часть 16. Скажи, что хочешь — и я сорвусь

***

      Квартира была наполнена утренней тишиной, но Наён проснулась от странного ощущения — жара. Она точно оставляла окно открытым на ночь, но сейчас казалось, будто в комнате не меньше тридцати. Сначала она подумала, что просто спала слишком тепло укрывшись. Но когда открыла глаза и пошевелилась — поняла: она не одна в кровати.       Горячее, сильное тело плотно прижималось к её спине. Рука обвивала её талию, а грудь касалась её лопаток. Чонгук.       Что, чёрт побери, он делает у меня в кровати?       — Чонгук… — прошептала она, слегка покачиваясь, чтобы разбудить его. — А ну просыпайся!       Он лишь мурлыкнул что-то невнятное, ещё крепче сжав объятия, словно она была его личной мягкой игрушкой. Его дыхание касалось её шеи, тёплое, ленивое.       — Ты что забыл в моей кровати? — уже громче, но всё ещё шёпотом спросила она.       — Мне было страшно, и я пришёл к тебе… — пробормотал он сонно, утыкаясь носом в её шею.       Наён замирает. По спине пробежала дрожь. Это прикосновение… оно не должно было быть таким приятным. Её дыхание сбилось. Внизу живота стало тепло, слишком тепло. Она попыталась повернуться — и коснулась ногой его бедра.       — Ты без штанов?!       — Ну вообще-то в штанах не спят… — Чонгук потянулся, давая ей возможность развернуться.       И тут она поняла. Он — в одних боксёрах, а она — в коротком топике и шортиках. Так близко. Слишком близко. Её щеки вспыхнули, а взгляд метался, не зная куда смотреть.       — Ты так мило смущаешься, — хрипло усмехнулся он, притягивая её ближе к себе за спину. — А твой запах… ммм… я бы хотел каждый день так просыпаться.       Он прижался носом к её шее, вдыхая, а потом коснулся губами, мягко, лениво, и снова — уже чуть ниже. Наён вздрогнула, когда ощутила на коже холодное касание его пирсинга. Чонгук не спешил останавливаться — поцеловал снова, дразня, прикусывая, лаская губами её чувствительную кожу. Она непроизвольно выгнулась, прижимаясь к нему. Она почувствовала напряжение его тела, и особенно — твёрдый, отчётливо пульсирующий стояк, прижатый к её бедру. У неё перехватило дыхание. В голове пронеслось слишком много картин — вспышками, мгновениями, которые она даже не осмеливалась себе представить раньше. Но сейчас — они были слишком реальны.       — Чон…гук — её голос был слишком слабым, чтобы это звучало как запрет.       Его рука скользнула по её спине вниз, крепко сжав её ягодицу. Она зажмурилась от накрывшей волны возбуждения. Его губы двигались вверх — к её уху, к скуле, к щеке, и наконец — почти достигли губ.       Он тянулся к её губам, медленно, будто давая ей шанс отстраниться. Но она не отстранилась. И именно в этот момент, когда воздух между ними стал горячее солнца…       Телефон. Громко. Безжалостно. Как пощёчина.       Резкий, противный звонок телефона разорвал магию момента. Она вскрикнула от неожиданности, а он выругался сквозь зубы.       — Твою мать…       Он потянулся к телефону, при этом не отпуская её, словно борясь с собой.       — Возьми трубку. Вдруг важно… — выдохнула она, приподнимаясь на локоть, пытаясь отдышаться.       Он увидел, кто звонит, и снова выругался:       — Чимин. Конечно.       Поднёс телефон к уху, сдерживая раздражение:       — Да. Что надо?       Из динамика послышался голос Чимина:       — Сегодня в шесть мероприятие. Будет Уджин. И забери свой додж, пока Биф его на металл не пустил .       — Ты мог сказать это не в девять ебучих утра?!       — Мог. Но не захотел. Пока, любимый.       Гудки. Чонгук отбросил телефон, откинулся на подушку. Его дыхание всё ещё тяжёлое. Он посмотрел на Наён, которая всё ещё держала одеяло до подбородка, лицо — огненно-красное.       Тишина повисла между ними. Напряжённая. Горячая. Почти неудобная. Почти.       И вдруг — её голос, едва слышный:       — Позавтракаем?       Он усмехнулся, но в глазах всё ещё плыл огонь желания:       — Извини, красотка. Сегодня без завтрака. Мой додж в опасности.       — В опасности?       — Да. Один старик подбирает машины после гонок. За пару бутылок соджу отдаёт. Биф. Мерзавец, но с душой.       Он встал с кровати, открыто, без стеснения. Весь, крепкий, почти голый. Она тут же прячется в одеяло, а он смеётся:       — Я оделся. Можешь смотреть.       Наён выглядывает. Он уже натягивает футболку, поправляя волосы у зеркала.       — Я переоденусь. Подожди у двери.       Она выходит спустя минуту. Он уже обувается. Между ними — опять пауза, опять взгляд в глаза, в котором много всего. Недосказанности. Желания.       — До встречи, Наён.       — До встречи.       Он уже открывает дверь, делает шаг — и останавливается. Закрывает обратно. Разворачивается. Хватает её за талию, прижимая к стене, целуя, как будто всего утра до этого не было.       Жадно. Медленно. Сладко. Его губы исследуют её, сминая, пробуя, словно это вкуснейшее, что он когда-либо знал. Она вжимается в него, пуская пальцы в его волосы. Стоны срываются у обоих. Волна жара накрывает снова.       Он отрывается только когда понимает — не сможет уйти, если задержится ещё хоть на секунду.       — Теперь точно до встречи, — хрипло говорит он и исчезает за дверью.       А Наён остаётся. Стоя у двери. Пальцы всё ещё дрожат. Губы горят. Сердце стучит так, будто прошло не утро, а ураган. В квартире снова повисла тишина. Но теперь она была совсем иной. Громкой. Звенящей. Как будто воздух всё ещё хранил его тепло, его дыхание, вкус его поцелуя.       Наён не двигалась. Просто стояла, прижимаясь спиной к стене, закрыв глаза. Её пальцы всё ещё дрожали — кожа горела там, где он только что держал её, прижимал, целовал.       «Боже…» — прошептала она едва слышно, будто боясь разрушить магию момента.       Мысли не слушались. Они метались, как птицы в клетке, натыкаясь на эмоции, давно забытые. На то, что она уже почти похоронила в себе: волнение, предвкушение, это странное, сладкое головокружение после одного прикосновения. Как будто тело вспомнило, как это — когда тебя не просто касаются, а хотят. Не из привычки. Не по обязанности. А по-настоящему.       Когда в последний раз Хисон целовал её так?       Она не смогла вспомнить.       Не из-за забывчивости — просто нечего было вспоминать. Их поцелуи давно превратились в дежурные, сухие касания — усталые, потёртые, как старые платки. Без страсти. Без желания. Без неё.       А сейчас… Сейчас в её теле бушевал огонь.       И он родился не из любви — пока ещё нет. А из чего-то первобытного. Из ощущения, что ты живая. Желанная. Настоящая. Что в тебе кто-то видит не только носителя забот, долга и выживания, а женщину. Просто женщину.       Она прижала пальцы к губам — всё ещё горячим от его поцелуя.       «Это неправильно…», — прошептала она внутри себя.       Но сердце билось не так, как при ошибке. Оно стучало, как при надежде. И от этой надежды в горле стало щемяще. Потому что это чувство — быть нужной, быть касанием, быть желанием — было слишком редким, слишком хрупким. Она уже почти смирилась, что такого больше никогда не будет.       Но он… появился, как ливень среди засухи.       И теперь всё внутри неё просыпалось — медленно, опасно, необратимо.

***

      Гравий мягко захрустел под подошвами, пока Чонгук выходил из такси. Он заплатил, не взяв сдачи, хлопнул дверью — и та с протяжным скрипом закрылась за его спиной. Воздух возле гаража был насыщен металлом, пылью и чем-то родным — тем, что пахнет только там, где кипит настоящая жизнь.       Но даже этот запах не мог выбить из его головы утро. Её губы. Дыхание, сбитое от поцелуя. Руки, прижавшиеся к его спине. Стук её сердца — он чувствовал его каждой клеткой, когда прижимал её к себе.       «Мало. Мне было так мало.»       Он хотел снова. Хотел дольше. Хотел до дрожи в коленях и до синяков от пальцев на её талии. Хотел, чтобы она уже не отводила глаза, а тонула в нём, как он в ней.       Он толкнул дверь гаража — тяжёлую, с характерным скрипом — и вошёл. В глубине уже слышались знакомые голоса, смех, перекаты колёсных ключей по бетону.       — Вот он, наш больной герой, — Чимин в своей обычной манере широко улыбался, покачивая пивную банку. — Как провёл ночку, а?       — Охуенно, — хрипло бросил Чонгук, скидывая куртку на ближайшую стойку. — Если бы не ты и твои ебучие звонки, которые звучат как сирена из ада.       Юнги, развалившийся в своём кресле как хозяин подземного царства, хлопнул в ладони, и Чимин инстинктивно подставил руки. Мягко — почти с удовольствием — поймал летающую пачку купюр.       — Я так и знал! — фыркнул он, разглядывая деньги, словно главный приз.       — Вы что, спорили? — Чонгук прищурился, подходя ближе. — На что?       — Помешает ли он тебе, — вздохнул Юнги, потирая висок. — Я ставил на то, что нет. Но, увы… — он медленно покачал головой, делая вид, будто оплакивает утраченную веру.       — Ах ты, сучонок… — Чонгук схватил Чимина за шею, перетянул к себе и прижал, начиная тереть кулаком по его голове. — Ты испортил мне ночь. И утро. Думаешь, я просто так это оставлю?       — Ай! Ай, блядь, отпусти! — заорал Чимин, хохоча, — Ты чё, хватку теряешь? Отвлёкся на какой-то звонок? Что, сопли распустил от женского тела?       — Я не хотел её пугать, идиот, — пробурчал Чонгук, чуть ослабляя хватку, но не отпуская. — Момент был идеальный, если бы не ты.       — Ааа, значит, был момент, да? — поддел Юнги, вытягивая «момент», как струну на гитаре. — Наверное свечи зажёг и музыку включил. Чон, ты что, романтик у нас теперь?       — Заткнись. Хоть ты не начинай.       Парни смеялись, как всегда — шумно, зло, но "по-доброму", с хриплыми выкриками, как будто этим шумом можно было вытеснить всё остальное: заботы, кровь, страхи, раны, нанесённые за пределами трассы.       Чимин, наконец, вырвался, оттолкнув Чонгука и указывая на него пальцем:       — Запомни, брат. Быть с женщиной — это как дрифт в тоннеле. Если не держишь баланс, разнесёшься к херам.       — Спасибо за философию, Будда на минималках, — усмехнулся Чонгук.       — Ладно, харош уже, — вмешался Юнги, поднимаясь. — Надо катить к Бифу, пока он не впарил твою тачку за три бутылки и два пакета кимчи.       — Ты прав. Пока пригоним додж, уже начнётся сбор на вечеринку. — добавил Чимин, отряхивая куртку и направляясь к выходу.       — Организатор кто? Хан? — уточнил Чонгук, вставая рядом.       Чимин кивнул.       — Будут все. Кто прошёл первую волну, кто готовится ко второй, и вся шобла организаторов. Да и Уджин, к сожалению, тоже. Прошёл с трудом, но всё-таки прошёл. Второй заезд. После тебя.       — Сбежал быстро, как крыса, — буркнул Юнги, отрываясь от стеллажа с деталями. — Я бы ему пару зубов выбил прямо на старте.       — Не гони, друг, — спокойно проговорил Чонгук, натягивая перчатки. — Он отброс. Но свои ошибки он ещё поплатится. В самый неожиданный момент.       — Скоро, надеюсь. — Юнги прикрыл глаза. — Очень хочется посмотреть, как он жрёт пыль из-под наших колёс.       Они переглянулись. В этих взглядах было всё: злость, усталость, но и что-то большее — чувство стаи. Чувство того, что они не просто катаются по ночным улицам. Они ждут момента. Настоящего. Того, что всё изменит.       — Погнали, пацаны. Биф не любит ждать. А я не люблю отдавать тачки с душой в руки старого пирата.       Чимин захлопнул шкаф с инструментами, ключи зазвенели в кармане. Чонгук бросил последний взгляд на гараж, где они ночами собирали свои мечты из шурупов и стали. А потом шагнул к выходу — с легким жжением в губах, которое всё ещё хранило след её поцелуя.

***

      Вечер опустился на город, будто кто-то обернул небоскрёбный ландшафт тёмно-синим шёлком. Ветер пах выхлопами, горячим бетоном и вечерней влагой. Где-то вдали лаяли собаки, фонари моргали, как пьяные звёзды, а в одном из заброшенных ангаров на юго-востоке Сеула начиналась ночь тех, кто жил на скорости.       Въезд был неприметен: ржавые ворота, пара татуированных парней в чёрных худи, которые только кивнули, когда увидели "Мазду" Чимина и чёрную, заниженную GT-R Юнги.              Их знали здесь. Их ждали.       Ангар был огромен — бывший склад авиадеталей, с провисшим потолком, старыми кран-балками, закопчёнными стенами и сотнями мерцающих гирлянд, перекинутых через металлические балки. Музыка грохотала из колонок на импровизированной сцене, где ди-джей крутил глубокий хаус с примесью хип-хопа. Свет мигал: неон, лазеры, дым-машины. Под ногами вибрировал пол от басов.       Среди толпы мелькали знакомые и незнакомые лица: гонщики, механики, тусовщики, девушки в коротких юбках и кедах, парни с цепями, кольцами, и запахом смазки, табака и возбуждения. Это был улей, где каждая пчела жужжала на своей волне, но все были частью одного роя.       Чонгук вылез из машины, хлопнув дверью, и огляделся.       — Хан не подкачал, — пробурчал он, кивнув в сторону сцены и баров.       — Он всегда так. Первое правило Хана — если делать, то с размахом. Второе — чтоб бухло не заканчивалось до рассвета, — усмехнулся Чимин, облокачиваясь на капот.       Юнги достал сигарету и прикурил, глядя на ангар, как на поле битвы.       — Чон, ты на какую конфигурацию трассы в следующий раз ставишь? — спросил он, глядя искоса.       — Если "Слепой занос" оставят как есть — грунт+асфальт, я подвеску менять не стану. Но тормоза усилю. Сцепление немного плавит.       — Аэродинамика тебе не мешает? Спойлер твой, кажется, не тянет повороты как надо, — вставил Чимин, доставая банку энергетика.       — Хм. Я это специально сделал. Он не для тяги. Он для страха. — ухмыльнулся Чонгук. — Когда в зеркале маячит машина, которая выглядит, как хищник, водители чаще ошибаются.       — Маньяк, — хмыкнул Юнги. — Ладно, хватит гнать про железо. Пойдём выпьем.       Они двинулись к зоне бара — столы, собранные из ящиков, бутылки, пластиковые стаканы, лед в железных тазах. Музыка перекрывала всё, но на фоне слышались выкрики, смех, звон стекла. Это была не просто тусовка — ритуал, в котором каждый знал свою роль. Чимин уже тянулся за бутылкой текилы, когда Юнги внезапно напрягся, как зверь, учуявший врага. Его взгляд стал стеклянным, и он чуть повернул голову.       — Не поворачивайся резко, но перед нами — говно.       Чонгук и Чимин замерли на секунду, а потом плавно повернули головы.       Он стоял у дальнего стола. Уджин.       В ярко-жёлтой куртке на молнии, волосы зачёсаны назад, в руке — бокал с чем-то тёмным. Он смеялся с какими-то парнями в чёрных ветровках, самодовольно закидывая голову. На щеке — тонкий шрам. Он делал вид, что не замечает их. Или делал вид, что не боится.       Чонгук сжал пальцы на стакане, пластиковый бок чуть не треснул.              — Смотри, как вальяжно стоит. Будто не заказал меня вчера на повороте.       — Ага. Шрам на щеке — это, видимо, напоминание, что его уже кто-то пытался вразумить, — прорычал Юнги.       Чимин медленно повернул голову, глядя Чонгуку в глаза:       — Пойдём поприветствуем коллегу?       Чонгук усмехнулся — медленно, опасно, с тем выражением, которое он обычно надевал перед стартом на трассе.       — Только без кулаков. Пока.       Они тронулись к Уджину — словно стая хищников, приближающихся к чужаку на своей территории.       Уджин стоял, не отрывая взгляда от бокала, пока троица медленно приближалась. Он сделал вид, что замечает их только в последний момент — как будто они были случайностью на его пути, а не причиной недавней почти аварии.       — О, звёзды гонок пожаловали, — ухмыльнулся он, отпивая глоток. Его голос был тягучим, с той самой ноткой, от которой хотелось вытереть лицо, даже если на него ничего не попало.       — Заткнись и скажи, как твоё крыло после вчерашнего, — холодно бросил Чонгук, подходя вплотную. Его взгляд прожигал.       — Крыло в порядке. Вот только у кое-кого оно, кажется, не совсем прямым. — Уджин щёлкнул языком. — Ты заделал эту вмятину? Или оставил, чтобы в аптеке было о чём поговорить?       Воздух вокруг них сгустился. Все, кто стояли рядом, чуть притихли — почувствовали, что над этим столом сейчас закипает.       — Что ты сказал? — медленно переспросил Чонгук. В его голосе не было крика. Только сталь.       — Да расслабься, брат. Просто интересно… Аптекарша у тебя как, крепкая? Или тоже дёргается, как руль без стабилизатора? — Уджин усмехнулся, прищурившись. — Хотя, судя по взгляду… цепкая сучка. Ты ж не из тех, кто делится, а?       Кулак Чонгука сжался. Его мышцы напряглись, как канаты перед обрывом. Он сделал шаг вперёд, плечо дрогнуло. Он уже летел на удар.       Но прежде чем его рука взметнулась, Чимин резко вскинул руку и перехватил его за грудь:       — Чон, стой! Сотрясение. Ты забыл, что врач говорил? Ты еле в себя пришёл вчера!       — Отпусти. Я его порву. — прошипел Чонгук, сквозь зубы, глаза налились бешенством. В его зрачках горела война.              — Я не отпущу. Он не стоит твоего здоровья, он ублюдок. Это не гонка — это грязь. — Чимин держал крепко. И тихо добавил: — Не дай ему победить тебя вот так. Он этого и хочет.       Юнги молча стоял сбоку. Его лицо не выражало ни эмоций, ни интереса. Только лёгкий поворот головы. Он выдохнул, бросил окурок, шагнул вперёд — мимо Чонгука и Чимина — и врезал Уджину в нос.       Просто. Чисто. Со щелчком. Кулак в лицо. Мгновенно.       Кровь брызнула из носа Уджина, и тот отшатнулся, выронив бокал, который со звоном разбился о бетон.       — За слова, мразь, всегда отвечай. — тихо сказал Юнги, опуская кулак.       Вокруг всё замерло. Музыка продолжала играть, но все, кто был рядом, будто окаменели. Даже бармен остановил движение, с бутылкой на полпути к стакану.       Уджин вытер кровь тыльной стороной ладони. В его глазах металось бешенство, унижение — и страх. Он хотел броситься вперёд, но вокруг уже было слишком много взглядов. И он понял — сейчас он в меньшинстве.       — Вы за это заплатите. Все. — процедил он, отступая назад.       — Мы платим на трассе, ублюдок. И только скоростью. Всё остальное — мелочь. — бросил Чонгук, с ледяной усмешкой.       Уджин скрылся в толпе. Несколько человек расступились, кто-то усмехнулся ему вслед. В воздухе повисло напряжение, как статическое электричество после грозы. Чонгук тяжело выдохнул, отступив на шаг. Сердце стучало в висках, кулаки всё ещё дрожали от сдержанного удара. Чимин отпустил его:       — Вот теперь — красиво.       Юнги пожал плечами, вытирая руку о джинсы:       — Иногда надо быть не гонщиком, а ремнём безопасности. Чтобы напомнить, что за базар надо отвечать.       Чонгук взглянул на них — и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. Шум в ангаре начал спадать, когда один из ди-джеев приглушил музыку. Свет замигал, сместившись к импровизированной сцене, собранной из старых паллет и железных балок. На неё вышли двое: Хан — высокий, харизматичный лидер сообщества, с кибер-серёжками и холодным взглядом, и Рэй — один из старших организаторов гонок, всегда в костюме, будто он пришёл с совещания, а не с гоночной трассы.       В толпе зашевелились. Кто-то свистнул. Кто-то зааплодировал. Все знали: если Хан и Рэй вылезают на сцену — значит, начинается настоящее.       Хан поднёс микрофон ко рту:       — Тишина, псы. Сейчас начнём говорить серьёзно.       Толпа тут же стихла. Даже пьяные у колонн затаили дыхание.       — Первый этап вы прошли. Кто с мясом, кто на соплях, кто с дымом из капота. Но вы здесь.       Рэй, спокойный и без лишней бравады, продолжил:       — Сейчас объявим тройки второго этапа. В каждой — трое. Победитель гонки выходит в следующий заезд, и снова соревнуется с победителем из другой тройки. Так до тех пор, пока не сформируются две финальные тройки.       — Финал будет адским, — усмехнулся Хан. — Но мы ж для этого и живём, верно? Ради гари, резины и жажды обогнать судьбу.       Толпа гудела — предвкушая.       Рэй открыл планшет и начал читать:       — Тройка первая: Уджин, Тэкхо, Дайчи. — (в толпе свист, кто-то выкрикнул: "Греби, Уджин, по-сухому не выйдешь!")       — Тройка вторая: Хосу, Чимин, Пак Киён.       — Тройка третья: Чонгук, Бэкджун, Яма.       Гул в толпе усилился. Имя Чонгука звучало как гвоздь по металлу — резко, ярко, вызывающе.       Юнги выдал короткий свист:       — О, повезло тебе, с Бэкджуном сразу. Он ездит, как будто ручник — его лучший друг.       — Яма, кстати, псих, — добавил Чимин. — Он в прошлом заезде чуть не снёс заправку. Уверен, бензин у него вместо крови.       — Отлично, — усмехнулся Чонгук, — Я люблю таких. Они летят — я маневрирую.       Рэй продолжил читать тройки, но они уже не вслушивались.       Хан снова взял микрофон:       — Каждая гонка — индивидуальна. Трассы формируем по условиям. Слепые повороты, мосты, может даже дождь сдадим в программу.       Он взглянул на Чонгука:       — Ты умеешь плавать, малыш?       Чонгук поднял бровь, оскалился:       — Я не тону. Я скольжу.       Смех. Возгласы одобрения. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то закричал: «Вот это ответ!» Рэй чуть хмыкнул, но остался серьёзен:       — Гонка — на вылет. Без права на ошибку. Победа — только у одного. Если не понял с первого раза — иди домой.       — Или за руль маршрутки, — добавил Хан. — Там повороты помедленнее.       Толпа разразилась хохотом, но в этой шутке было ядро истины: в этих заездах не прощают слабости.       Рэй закончил список троек, затем закрыл планшет.       — Завтра утром — маршруты. Вечером — гонки. Финал — через два дня. Готовьте машины, ставьте ставки, чистите зеркала.       Хан бросил последний взгляд на толпу, на мгновение задержавшись глазами на Чонгуке, Уджине и ещё паре знакомых лиц.       — А теперь — пейте, деритесь, целуйтесь и гоните мысли прочь. Завтра вам понадобятся все силы.       Музыка вернулась, гул снова заполнил ангар, как прилив. Кто-то закричал, кто-то вытащил бутылку, кто-то потянулся за телефоном — ставки уже начинались. Чимин хлопнул Чонгука по плечу:       — Твоя тройка — не сахар. Но у меня есть ощущение, что ты войдёшь в финал.       Юнги кивнул, выдохнул сигаретный дым:       — Если кто и дойдёт — это ты. А я пока пойду ставить на твою задницу. В буквальном смысле.       Чонгук улыбнулся, но внутри всё уже перешло в режим гонки. В голове — трассы. Звуки. Рёв мотора. Пальцы сжались, как будто уже лежали на руле. Впереди — вторая ступень. И никто не собирался тормозить. Ангар снова ожил — на этот раз разговорами о трассах, тормозах, подвесках и свежих прошивках. Один парень нахваливал новый дифференциал, другой спорил про угол развала, третий просто заливался текилой и кричал, что его «ласточка» рвёт всех на первом же повороте. Кучка гонщиков жужжала, как улей — в этом шуме можно было утонуть, и именно это порой и спасало.       Чонгук стоял рядом с Чимином, обсуждая давление в шинах и реакцию машины на ручник на мокром грунте. Но на самом деле — он был не здесь. В его голове — её взгляд, её дрожащие пальцы на его груди утром, её губы, такие мягкие, что он почти не верил, что это было на самом деле.       "Я не могу не думать о тебе."       Он отправил сообщение почти машинально. И даже не ждал ответа. Просто — чтобы она знала. Чтобы в эту секунду она почувствовала то же, что чувствует он.       "Я тоже..."       Ответ пришёл почти сразу. Не минута. Не пять. Секунда. Сердце — сбилось. Чонгук застыл, как будто кто-то нажал на паузу внутри него.       Она тоже.       Он сглотнул. Пальцы задрожали на экране.       "Мне было так мало тебя утром."       Он боялся, что перегнул. Что сейчас получит в ответ что-то стеснительное, отстранённое. Что она отступит, как сделала бы ещё пару дней назад. Он уже почти приготовился к этому. Но вместо этого — вспышка. Ответ:       "Тогда приезжай."       У него пересохло в горле. Она… она хочет, чтобы он пришёл. Прямо сейчас. Без намёков, без кокетства. Просто — хочет. Его.       Он застыл с телефоном в руке, а в ушах больше не было ни музыки, ни голосов. Только пульс. Тяжёлый, рваный.       "Уверена? Я же приеду. Сорвусь прямо сейчас."       Палец дрожит. Он ждёт, как будто на старте перед гонкой.       "Приезжай."       Он блокирует телефон и резко поднимает взгляд, как хищник, поймавший цель. Глаза ищут Юнги.       — Хён, одолжи машину. Умоляю.       Юнги, стоящий у капота, поднимает бровь:       — Как машину брать, так сразу хён. — усмехается и без лишних слов протягивает ключи. — Бери. Только не уеби, она мне ещё дороже, чем ты.       — Спасибо. — Чонгук сжимает его руку, коротко, крепко, и уже в следующий момент исчезает за поворотом, почти бегом направляясь к машине.       Ночная улица проглатывает его, как туннель. Двигатель рычит. Он мчится сквозь кварталы, скользит по дороге, не обращая внимания ни на светофоры, ни на звуки. Всё внутри — как мотор на пределе. Руки на руле, сердце в горле.       Он едет к ней.       И в каждой секунде пути — мысли, что вот-вот увидит её. Не просто прикоснётся. А будет рядом. Настоящим. Без масок. Без шума гонок. Он подъезжает к её дому. Тормозит резко, почти на автомате. Фары освещают подъезд. Он на мгновение просто сидит. Дыхание — тяжёлое. В висках — гул.       Телефон. Разблокировка. Сообщение.       "Я здесь."       Он не знает, что будет дальше. Но точно знает одно — он уже не остановится.

***

      Наён встречает у двери, босиком, в тонком хлопковом халате. Его ткань слегка прилипала к её телу, будто впитала в себя жар её кожи. Волосы — влажные, в беспорядке, словно она только что вышла из душа. Лицо — напряжённое, будто внутри неё бушует то же самое, что и в нём.       Звонок в дверь не понадобился. Она уже знала, что он там.       Как только экран её телефона мигнул от сообщения — сердце сорвалось. И вот она открывает. Медленно. Но уверенно. И он стоит там.       В чёрной худи, капюшон сполз с головы, волосы чуть растрёпаны от ветра и дороги. В глазах — то самое. Желание. Нетерпение. И… опасная нежность. Несколько секунд — ни слова. Только взгляды. Только дыхание, срывающееся, как будто им не хватает воздуха в этом коридоре, как будто им нужен кислород — друг от друга.       Она прикусывает губу. Он делает шаг вперёд. Только один.       — Ты правда хотела, чтобы я приехал? — его голос хриплый. Низкий. Почти неуверенный, как будто он всё ещё не верит.       Наён кивнула. Медленно. Глаза её горели, но не от слёз. От чего-то намного сильнее.       — Я не смогла бы иначе. — прошептала она.       И в следующий миг — его ладони уже на её талии. Он входит в квартиру, не отрываясь от неё. Дверь захлопывается сама собой.       Он прижимает её к стене в прихожей. Не грубо — как будто боится её спугнуть. Но и не нежно — в нём буря, которую он не может больше держать внутри.       — Я всё утро думал, как держал тебя... как ты дышала у меня в руках... — шепчет он, целуя её висок, лоб, щёку. — Мне нужно было ещё. Нужно сейчас.       Наён смотрит на него, запуская пальцы в его волосы, тянет его ближе.       — Тогда возьми.       И он берёт.       Его губы находят её — горячие, влажные, ненасытные. Он целует её так, будто это последний раз, будто завтра не будет, будто весь мир сгорит, если он не почувствует её прямо сейчас. Наён отвечает с той же страстью, пальцы впиваются в его волосы, притягивая его ближе, ещё ближе, пока между ними не остаётся ни миллиметра.       Его язык скользит по её губам, она открывается ему с тихим стоном. Вкус его — мятный, с такими родными нотками цитруса. Она тонет в этом. В нём.       Его руки скользят под халат, ладони обжигают голую кожу её бёдер, талии, рёбер. Ткань соскальзывает с её плеч, обнажая тело, уже покрытое мурашками от его прикосновений.       — Ты дрожишь… — он отрывается на секунду, его дыхание горячее на её губах.       — Не от холода, — шепчет она, прижимаясь к нему, чувствуя, как его тело отвечает ей — твёрдое, напряжённое, готовое.       Он срывает с неё халат, и он падает на пол бесформенной грудой ткани. Его пальцы скользят вверх по её животу, к груди, и она закидывает голову назад, когда его большой палец проводит по соску, медленно, слишком медленно.       — Чонгук…       Он знает, чего она хочет. И даёт ей это.       Его рот опускается к её груди, губы смыкаются вокруг соска, язык водит по нему кругами, и она стонет, выгибаясь навстречу. Одна его рука держит её за бедро, сжимая, пальцы впиваются в кожу, а другая скользит ниже, ниже…       — Ты вся мокрая… — его голос звучит почти дико.       Она чувствует его пальцы там, где больше всего хочет, и её ноги слегка подкашиваются.       — Я…       Он целует её снова, глубоко, влажно, в то время как два пальца легко входят в неё. Она вздрагивает, её внутренности сжимаются вокруг него, так тепло, так тесно.       — Боже… Ты… — он прерывается, когда она начинает двигаться на его руке, ищет больше, глубже.       Он добавляет третий палец, растягивая её, и её стоны становятся громче, отрывистее.       — Я не могу… Я хочу…       Он понимает. Он всегда понимает. Его пальцы уходят, и она почти рычит от неудовлетворённости, но в следующий миг он подхватывает её под колени и прижимает к стене.       — Обними меня.       Она обвивает его ногами за талию, чувствуя, как его член, твёрдый, горячий, прижимается к её входу.       — Смотри на меня, — приказывает он хрипло.       И когда их взгляды встречаются, он входит в неё одним резким толчком.       Она кричит, её тело выгибается, ногти впиваются в его плечи. Он заполняет её полностью.       — Ты… так… — он не может договорить, потому что начинает двигаться. Глубоко. Медленно. Снова и снова.       Каждый толчок заставляет её вибрировать, каждый уход — почти больно, каждый возврат — блаженство.       Он меняет угол, и вдруг она чувствует это — волну, которая начинает расти где-то глубоко внутри.       — Я не… Я не выдержу…       — Кончай, — рычит он ей в губы. — Кончай на мне.       И она срывается.       Её тело сжимается вокруг него, волны удовольствия бьют так сильно, что она почти не слышит его стон, когда он тоже достигает предела.       Он прижимает её к себе, их лбы соприкасаются, дыхание сплетается в одно.       — Это… Это было…       — Да, — просто говорит он.       И она понимает — это только начало.       Он подхватывает её — сильные, татуированные руки легко поднимают её, словно она ничего не весит. Наён обвивает его шею, прижимаясь губами к его виску, чувствуя, как его дыхание срывается от каждого её прикосновения.       — Ты мне нравишься, Наён. Я влюбился как мальчишка.       Она не отвечает. Не хочет слов. Вместо этого прижимает его к себе сильнее, губы снова находят его — влажные, жадные, безмолвный ответ на его признание.       Он несёт её в комнату, и вот они уже падают на кровать — он сверху, тяжёлый, горячий, весь в напряжённых мышцах. Его худи уже скомкано, и она наконец срывает его с него, обнажая гладкую кожу, переплетённую татуировками, рельеф пресса, шрамы от прошлого.       Она задерживает взгляд там, внизу, где его черные чуть спущенные брюки уже безнадёжно тесны. Её пальцы дрожат, окончательно стягивая их вниз, и он помогает ей, сбрасывая всё одним движением.       Теперь он перед ней — весь.       Она тянется к нему, впервые касаясь так открыто, так интимно, и он вздрагивает под её пальцами.       — Ты такой красивый… — шепчет она, и он целует её в ответ, медленно, сладко, как будто у них есть вся вечность.       Его ладони скользят по её бёдрам, ласкают, разогревают, прежде чем подняться к её груди. Он не спешит — сминает её, нежно, гладит пока она жмётся ближе, а её дыхание не превращается в прерывистые вздохи.       — Мне нравится, как ты дышишь, — он опускает голову, губы заменяют пальцы, и она выгибается, когда его язык скользит по чувствительной коже.       Он исследует её — каждый изгиб, каждую родинку, каждую дрожь. Его руки нежные, но уверенные, будто он запоминает её на ощупь.       — Я хочу слышать тебя…       И она не может молчать — его имя срывается с её губ, когда его пальцы снова находят то самое место, уже мокрое, уже готовое.       Он входит в неё медленно, на этот раз без спешки, без боли, только наполнение, тепло, близость.       — Тебе хорошо? — его голос хриплый, губы прижаты к её шее.       Она кивает, не в силах говорить, и он начинает двигаться — ровно, глубоко, каждый толчок заставляет её вибрировать.       Его руки сплетаются с её пальцами, прижимают их к кровати, он хочет видеть её глаза, когда она сорвётся.       И когда она кончает, тихо, без крика, с одними лишь дрожащими губами и сжатыми веками, он следует за ней, шепча её имя, как молитву.       Они лежат, сплетённые, липкие от пота, и он целует её плечо, лениво, безмятежно.       — Всё-таки я не мальчишка… — вдруг говорит он.       Она поворачивается, встречает его взгляд.       — Но я влюблён по уши.       И она верит.