — ты меня спасёшь? — тихо спросил он, играя в гляделки.       — Я тебе подушкой в лицо кину, — пробормотала она, но на губах появилась та самая осторожная улыбка.       Он смотрел на неё, не отводя взгляда, и в этом молчании было больше всего сказано: все желания, страхи и надежды, сплетённые вместе. Время словно остановилось, и даже нереализованный поцелуй — этот самый близкий, почти достигнутый миг — пульсировал в комнате электричеством, оставляя между ними невидимую, но ощутимую связь.       Она оставила Чонгука, удобно устроившегося на диване, и направилась в ванную. Холодная усталость дня ныла в каждом мышце, и ей хотелось смыть с себя не только пыль и пот, но и следы тревожных мыслей. Тёплые капли воды стекали по её коже, словно лаская, успокаивая внутреннее напряжение и тревогу. Но не уходило то другое — то странное волнение, которое пробуждалось от его прикосновений, от близости. Что он с ней делал? Сводил с ума, заставлял краснеть и забывать о всякой осторожности. Она ловила себя на мысли, что давно не испытывала такого желания — такого пыла, который теплился у неё в груди сейчас, словно маленький огонёк, готовый разгореться в пламя.       Вернувшись в гостиную, она замерла на пороге: Чонгук уже спал. Его лицо было расслаблено, но на губах играла лёгкая улыбка — словно он видел во сне что-то, что делало его счастливым, несмотря на усталость и боль. Она осторожно села рядом, стараясь не разбудить.       Мысли унеслись к Хисону. Сколько раз она пыталась найти в нём то, чего так отчаянно хотела? Интерес, тепло, страсть... Но он был как холодный камень — красивый, надёжный, но чуждый. Он не зажигал в ней искру, не пробуждал трепет в каждом взгляде, не вызывал этого пыла, что теперь жгло её душу. С Чонгуком всё иначе — он словно вихрь, что врывается в её мир и сносит всё старое, заставляя её почувствовать себя живой.       Она посмотрела на него и тихо улыбнулась, зная, что, возможно, впервые за долгое время её сердце действительно пробудилось. И это чувство было одновременно страшным и прекрасным — настоящим вызовом для её души, которая уже устала от пустоты и холодных прикосновений.