часть 29. Я люблю тебя

***

      Ночь уже давно опустила на город чёрное бархатное покрывало, затушив последние отблески дневного шума и растворив улицы в неоновых лужах. Наён проснулась рывком — сердце отбивало бешеный ритм, когда взгляд упал на стрелки часов: без пяти двенадцать. Она почти пересохла внутри от этого нетерпеливого ожидания, и усталость, лёгкая дрёма в кресле исчезли, будто и не было.       Душ она приняла ещё до этого короткого сна, но теперь снова стояла перед зеркалом в ванной, поправляя волосы, слегка тронув губы блеском, проводя пальцем по линии бровей, будто проверяя: всё ли на месте. Сердце колотилось в горле — она чувствовала себя одновременно храброй и беззащитной.       Наён выбрала самый дерзкий и самый простой наряд — короткую теннисную юбку в клетку, белый лонгслив, который он когда-то приподнимал пальцами, улыбаясь, и лёгкую кожаную курточку, будто броню поверх своей дрожи. Она шагала по квартире туда-сюда, словно запертая птица, не зная, куда деть руки — без телефона отсчёт времени казался пыткой. Она выглядывала в окно, слушала, как тикают старые настенные часы, как стучат каблуки соседей на лестничной площадке — и всё казалось слишком медленным.       Когда стрелки перевалили за час, Наён выдохнула так, словно за эти минуты она держала дыхание всё это время. Она быстро проверила содержимое сумочки — наличные, помада, резинка для волос. Всё. Она ещё раз глянула в зеркало в прихожей: волосы расправлены по плечам, глаза блестят не от слёз — от решимости.       Но стоило ей потянуться к двери, как за ней раздался едва слышный шорох и она едва не вскрикнула — перед ней, почти у порога, стоял Хёнсук, с рукой, застывшей в воздухе, готовой нажать звонок. От него пахло дешёвым алкоголем и чем-то горьким, горьким так, что передёрнуло кожу на её шее.       — Боже мой! — сорвалось у неё, голос дрогнул, но не сломался. — Хёнсук, что ты тут делаешь?!       Его взгляд был тяжёлым, в нём уже не осталось вежливого блеска — только усталость и надрыв.       — Наён, я пришёл к тебе, — сказал он, и слова повисли между ними, как дым, от которого она почти закашлялась внутри.       — Ты пьян, Хёнсук. Иди домой. — Она отвернулась к двери, потянулась закрыть дверь на ключ. Но его рука перехватила её запястье, холодная и требовательная.       — Я устал от твоего игнора. — Он дышал ей почти в затылок, слова били горячим потом на шею. — Куда ты собралась в такое время?       Она развернулась — резко, рывком, глаза загорелись упрямым огнём.       — Я спешу. Мне некогда! Пропусти меня.       — Ты едешь к нему? — Он шагнул ближе, так близко, что она снова упёрлась спиной в стену. — К этому на ламбе? Любишь его?! Или у него много денег?       Что-то внутри Наён треснуло. Перед ней словно копия Хисона, даже слова повторяются. Она впервые за всё это время не спряталась в молчании, не съела слова, не проглотила горечь.       — Да! Да, чёрт возьми! — крикнула она в его лицо, голос дрожал, но не от страха. — Да, я еду к нему! Потому что я не могу без него дышать! Я люблю его так, что мне больно! Какого чёрта вам всем надо от меня?!       Её слова ударили его сильнее, чем если бы она влепила пощёчину. Хёнсук отшатнулся, глаза стали стеклянными, как разбитый бокал. Она выдернула руку, рывком поправила сумочку и шагнула мимо него, почти бегом вылетела за пределы лестничной площадки, дверь так и не закрыла — плевать. Опаздывать нельзя.       Она почти летела по лестнице вниз, сердце в груди пело и рвалось к нему. На улице мигали редкие машины — она увидела цепочку жёлтых огоньков такси. Вскочила в первое.       — Намсан, пожалуйста. Побыстрее, — выдохнула она и опустила лоб на холодное стекло.       В голове пронеслось острое, колкое: я что, в романтическом сериале? Хёнсук с его пьяными признаниями и липкими пальцами, Сонбёль со своими извинениями, Уджин, этот змеёныш, вечно лезущий туда, где не звали. Слава богу, хотя бы Хисон не объявляется — хватит с неё прошлого.       Слишком много людей в её жизни. Слишком много лишних. Но только не тот, кто нужен был ей по-настоящему. Шум улицы за окном смешался с её сбивчивым дыханием. Внутри всё дрожало от предвкушения, страха и безмерного счастья. Она мчалась к нему. К тому, кто был её воздухом.

***

      Ночь на Намсане стояла будто нарочно вымершая — ветер только изредка трепал фонари, гонял по асфальту сухие листья и подслушивал тяжёлое дыхание города. Чонгук стоял под этим редким светом, спиной прислонившись к холодному столбу, затылком уткнувшись в шероховатый металл. На лице плясал отсвет сигаретного огонька, а в груди не плясало ничего — там всё застыло. Лишь короткие образы Наён прорывались сквозь лязг разума: её голос, губы. Каждая мысль о ней прожигала тело сильнее дыма. Он держал сигарету так, словно без неё руки разорвёт от нетерпения.       На часах было без двадцати два, стрелки медленно, мерзко ползли к назначенному времени. И вот, где-то впереди, в самой глубине улицы, над тёмным асфальтом вырезались два хищных луча фар. Они плотно, уверенно ползли всё ближе, разрезая ночь, как лезвие. Чонгук выдохнул дым в сторону, прямо в лицо своему злому предчувствию. Чонгук поднял взгляд и увидел, как из темноты выныривают острые фары Toyota Supra MK5, свежая, хищная, вся в матовом графитовом покрытии, с широким обвесом и новым спойлером. Колёса зарывались в асфальт так, что искры едва не выстреливали из-под шин.       Машина Уджина подрулила чётко, плавно. Фары медленно гаснут, как глаза зверя перед прыжком. Дверь щёлкает и открывается. Из салона неспешно выходит он — всё такой же хищник, что тянет дым из сигареты, словно сладость. Улыбка режет лицо пополам. Он выпрямляется напротив Чонгука, копируя его позу — спина к фаре, ноги чуть расставлены, сигарета зажатая в зубах под ухмылкой.       — Ну что, малыш, готов? — слова катятся изо рта легко, как яд с языка змеи.       Чонгук не меняется в лице. Лишь уголок рта дёргается, как всегда, когда его терпение ломается.       — Малыш? Очень мило. — Он лениво выпускает дым, как будто плевок. — Готов размазать тебя по асфальту, Уджин.       — Ты же понимаешь, что будет, если ты проиграешь? — тихо усмехается тот, цедя слова сквозь фильтр сигареты.       — Я не проиграю. — Чонгук выпрямляется с резкостью удара ножа. — А если проиграешь ты — больше не сядешь за руль в моём присутствии. Никогда. Понял меня, урод?       Уджин кивает, слегка вскидывая брови, будто только этого и ждал. Зубы белеют в кривой ухмылке.       — Очень грубо, малыш Чонгук-и. Видимо твоя маленькая Наён-и научилась у тебя таким словам. — Он произносит это «Наён-и» так, словно облизывает скверну по слогам.       Что-то внутри Чонгука трескается с такой силой, что хрустит даже воздух. Он рвётся вперёд, разрывая холод улицы горячим телом — нос к носу, лоб к лбу. Их взгляды сталкиваются, и оттуда невозможно сбежать.       — Что ты блядь сказал? — слова вырываются глухо, будто сквозь клыки зверя.       Уджин не отступает, наоборот — чуть наклоняется, наслаждаясь запахом злости.       — Я сказал, что твоя сучка слишком грубая. И я жалею, что не заткнул ей рот вчера своими руками.       Время останавливается — Чонгук замахивается так резко, что воздух режет ладонь. Кулак останавливается у челюсти Уджина в миллиметре от удара.       — Изобьёшь меня перед заездом? — голос Уджина мягкий, почти мурлычет. — Кто потом поверит, что ты выиграл честно?       Чонгук едва дышит, пульс горит в висках, в горле, под рёбрами. Рука всё ещё дрожит в воздухе, готовая пробить чёртову улыбку. Но он сжимает пальцы в камень и отдёргивает кулак.       — Ты мразь, Уджин. Я соберу с тебя каждую букву её имени, что ты сейчас выдохнул. А если хоть на секунду прикасался к ней — я разобью твою башку об твоё ебучее корыто. Усвоил?       Уджин выдыхает дым прямо ему в лицо, ухмыляется и отшатывается.       — Очень страшно. Меньше слов, Чонгук-и. Садись за руль и доказывай на трассе. Ровно в два. Намсан, мост, тоннель, потом обратно сюда. Финиш здесь.       Чонгук отступает, достаёт новую сигарету. Внутри всё скребёт и ноет от грязи этих слов. Он клянётся — сегодня эта ночь сотрёт Уджина с дороги раз и навсегда. А потом — только Наён. И никто больше.       Чонгук не торопится. Он медленно докуривает сигарету, наблюдая, как её свет тускнеет, и ещё один вдох кажется ему чем-то запретным — до этого всё было решено. Гонка, его жизнь, его выбор, и вот теперь последняя искрящаяся угроза. Он чувствует этот тяжелый груз ответственности. С каждым вдохом он будто отдает себе приказ: не проиграть.       Дым уходит, оставляя в горле горечь — он не может позволить себе проиграть. Если он упустит этот шанс — всё закончится, и больше никто не поверит, что он был чем-то большим, чем просто еще одним уличным гонщиком. Все его титулы, вся репутация, каждый жест в заездах — обрушится, и больше не будет уважения.       В голове Чонгука пронзают образы — те, что заставляют его двигаться. Он закрывает глаза на мгновение и прокручивает маршрут. Улица Намсан, светлые тени, которые тают в лужах, пронзающие туман фары — каждое место на дороге становится знакомым, как его собственные руки. Мост, тоннель, сплошные повороты — всё, до мельчайших деталей. Он чувствует каждую трещинку на асфальте, каждую неровность, с которой ему предстоит справиться. Он знает эти дороги, будто они вырезаны в его памяти, как старые, проверенные шрамы.       Его рука сжимает руль, когда он садится в машину, настроив сиденье, не торопясь. Он кладет сигарету в окно, наблюдая, как ветер уносит её пепел. Всё слишком близко, и на этот раз он не может себе позволить ошибиться.       Он ещё раз прокручивает заезд в голове — маршрут будет сложным, трасса мокрая, где-то будут скрытые опасности, но у него есть преимущество. Он катался здесь всю прошлую ночь.       Чонгук приближался к импровизированной линии старта, его сердце билось в такт моторам, но взгляд его оставался спокойным. Сегодня здесь не было ни отсчета, ни подготовленных людей — только он и Уджин, обе машины на взводе. Боковым зрением он уловил его фигуру, но они не смотрели друг на друга. В воздухе висела тишина, будто весь мир затаил дыхание. Взгляд был прикован к часам, но стрелки двигались медленно, чертовски медленно, словно время специально замедлилось для того, чтобы они прочувствовали момент.       Наён мчалась по улице, её ноги едва успевали за сердцем, которое с каждым шагом выбивалось из груди. Дыхание было тяжёлым, словно она пробежала марафон, и внутреннее ощущение не отпускало — время утекало. Она не знала, где именно старт, не знала то место, к которому должны были подъехать машины. Она слышала только рев моторов, и её душа рвалась к этому звуку.       «Неужели я опоздала?» — мычала мысль, как слабый, но тревожный шёпот в голове.       Но она не сдавалась, ногам не было места для усталости, в глазах всё расплывалось, но она продолжала бежать. Её сердце сжималось, когда она видела, как всё мимо — чужие здания, пустые дороги, ночь. Но потом, выскочив за угол полуразваленного здания, она наконец увидела их. Красный Авентадор стоял на линии старта, ревя двигателем, клубы дыма вырывались из-под колёс. В его огнях отражались лучи уличных фонарей, и он был готов вырваться.       — Чонгук! — её голос почти не прорвался, но она всё же успела крикнуть, едва сдерживая слёзы. — Чонгук! Я люблю тебя!       Она бежала, не думая о себе, о боли в груди, но не успела даже приблизиться, как машины сорвались с места, мгновенно оставив её позади. Ветер, пыль, они унеслись. Всё, что оставалось, — звук моторов, которые ушли в ночную тьму, и пустота, наполняющая её. Она остановилась, осев на землю, камень врезался в колено, боль пронзила тело. Она не могла поверить — опоздала. Руки ударились о холодную, влажную землю, и тогда её голос сорвался, вырвался, не поддаваясь сдержанности.       Она не видела, не слышала ничего вокруг, кроме стука сердца, которое пыталось вырваться из груди. Она смотрела в след уносящихся машин, у неё в голове продолжала звучать та же мысль, будто она молилась:       «Победи… победи, Чонгук…»       А он мчится по Намсану, только вот его сердце бьется в такт реву мотора, раскатываясь по асфальту. Мелкий дождик, который он не замечал вначале, теперь наносит царапины на лобовое стекло, его отражение размазывается по стеклу, как призрак, стремящийся к цели. Колёса ламбы скользят по мокрой дороге, в ответ на каждое ускорение руль с усилием отдаёт ему вибрацию, словно автомобиль тоже хочет рваться вперёд, но вот что-то его сдерживает.       Он контролирует ситуацию, уверенно держит машину, чувствуя, как её мощь с каждым поворотом дороги всё более раскрывается. Он на грани. Он знает, что можно не только выиграть гонку, но и показать всем, кто на самом деле главный на этих улицах.       Мотор ревет, каждый оборот раскручивает его внутреннюю пружину, он следит за Уджином, который не отстает, но и не уходит вперёд, как бы таясь за ним, словно истребитель, готовый нанести удар в момент, когда он ослабит внимание. Они не перегоняют друг друга, но это искусство, искусство готовности. На каждом повороте Чонгук сжимает руль сильнее, в глазах мелькает свет. Внимание полностью поглощает дорога, линии, трасса, миллисекунды на каждое движение.       В его ушах рев двигателя — как его собственное дыхание, всё, что важно, теперь: эта дорога, его машина, и соперник рядом. Ламба летит, как зверь в ночи, огни города мелькают перед глазами, но Чонгук чувствует каждую черточку асфальта, каждый след от шин на мокрой дороге, и как клинки облаков разрезают воздух. На каждом повороте, на каждом скидывании скорости и рывке назад он чувствует, как нитро срабатывает, добавляя в их стремительный полет ту самую бешеную скорость, когда всё растворяется в воздухе, а только ты и твоя машина — твои единственные друзья. Всё остальное — только шум.       Он переключает передачи, ощущая, как подвеска ламбы реагирует на каждое движение, как чувствуется каждая доля секунды.       Переключение на нитро — рука уверенно жмёт кнопку на руле. Мгновенно рев двигателя переходит в яростное ускорение, ламба как молния пронизывает пространство, а за ней остаётся только скользящий дым, который всё больше и больше начинает срываться в ночной воздух. В эту секунду кажется, что он был единственным существом в этом мире. Мгновенная пустота и все дороги сливаются в одну большую трассу.        Уджин где-то на хвосте, но теперь, когда они почти подбираются к тоннелю, Чонгук чувствует, как каждое колесо сжимается от волнительного ускорения. Секунда, когда его глаза прищуриваются, когда он переключает передачу и ловит момент. Тоннель — всё сужается, и теперь, когда они в нём, уже не будет места для ошибки.       Сердце начинает биться быстрее, когда они выходят из туннеля на равных. Теперь перед ними прямая дорога, длинная и почти без препятствий, до самого моста. Этот участок — момент истины. Боковым зрением он видит, как Уджин резко смещается на его линию. Этот подонок начинает играть грязно. Он буквально наползает на него, пытаясь заставить его сбиться с курса. В зеркале начинают мелькать чужие фары Уджина, а затем — резкий рывок машины влево, будто он специально подставляется, пытаясь сбить Чонгука с пути.       «Что за хрень?» — думает Чонгук, ощущая, как его дыхание чуть сбивается от нервозности. Он не может позволить себе поддаться на провокации, но Уджин явно хочет вывести его из равновесия. Он видит, как его соперник начинает заходить слишком близко, как его автомобиль почти касается боковой части ламбы, едва не задевая.       «Хочешь столкнуть?» — надо держаться на своей линии и не дать этому мудаку приблизиться. Ускоряется, подрезает Уджина сам с уверенностью и стиснутыми зубами.       Уджин не ждал такого манёвра — теперь он чуть отстал, не успел скорректировать траекторию. Ламба вырывается вперёд, Чонгук снова забирает преимущество на длинной прямой. Мост уже впереди. Время неумолимо движется вперёд, и Чонгук знает, что он не ошибся, не поддался на провокации.       Казалось бы — он лидирует, но приближаясь видит перед собой мост, полностью перекрытый ограждениями. Его взгляд молниеносно скользит по дороге, понимая, что это заготовленная ловушка, вчера здесь этого не было. Он замечает, как Уджин плавно заходит в поворот, планируя проскочить единственную открытую полосу, за которой находится заграждение.       Сердце сжалось, и адреналин взрывается в его венах. В голове звучит только одна мысль:       «Я не успею, сейчас врежусь».       Но внезапно, как по волшебству, его рука на руле меняет курс. Он вдавливает газ, врубается в полный разворот и с ужасной точностью выкручивает руль на максимум, не теряя контроля. Ламба вжимается в асфальт, как будто прощается с ним в последний раз, и он шмыгает через хлипкие деревянные столбики, едва не задевая каменные ограды.       Он тяжело дышит, сжимая руль. В лёгких не хватает места для воздуха. Страх и адреналин смешиваются в одно ощущение, которое тянет его к победе.       — Мразь, конченый урод, — выдыхает Чонгук. Он догоняет его, разрывая пространство. Моторы рычат, их звук эхом разносится по дороге, а дождь, казалось бы, затих, но он не замечает этого. Взгляд на Уджина — ничто не может его остановить.       Он догоняет Уджина, видит его машину на переднем плане, зная, что они приближаются к концу моста. Один поворот — и они будут на обратной линии, возвращение на Намсан.       Меньше времени, меньше пространства. Всё сжалось в одну точку. Чонгук выжимает ручник, резко поворачивая следом за Уджином. Взгляд неотрывно прикован к его машине. Почти. Почти там, где он стартовал. Он чувствует, как по спине бежит холодок. Моторы ревут, глаза слепит свет. Тело, словно на автомате, с каждым моментом приближает его к победе.        Он — на шаг впереди, на шаг от доказательства, что он здесь, мать его, папочка.       В этот момент, на грани победы, он видит, как яркий свет пробивает тёмную дорогу, ослепляя обоих. Молниеносный взгляд и — газель. Белая, неприметная, снаружи. Чонгук почти не успевает среагировать. Взгляд на неё — а затем мгновенно его руки бросают руль влево. Он не думает, инстинктивно убирает машину с пути. Она вырывается из-под контроля, но Чонгук, успев вовремя среагировать, объезжает её.       Резкий манёвр. Он находит свой путь, будто не замечая препятствий. Уджин в зеркале, почти слепой от света, не успевает так быстро принять решение. Его тормоза кричат, но не могут помочь. Звук разрывает ночь. Чонгук видит, как его машина прокручивает почти на 360 градусов и, не выдержав, останавливается, заглушив двигатель.       Он проиграл.       Он пролетает черту финиша, резко вжимает тормоза, почти прокручиваясь на машине. Внутри салона стоит жара, двигатель уже заглушён, но металл ещё стрекочет, отдавая остатки скорости, которую только что пережил. Его грудь тяжело вздымается, в кончиках пальцев дрожит запоздалый страх — адреналин ещё не отпустил, тело не верит, что всё кончено.       — Я выиграл. И я жив.        Он скидывает кожаную куртку, ощущая, как пот тут же холодит разгорячённую кожу. Пальцы автоматически скользят по плечам, нащупывая рельеф татуировок — будто проверяя, цел ли он, настоящий ли. Дверь машины открывается с глухим скрипом. Он выходит осторожно, ноги слегка подкашиваются, а в голове — туман. Как он прошел эту ограду на мосту? Как остался цел?       Мысли путаются, но тут… Что-то тёплое, живое, такое родное — вцепляется в него, обвивает руками так крепко, что он пошатывается назад от напора.       — Чон… и, Чони! Я люблю тебя, люблю, люблю!        Голос Наён дрожит, она прижимается к нему так сильно, будто хочет впитать в себя, убедиться, что он здесь. Её дыхание горячее, прерывистое от слёз, а пальцы впиваются в его спину, не отпуская. Он замирает. Словно в раю. Не может осознать, что это реальность — его Наён, его девочка, здесь, плачет, обнимает его, говорит эти слова… Его Наён. Он берёт её за плечи, осторожно отодвигает, чтобы увидеть её лицо.       — Ты настоящая, Наён?       Глаза её заплаканы, блестят в свете фонарей, губы подрагивают. Она смеётся сквозь слёзы, касается его щеки ладонью, проводит пальцами по скуле — будто и сама не верит, что он здесь.       — Конечно, настоящая.        Они опускаются на сырой асфальт, не в силах стоять, прикасаясь друг к другу так, будто встретились впервые — осторожно, жадно.        — Наён, я люблю тебя… Я не изменял тебе, я докажу, я всё…        Но договорить не успевает. Её губы — солёные от слёз, мягкие, дрожащие — прижимаются к его. Сначала осторожно, пробуя, затем увереннее: она захватывает его верхнюю губу, потом нижнюю, касаясь языком пирсинга. Он вздрагивает, и всё внутри закипает. Его руки вцепляются в её волосы, притягивают ближе, поцелуй становится глубже, наглее. Язык скользит в её рот, сливаясь с её, оба стонут в губы, тела прижимаются так, будто хотят исчезнуть друг в друге. Он поднимается вместе с ней, разворачивает её, прижимает спиной к машине.        — Чон…гук… — Её стон вырывается прерывисто, когда он спускается к шее, прикусывает кожу, зализывает следы зубов. Его руки блуждают по её телу — бёдра, талия, грудь, ягодицы — он ласкает её так, будто хочет запомнить каждую линию, каждую дрожь.        — Наён, я люблю тебя, слышишь? Я не могу… — Он внезапно замирает, отрывается, смотрит ей в глаза. Его пальцы дрожат, когда он гладит её по щеке. — Прости меня, моя маленькая. Прости… Я полный мудак. Я никогда не сделаю тебе больно. Я…        Она касается его губ пальцем, заставляя замолчать.        — Чони, я всё знаю. Знаю, что тебя подставили. Прости, что не поверила тебе… — Её голос срывается, пальцы запутываются в его волосах, ласкают за ухом. — Я такая дура.       Он прижимает её к себе, пряча лицо в её шее, вдыхая её запах — сладкий, родной, единственный.       Его Наён.       Его спасение.       Его любовь. И в этот момент он понимает — неважно, что было. Важно только то, что теперь она здесь. С ним.       Чонгук с трудом отрывается от её шеи — кожа ещё горит от его поцелуев, но он просто обязан снова увидеть её глаза, эти глубокие, чуть распухшие, в которых сейчас нет ничего, кроме любви и долгожданного спокойствия.       — Ты такая красивая, боже мой… — он выдыхает почти молитвой и заправляет ей за ухо непослушную прядь, что всё время лезет на лицо. — У меня сейчас сердце остановится.       — Не надо, — Наён хохочет тихо, едва слышно, но в этом смехе столько облегчения, что ему кажется — впервые за долгие месяцы она дышит спокойно. — Я так долго искала тебя.       Чонгук моргает, улавливая каждое слово, словно боится пропустить хоть миг её дыхания рядом.       — Как ты поняла, что я… не виноват?       Наён опускает взгляд, ресницы дрожат, пальцы всё ещё играют с краем его майки.       — Я услышала разговор Сонбёль и Уджина. О их заговоре. О том, что она специально затащила тебя к себе. О том, что ребёнок не твой.       Он замирает. Сначала на секунду замолкает, а потом так резко моргает, что глаза становятся круглыми.       — Подожди. Не мой?! Серьёзно?!       Она смеётся чуть громче, а он выглядит так, будто не верит своим ушам. Его губы едва двигаются.       — Да, он от Уджина.       — Охуеть… — вырывается у него сквозь зубы, и он тут же смешно кривится, зажимает рот ладонью, будто извиняется за резкость. — Прости. Просто… значит, я полностью чист.       Он даже не даёт ей ответить — склоняется и утыкается носом в её щёку. Чмокает туда, в другую щёку, в кончик носа, смеётся в её волосы, ловит каждый её вздох, будто глоток воды посреди пустыни.       — У тебя новое тату? — Наён не сдерживается, когда касается его пальчиками, чуть щекочет по ключице, где проступает свежий контур чёрных линий. Её пальцы изучают кожу, осторожно проводят по изгибам. — Такое огромное…       — Нравится? — он шепчет ей в висок, от чего по телу бегут мурашки. — Там есть твоё имя.       Она отстраняется, дергается чуть вперёд, почти уткнувшись лбом в свежий рисунок, а потом таращит глаза, так искренне, почти по-детски.       — Серьёзно? Где?! Где?!       Он тычет пальцем куда-то ниже ключицы.       — Вот. Совсем маленькая надпись. Но теперь она на мне. Всегда.       — Ты сумасшедший, — выдыхает она и прячет лицо у него на шее, носом щекочет чувствительную кожу, едва сдерживает вздохи.        — Давно с ума сошёл. Из-за тебя.       Он ловит её губы вновь — на этот раз нет в поцелуе неторопливой нежности. Он смакует её вкус, запоминает каждый изгиб губ, каждый вздох, каждую крохотную дрожь под ладонями.       — Ты специально надела эту юбку, Наён-и? — голос Чонгука звучит хрипло, с лёгкой ухмылкой, а пальцы уже находят горячую полоску её кожи под тонким краем ткани, легко касаясь, будто нарочно дразня.       Она чуть дёргается от щекотки, но не отступает — смотрит прямо в его глаза, блестящие, тёмные, ещё полные недавнего адреналина.       — Тебе нравилась эта юбка, — отвечает спокойно, но губы тут же выдают её дрожью, едва заметной улыбкой.       Чонгук шумно выдыхает, его ладонь скользит вверх, легко сжимает её талию, а свободной рукой он медленно проводит пальцем по тонкой линии её лонгслива — от груди, по рёбрам, до самого живота. Каждый миллиметр этого касания обжигает.       — Она и сейчас мне нравится. Как и этот… — он склоняется ближе, — чертовски узкий лонгслив.       Она хохочет тихо, но быстро обрывает смех — ладошки ложатся ему на грудь, чувствуют под пальцами стук его сердца.       — Поехали к тебе? — тихо, но в этих двух словах вся она — дрожащая от желания и в то же время решительная.       Чонгук приподнимает брови — едва заметное удивление, смешанное с тем самым волчьим блеском, что она так хорошо знает. Он чуть наклоняется к её уху, тепло его дыхания касается кожи.       — Так сразу, милая?.. — он усмехается, коротко касается губами её мочки. — Конечно поехали.       Он ловит её руку, сплетает пальцы с её так крепко, будто боится снова отпустить — и помогает сесть в машину, не отпуская ни на шаг. И воздух вокруг вдруг перестаёт пахнуть ночной пылью трассы — теперь он пахнет ею. Его Наён.       А пока два влюблённых сердца наконец нашли друг друга среди ночи и мокрого асфальта, где-то неподалёку, в переулке, едва слышно, но упорно ревел мотор проигравшего — напоминая, что не вся грязь смыта, не вся злость остыла, и эта гонка закончилась только для них двоих.

***

      Они не помнят, как миновали лифт, как оказались в его квартире. Воздух между ними гудит от невысказанного желания, от месяцев разлуки, от боли, которая теперь выплескивается в каждом прикосновении. Их губы онемели от поцелуев, но они не могут остановиться — как будто если они разомкнутся, всё исчезнет.       Дверь ещё не успела закрыться, а Чонгук уже скидывает обувь, не отрываясь от её рта. Наён повторяет его движения, их руки мелькают, торопливые, дрожащие. Обувь, куртки летят в сторону, падают на пол с глухим шлепком.       Звук их поцелуев громкий, влажный, пошлый, и от этого у неё внизу живота сводит мышцы. Его язык глубоко в её рту, он прикусывает её нижнюю губу, и она вздрагивает. Дышать нечем. Они не говорят — только прерывистое дыхание, только стон, который вырывается у Наён, когда он подхватывает её на руки.       Чонгук на пределе.       В штанах тесно, больно, кровь стучит так, что кажется — швы сейчас лопнут. Её тихое мычание, её запах — сладкий, возбуждающий, её пальцы, которые царапают его затылок. Всё это бьёт его под дых, заставляет сердце колотиться как бешеное. Он заносит её в спальню, опускает на чёрные простыни, мягкие и прохладные. Останавливается на секунду — не верит.       Правда ли она здесь?       Правда ли она снова его?       Её руки дрожат, когда она хватает его майку, тянет вверх. Он помогает, скидывает ткань через голову, и вот он — голый торс, рельефный, мощный, покрытый каплями пота и новыми татуировками. Наён заглатывает воздух. Когда он стал таким… огромным? Широкие плечи, грудь, которую хочется кусать, кубики пресса, которые теперь ещё резче, ещё соблазнительнее.       — Твоя реакция, милая, срывает мне крышу, — его голос хриплый, низкий, пальцы скользят по её лодыжке, медленно поднимаются выше.       — Ты стал ещё больше, — она касается его живота, ведёт вниз, к той самой линии, где начинается его ад. — Чёртовски горячий.       Он наклоняется, крадёт ещё один поцелуй — короткий, но жадный, и потом хватает её лонгслив, тянет вверх, медленно, наслаждаясь тем, как оголяется её кожа. Отбрасывает ткань в сторону. Перед ним — белое кружево лифчика, тонкая талия, дрожащее дыхание. Он припадает к её ключицам, целует, кусает, оставляет следы, а пальцы ищут застёжку. Щелчок — и вот он срывает лифчик, обнажая её грудь.       — Блядь, я прямо сейчас кончу, Наён. Только от твоего вида.       Она смущённо улыбается, но тут же тянет его к себе. Теперь её поцелуй не жадный, не грубый — он нежный, медленный, полный той любви, которую она копила все эти месяцы. Его руки уже на её юбке, стягивают её вниз, оставляя её полностью обнажённой. Он отстраняется всего на секунду — чтобы увидеть её.       Всю.       Каждый изгиб.       Каждый соблазн.       — Не смотри так… — она хочет прикрыться, но его руки впиваются в её бёдра, опускаются ниже.       — Ты моя, Наён. Я буду смотреть на тебя.       Его губы спускаются по её животу, целуют, пока он не оказывается между её ног.       — Чонгук, я немного…       Он касается её пальцами, отодвигая край трусиков — горячая, мокрая, дрожащая. Проводит по половым губам, размазывает её смазку, наслаждаясь тем, как она вздрагивает.       — Чего ты стесняешься, сладость? — спрашивает, буквально срывая ненужную ткань.       И входит в неё двумя пальцами. Медленно. Глубоко. Она выгибается, стонет, её ноги дрожат. Она не может говорить — только мычит, когда его горячий язык касается её клитора. Он лижет её, так медленно, издевательски приятно. Она вскрикивает, её пальцы впиваются в простыни, тело натягивается как струна.       — Чон… Чонгук… я…       Когда её стоны стали громче, а дыхание — прерывистее, он прижал рот плотнее и начал вылизывать её медленными, широкими движениями, не пропуская ни сантиметра. Он будто потерял рассудок, пальцы впились в её бёдра, когда он начал чередовать нежные поцелуи с жадными, влажными толчками языка внутрь.       Она закусила губу, пытаясь сдержать крик, когда он наконец сосредоточился на её самом чувствительном месте, обхватив его губами и начав ритмично посасывать, одновременно массируя кончиком языка. Её пальцы вцепились в его волосы, то притягивая его ближе, то слабо пытаясь оттолкнуть, когда ощущения становились невыносимыми. Он чувствует, как она сжимается вокруг его пальцев, как её сок течёт по его руке.       Она близко.       Кончает с громким, срывающимся криком, тело выгибается в дугу, а пальцы впиваются в простыни, сминая ткань в бессильных судорогах наслаждения. Её бёдра дрожат, кожа под его ладонями горит, уже краснеет от его сильных, жадных пальцев. Он не отпускает, чувствует каждую пульсацию внутри, каждое сжатие её стенок вокруг его пальцев.       Он наконец отпускает её, но не даёт передышки — встаёт, срывает с себя джинсы, бросает их в сторону. Боксёры летят следом, и вот он — голый, мощный, возбуждённый до боли. Он снова над ней.       Его тело нависает, прижимает её к матрасу, а губы впиваются в её, кусают, забирают её дыхание. Она чувствует его горячий, твёрдый член на своём животе — тяжёлый, пульсирующий, покрытый его собственным возбуждением. Она тянется к нему рукой, хочет обхватить, почувствовать, но он перехватывает её запястье, прижимает к постели.       — Нет, малышка… — рычит. — Я сам.       Он направляет головку к её входу, размазывает её сок, трётся, но не входит.       — Чонгук… — её голос дрожит, в нём и мольба, и нетерпение. — Не мучай меня… войди…       Он целует её, глубоко, влажно, его глаза, тёмные от желания, не отрывались от её лица, пока он медленно, почти мучительно неспешно, вводил себя в неё. Первые сантиметры давались с лёгким сопротивлением — её тело, хоть и готовое, всё ещё сжималось в инстинктивном напряжении. Он невольно застонал, сжав зубы. Его руки вцепились в простыни по бокам от её головы, мышцы предплечий напряглись до дрожи, сдерживая порыв резко войти до конца.       — Тише… тише… — прошептал он, неясно, кому из них это говорил — ей или себе.       Она зажмурилась, её пальцы скользнули по его спине, оставляя следы, а губы приоткрылись в беззвучном стоне. Он входил глубже, ощущая, как её тело постепенно принимает его, как внутренние мышцы расслабляются, обволакивая его всё плотнее. Когда он, наконец, вошёл полностью, они оба замерли на мгновение — он, подавшись вперёд, с каплями пота на лбу, она — выгнувшись под ним, с полуоткрытым ртом и дрожащими веками.       — Всё хорошо? — его голос звучал хрипло, почти грубо.       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, только её ноги обвились вокруг его бёдер, притягивая его ещё ближе. Он начал двигаться — сначала едва заметно, просто позволяя ей привыкнуть к ощущению, к его размеру внутри. Но когда её руки потянулись к нему, а губы прошептали его имя, он потерял последние остатки терпения. Его толчок стал глубже, резче, заставив её вскрикнуть, но не от боли — от внезапного, острого удовольствия, которое тут же разлилось горячей волной по всему телу.       — Чонгук… — её голос сорвался на высокую ноту, когда он установил ритм, каждый раз находя ту самую точку, от которой у неё темнело в глазах.       Он видел, как её лицо меняется, как губы краснеют от того, что она их кусает, как зрачки расширяются, и знал — она уже на краю. Но и сам он едва сдерживался, каждый её стон, каждое сжатие вокруг него грозили лишить его последних проблесков самообладания. Он наклонился, прижался лбом к её плечу, и его дыхание стало прерывистым, горячим на её коже.       — Ты так красиво стонешь… — он прикусывает её сосок, заставляя её выгнуться.       Он резко выходит из неё, переворачивая её на живот одним движением — её тело податливое, горячее, покрытое лёгкой испариной. Его ладони скользят по её бёдрам, приподнимая их, заставляя её встать на колени, а грудь прижаться к матрасу.       — Назови меня, — его голос низкий, хриплый, почти звериный, — как на Намсане.       Он входит в неё резко, одним движением, заставляя её вскрикнуть. Её пальцы сжимают простыни, спина выгибается, принимая его глубже. Он не даёт ей опомниться — начинает двигаться сразу, жёстко, почти безжалостно, каждый толчок заставляет её тело подаваться вперёд.       — Чо…ни… — её голос срывается, когда он наклоняется над ней, прижимаясь грудью к её спине, его губы находят её шею, кусают, заставляя её стонать.       — Громче, милая, — он рычит ей в ухо, — скажи, как тогда.       Она поворачивает голову, её губы дрожат, глаза влажные, полные не только желания, но и чего-то большего.       — Чони… я люблю тебя…       Этого достаточно. Его движения становятся хаотичными, он теряет ритм, его тело напрягается до предела. Она чувствует, как он дрожит, как его пальцы впиваются в её бёдра, и сама уже на краю — её внутренности сжимаются вокруг него, волны удовольствия накрывают с головой.       Чонгук кончает первым — с громким стоном, вдавливая её в матрас, заполняет её. Её собственный оргазм накрывает её сразу после — тело сотрясают спазмы, она кричит, не в силах сдержаться, её ноги дрожат, пальцы рвут простыни.       Он падает на неё, не в силах удержаться, его дыхание горячее на её спине. Они лежат так, сплетённые, оба ещё дрожат от пережитого, и он целует её плечо, шею, уголок губ, когда она поворачивает голову.       — Я тоже люблю тебя, — он шепчет, и в его голосе нет ни намёка на шутку, только усталость, удовлетворение и что-то ещё — что-то, что заставляет её сердце биться чаще даже сейчас.