Глава 2. Вторая глава жизни

Темно. Звук приходил глухим, как из-под подушки. Словно мир ещё не определился, будет ли он настоящим. А потом — вдох. Резкий, полный, почти слишком настоящий. Как будто лёгкие решили доказать мне, что они работают, даже если мозг пока не в курсе происходящего. Я моргнула. Раз. Ещё. Мир вспыхнул. И первое, что я увидела — небо. Точнее, потолок. Светлый, с узорами, что больше подошли бы какому-нибудь викторианскому дому-музею. Я перевела взгляд вбок и в глаза бросилась обивка кроватки, деревянные прутья, шёлковая ткань с вышивкой. Колыбель. …Что. Меня окатило волной холода. Я замерла. Мышцы едва слушаются. Голову — словно подменили. Она тяжёлая, будто набита ватой. И я чувствую... себя маленькой. Не метафорически. Физически. Тело крошечное. Конечности, как у куклы. Двигаться трудно, а координации ноль. Но разум уже орёт на всех частотах: Я. В. Колыбели. Колыбели, мать вашу! — Леди, вы уже проснулись! Женский голос, слишком бодрый для чего бы то ни было. Мгновение, и надо мной нависает лицо женщины лет тридцати, румяное, округлое, с кокетливым чепчиком и таким энтузиазмом в глазах, будто она соревнуется за звание самой милой на планете. Она поднимает меня на руки. Мгновенно. Без предупреждения. И я вздрагиваю, вся эта сцена выглядит как плохо срежиссированный лонгтейк из аниме. Лиз… надо было слушать тебя, когда ты втюхивала мне эти твои иссекаи. Вот сейчас бы пригодилось знать, что делать, если внезапно очнулась в теле младенца. — Вы сегодня такая тихая, леди. Даже не плакали с утра. Такая прелесть. — Женщина прижимает меня к плечу, мягко укачивая. Я стараюсь не дёргаться. И не говорить. Особенно не говорить. Серьёзно, Бри, откроешь рот, а они тут, глядишь, и костёр сложат. Или вызовут какого-нибудь экзорциста. Вдруг младенец со взрослым взглядом покажется им не милым, а.. ведьмоватым. Я оглядываюсь по сторонам. Комната просторная, высокая, в кремовых тонах. Деревянная мебель: резная, старинная. Огромное зеркало в золотой раме. Шторы из тяжёлой ткани, будто выдернутые из оперы. На полу ковёр ручной работы. Всё как в фильме, где аристократия только что закончила пить чай с ядами и заговорщическими настроениями. А няня да, это няня, не иначе, крутится вокруг меня, как солнышко вокруг центра вселенной. Вся в кружеве, с пышным передником и выражением благоговейного умиления, будто держит на руках личную копию Иисуса в детстве. Окей. План: наблюдать, не паниковать, молчать. Может, удастся понять, куда занесло. Я делаю глубокий вдох — ну, насколько вообще может дышать младенец — и прищуриваюсь. Няня улыбается шире. — Вот и ладненько, — поёт она, — вы, видно, сон хороший видели, да, леди? Хороший сон. Да. Просто невероятный. Смерть. Взрыв. Темнота. А теперь, колыбель, вензеля, и женщина, будто сбежавшая с фестиваля анимешников, не переставая при этом косплеить горничную. Время странная штука. Особенно когда тебе всего пять лет, а в голове воспоминания о прошлой жизни и одна смерть, слишком чёткая, чтобы быть просто сном. Я уже не кричала от удивления, не сжималась при взгляде на свои крошечные руки, и даже научилась не плеваться кашей из серебряной ложечки. Большой прогресс, если честно. Мир вокруг по-прежнему казался вырезанным из театральной декорации, но за прошедшие годы я научилась в нём жить. Жизнь в теле ребёнка в дворянской семье, как оказалось, вполне себе приятная. Тебя кормят, одевают, носят на руках, и ни разу, ни одного отчёта о реконструкции туалетов. Мечта, не иначе. Меня зовут Гвиневра. Звучит, будто тебе с рождения полагается иметь фамильный кинжал и право на высокомерие по умолчанию. Фамилия, между прочим, звучная — Барокко. Один только стиль жизни в этом доме соответствует названию. Комнаты огромные. Камины настоящие. Одежда с кружевами, оборками и дурацкими лентами, как будто мода в этом мире застряла где-то между «зачем удобно, когда красиво» и «может шить так, чтобы ребёнок не мог ходить без посторонней помощи». Мать… ну, скажем так: эту женщину я видела дважды за все пять лет своей скромной жизни. В первый раз на следующей неделе после пробуждения. Холодная, прямая, с таким взглядом, будто сравнивает меня с товаром на ярмарке. Во второй, когда она притащила в мою комнату за руку моего брата. — Это твоя сестра, Ланселот. Поздоровайся. — …Мм. Привет. Он был высок для своего возраста, с длинными светлыми волосами, которые выглядели слишком аккуратно, чтобы ему это нравилось. Потом он исчез. В прямом смысле: позже я случайно услышала, как горничные шептались, что юный лорд уехал в академию магии, как и положено. Вот так я узнала, что у меня есть брат. И что магия тут не просто миф с картинками. Это… реальность. Что, кстати, слегка осложнило мои утренние медитации о здравом смысле этого мира. Но, если честно, если бы не Альма, я бы тут с ума сошла. Альма моя няня. Она с первого дня рядом. Добрая до невозможности, с мягкими ладонями и голосом, который звучит, будто он испечен подобно тёплому хлебу. Волосы заплетены в тугую косу, щеки румяные, глаза, как у тех женщин, что не просто нянчат детей, а любят их по-настоящему. — Ах, моя девочка, ну куда вы снова без шали, леди? Простудитесь, а я потом себе места не найду! — Леди, не держите книжку слишком близко, глазки устанут! Давайте-ка я почитаю вслух. — А теперь тихонько. Тише… Вот так. Умница. Моё солнышко. Без шуток, самый добрый человек из всех, кого я когда-либо встречала. Без двойного дна, без ожиданий. Просто... человек, у которого сердце работает как надо. Иногда, когда она гладит мне волосы или поёт что-то на местном напевном языке, я думаю: может, это и не наказание. Может, это — второй шанс. Странный, пудрово-золотой, со шнуровками вместо кнопок, но всё же... шанс. Я пока не знаю, зачем меня вернули. И кто решил, что я вообще к этому готова. Но я знаю одно. Гвиневра Барок, при всей своей нарядной кукольности, не просто милый ребёнок с бантом. Где-то под этим кружевом всё ещё живёт упрямая, язвительная, наблюдательная Бриэль Мэйрин. Только теперь с доступом к магии и шелковым пододеяльникам. Так пронеслось ещё два года, как один не слишком хорошо организованный праздник. Череда дней в кружевах, кашей и книгах, где единственным источником адреналина был спор с придворной гувернанткой о том, насколько необходимо уметь красиво падать в обморок, если тебя обидел герцог. Мои семь лет были возрастом, когда мир наконец начинает проявлять свои грани. Когда ты уже умеешь читать. Сначала — «сказки для благородных девиц», потом — старые учебники по истории рода. А потом... одна очень толстая книга без картинок, с запылённой обложкой и странным переливом букв в заголовке: О Природе Силы. Введение в Теорию Магического Равновесия. Я нашла её в библиотеке третьего этажа. Да-да, у нас их несколько. Одна «для детей», где всё в кожаных переплётах и с картинками. Другая — настоящая, где пахнет чернилами и временем. И я начала учиться. Не потому, что хотела быть «великим магом» — честно, к этому возрасту я уже выработала стойкую аллергию на слово «великий». Нет. Просто я поняла одну простую вещь: если Ланселот, мой блондинистый и благословенно исчезнувший братец, уехал в академию магии, значит, наш род магически предрасположен. А если я хочу выжить в этом мире, в смысле, не стать безымянной красивой куклой с обручальным контрактом в 14 лет, мне нужно быть сильной. Или... это просто нездоровое любопытство. Кто знает. Из книг я узнала многое. Магия здесь не дар с неба. Это не «махнул палочкой — и ужин». Она берёт, прежде чем отдаёт. Она живёт в воздухе, земле, даже в крови. Черпать её можно изнутри — из своего собственного резерва, снаружи — из мира вокруг, или через артефакты — вещи, в которые кто-то уже вложил силу. И в этом её главная цена. Чем больше берёшь, тем больше теряешь. Истощение, потеря сознания, внутренняя ломка, даже смерть — это не метафора. Это пункт в учебнике. Вот почему все, кто обладает хотя бы каплей способностей, обучаются контролю. Иначе... последствия становятся делом времени. Неприятным. Я училась по ночам. Засыпала, уткнувшись лбом в страницы, на которых были схемы кругов плетения и старые знаки, похожие на ожоги на бумаге. А утром — просыпалась от того, как Альма осторожно вынимает из моих пальцев очередной том. — Ах, Гвиневра… опять в библиотеке заснули? — вздыхала она, ласково, но с укором. — Вам бы играть в куклы, как остальным леди, а не изучать, такие сложные вещи. Впрочем, не всё было так идеально. Моя жизнь, кроме книг, неизменно вращалась вокруг этикета, правильной осанки и невыносимых упражнений по улыбаться глазами. Меня учили разговаривать, как будто за каждый неправильный глагол у тебя вычитали очки титула. Говорили о танцах, сервировке, и, конечно же — о замужестве. — Леди Барок, — напоминала мадам Ренат, гувернантка с лицом из мрамора, — вы должны быть достойны своего положения. Возможно, однажды вы станете женой графа. Или принца. Или, если нам не повезёт... — она шмыгала носом, — рыцаря. На этих словах я, кажется, как-то раз прокашлялась так выразительно, что Альма закашлялась со смеху в углу. Мы потом обе наказались уроками каллиграфии. В одиночной библиотеке. Восемь часов. Иногда я задавалась вопросом: если я не соответствую всем их ожиданиям, может, и не обязана соответствовать? Но отвечала себе всегда одинаково: Если хочешь играть по своим правилам — сначала выучи чужие. И я учила. Ярко, быстро, с азартом. С болью в пальцах, когда училась вписывать руны, с головной болью после переплетения каналов, с тёмными кругами под глазами и тёплыми руками Альмы на лбу.