Глава 3. Плата за спасение

Я сижу перед трюмо, и весь этот блеск золочёной рамы, фарфоровые баночки с лентами и запах миндального масла раздражают куда сильнее, чем должны. Альма за моей спиной расчёсывает мне волосы — медленно, трепетно, будто гладит любимую кошку, и я стараюсь не дёргаться, хотя голова чешется уже минут десять. В отражении — я. Ну, точнее, Гвиневра Барокко, леди с лицом будущей жены какого-нибудь важного чиновника. Глаза светло-зелёные, в них уже начинает просвечивать взрослая женщина, а не та вздорная девочка, что три года назад запиналась об подолы юбок. Волосы густые, русые, с золотом на свету. Личико аккуратное. Вроде бы всё, как у положенной героини из благородного романа. И всё же. — Если я всё правильно поняла... — начинаю я, глядя в собственные глаза в зеркале, — Ланселот отправился в Академию в семь лет. Мне почти одиннадцать. Я что, настолько бездарна? Альма тут же замирает, расчёска зависает в воздухе, но на лице ни тени осуждения. Лишь лёгкая тревога. — Ах, моя голубушка... — говорит она, и я чувствую, как мягко, с любовью снова ведёт расчёску вниз. — Я ведь не мастер магии, но слышала, у некоторых дам она и вовсе до замужества не проявлялась. Уж такие они, светлые и терпеливые. — О, прекрасно, — бормочу я, прикрыв глаза. — Значит, ещё года три слушать лекции по сервировке и этикету, и — сюрприз! Вдруг загорится палец. Альма улыбается, как всегда, тепло. Но мне не до улыбок. Я делаю глубокий вдох и снова смотрю на себя. Ну что ж, по крайней мере, симпатичная. Хотя будет крайне прискорбно, если всю эту красоту отдадут в жертву какому-нибудь престарелому лорду с пузом, седой бородой и любовью к крепкому вину. Коридор встретил меня холодом. Свет стекался с витражей, вырезая на полу фигуры, будто кто-то рассыпал разноцветные осколки. Каблуки стучали уверенно, будто я не шла к отцу, а маршировала на парад. Хотя, может, так и есть у меня всё, что касается общения с родителями, напоминает политический ритуал. Я почти дошла до поворота, когда услышала шаги. Вынырнул из тени, как из глянцевый как из картинки. Ланселот. Братец. Семнадцать лет. Высокий, тонкий, как меч, осанка такая, что можно на обложку учебника по благородству. Пшеничные волосы до плеч, зачесаны идеально. Лицо... красивое. Холодное. Немного театральное. Но в этом что-то есть. — Неужели братец вернулся из Академии? — протянула я с ленивой, почти лукавой улыбкой. Мгновение. Никакой улыбки в ответ. Глаза у него были цвета стали, с тем тонким налётом раздражающего превосходства, который невозможно спутать ни с чем другим. Таким взглядом, наверное, смотрят экзаменаторы, когда знают, что ты завалишь тест, но молчат — из вежливости. — Ты теперь так разговариваешь со старшими? — тихо спросил он. Голос у него был глубокий, с тем ледяным спокойствием, которое не требует повышать тон, чтобы резать по живому. — Или это оттого, что ману не пробудила, и решила компенсировать остроумием? Я моргнула. Честно, на секунду во мне что-то щёлкнуло. Но лицо я сохранила. Никакого театра, никаких пафосных вспышек, только спокойный вдох и взгляд чуть снизу вверх. Внутри было смешно, конечно, но всё же… немного обидно. Всё-таки он брат. Я чуть склонила голову, позволив себе лёгкую, даже, наверное, обворожительную улыбку. — Мой талант, Ланселот, — сказала я, вкладывая в слова ровно столько мягкости, чтобы это не звучало как вызов, — далеко не во владении магией. Он… здесь. — Я постучала пальцем по виску. И я развернулась. Платье всплеснуло у ног, как флаг. Каблуки отбили ровную, чёткую дробь по мрамору. Дверь в кабинет отца была массивной. Старое дерево, потемневшее от времени. Я отбила костяшками ритмичный стук по ней и вошла. Он стоял у окна. Герцог Ардан Барокко. Высокий. На нём — тёмный мундир с серебряными шевронами и кольцом фамильного герба на указательном пальце. Плечи широкие. Позвоночник прямой, как вертикаль власти. — Присаживайся, — произнёс он, не оборачиваясь. Мой желудок отреагировал быстрее головы. Садишься, а он стоит. Контроль. Классическая доминантная позиция. — мысленно отчитала я сама себя. Но всё-таки послушалась и села. Я молчала. Он — тоже. Только когда тишина начала натягиваться, как струна, он повернулся. — Ты ведь понимаешь, Гвиневра, — начал он спокойно, без нажима, но в голосе — металл, — что стала взрослой девочкой. Взрослой, ага, — пробормотала я про себя. Насколько это возможно в одиннадцать лет, когда максимум, что мне разрешено — выбирать цвет ленточки для утреннего урока каллиграфии. Но вслух не сказала ничего. Только чуть откинулась на спинку кресла, наблюдая за ним. — Мы заключили соглашение, — продолжал он, — с домом Пэксли. Мои брови слегка изогнулись. Я приподняла подбородок, глядя прямо в его глаза. — Простите, отец. Это вы к чему? Хотите услышать одобрение кандидата? Он не смутился. Улыбнулся. Тонко. Точно. Как умеют только люди, которые не улыбаются по-настоящему. — Брак будет заключён, когда тебе исполнится четырнадцать. И всё. Глухой удар. Никакого пафоса. Просто констатация. Брак. Конечно. Вопрос времени. Как дождь в Монии. Как долг в семье Барокко. Как то, что не обсуждается, а исполняется. — Это всё, что вы хотели обсудить, отец? — Тихо произнесла я, поднимаясь из кресла. Он кивнул. — Да. Ты можешь идти. Я развернулась и пошла к двери. Три года. До четырнадцати. И если кто-то думает, что я потрачу их на примерку свадебных корсетов — он сильно недооценивает моё упрямство. Время шло. Не просто двигалось вперёд, а мчалось, как пыльный поезд без тормозов. Три года до брака. Потом — два с половиной. Потом — «почти два». Потом — «через весну». И с каждым утром, когда я просыпалась в этой барочной суматохе с золотыми петлями, мысль только крепла: нет. Я не соглашусь. Ни при каких обстоятельствах. Я пробовала всё. Сначала вежливо, припорошив свои намерения полунамёками. С отцом это было бесполезно. Он вообще не считал нужным обсуждать этот вопрос. С матерью… ну, если два взгляда и один усталый выдох можно считать разговором, то он тоже не задался. Я пыталась перехватить переписку, подделать печати, даже собиралась подкупить одного из младших писцов, но тот сбежал от меня с криком, когда я прямо озвучила свои намерения. Эффект, скажем так, обратный ожидаемому. И вот, в самом отчаянном приступе здравого безумия, я решилась. Я обратилась к брату. Помню, как он был в оружейной галерее.  Как я тихо вошла, а он стоял у окна и держал меч двумя пальцами, точно изучал не оружие, а свою собственную идеальность в отражении стали. — Ты занят? — спросила я. Тон старалась держать нейтральным. Он не обернулся. — Впервые слышу, чтобы ты спрашивала. — У меня к тебе просьба. — Интригует. — Он повернулся. Медленно, будто у него был договор с гравитацией. — Обычно ты просто что-то проворачиваешь в одиночку, а потом я узнаю об этом от горничных или на семейных ужинах. Я подошла ближе. Держалась прямо, но внутри… было не по себе. — Мне нужно, чтобы ты поговорил с отцом. Насчёт брака. — Нет. Я моргнула. — Ты даже не дослушал. — Потому что знаю, что ты скажешь. — Он подбросил меч, поймал. — И знаю, что это — твой долг. Перед семьёй. Перед родом. Перед системой, которую ты так любишь критиковать, но в которой, к сожалению, ты живёшь. Я молчала. Потому что знала, что он не закончил. — Ты же умная. Так ты сама говоришь. — Его голос стал мягче, но не теплее. — Найдёшь выход. Придумаешь. Ты же всегда импровизируешь. Я в тебя верю. Меня передёрнуло от нагрянувших воспоминаний, и я сжала карандаш в ладони. Сад купался в зелени. Ветер раскачивал листву, и где-то вдалеке щебетала птичка, которой, судя по всему, было абсолютно плевать на драму рода Барокко. Я рисовала карту. Город — линии, перекрёстки, закоулки. Стоит настучать в органы опеки, — подумала я, откидываясь на спинку скамьи. — Ну правда. Эта семейка, просто находка для пособия как не стоит воспитывать детей. Мало того что выдают замуж, так ещё и никто не удосужился сказать, кто такой этот сын дома Пэксли. Я принципиально не интересовалась. Даже имени не спросила. Потому что не собиралась становиться женой. Ни его, никого-либо. Разврат, манипуляция и подталкивание к побегу. Родители года. Аплодисменты. Я поджала губы, глядя на карту. Вечер опустился на замок тихо, как масляная вуаль. Золотые отблески заката стекали по стеклу, и всё в комнате казалось приукрашенным, как будто кто-то нарочно смягчил грани действительности. Я лежала в постели, с головой на подушке, покрытой вышивкой, которая стоила больше, чем, наверное, целый дом в городских трущобах. Альма сидела рядом и бережно гладила меня по волосам, а голос её звучал ровно, как вечерняя молитва: — На следующей неделе, милая, вы покинете отчий дом... и станете частью дома Пэксли. Никогда не забывайте, кто вы такая и не давайте себя сломить. Я чуть улыбнулась, мягко, почти по-настоящему. — Я никогда не забуду твоей доброты, Альма. Она замерла, на мгновение, а потом поцеловала меня в лоб — тепло, осторожно, как прощаются с кем-то, кого любят, но отпустить не могут. — Сладких снов, солнышко, — прошептала она и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Тишину разрезал щелчок ручки. Прождав меньше минуты, я вскочила на ноги. Я вытащила из старого сундука под кроватью лёгкое тёмно-серое платье с потёртыми рукавами, куда его спрятала недели две назад. Свистнула его у одной из служанок, когда та оставила его сушиться. Потрёпанный плащ был завернут в подкладке под подушкой, а холщовая сумка, на задней стенке шкафа, прикрытая бальным платьем с вышивкой павлинов. Денег у меня, разумеется, не было. Ну конечно, мои любимые родители не давали мне карманных денег, на случай побега. Но у меня были украшения. Я подбежала к трюмо, подняла крышку шкатулки. Серебро, золото, камни, резные застёжки, фамильные броши. Я подняла шкатулку и стряхнула всё содержимое в сумку, услышала, как что-то упало, отскочило об пол и укатилось в сторону кровати. Не было времени в потёмках рыскать ради одной безделушки. Да и к тому же пусть думают, что меня похитили. Точно. Я потянула одной ногой ковёр на себя, чтобы всё выглядело как будто здесь проходила борьба, осторожно опустила стул на пол и положила рядом с ним шкатулку. Прекрасно. Теперь даже если меня поймают, попробую выйти сухой из воды. Я выскользнула из комнаты и пошла по коридору для слуг. В темноте всё казалось больше — лестницы круче, окна выше, шаги под ногами громче. На повороте я чуть не врезалась в стражника. Сердце подпрыгнуло к горлу, а ноги сами отскочили за угол, будто действовали без участия мозга. Я затаилась. Он прошёл мимо. Даже не посмотрел в мою сторону. Официально: мой личный рекорд по уровню адреналина побит. Я добралась до кованных ворот. Тех, через которые в замок привозили ящики с хлебом, бочки с вином и редкие посылки из столицы. Маленькие, рабочие. И, конечно же… запертые. Я усмехнулась. — Ну, конечно. Было бы слишком просто. Сумку за плечо. Подол платья в кулак. И через забор. Одна нога опора. Вторую перебросить. Металл царапает кожу, юбка цепляется и... Р-ррррииип. Потрясающе. Теперь у меня новая мода — порванное платье на бедре и грязь на коленке. Ну, знаете… лук беглянки: весна-лето, безумие и отчаяние. Я спрыгнула с ограды и вдохнула полной грудью. Воздух был холодным, сырым, ночным и самым вкусным за последние четырнадцать лет. Я шла по лесной тропинке, осторожно переставляя ноги, чувствуя, как каждая тень оживает от звука. Где-то трещала ветка. Где-то хлопнуло крыло ночной птицы. И всё во мне говорило: беги обратно, прячься, ещё не поздно. Но я шла. Потому что, если не сейчас, тогда никогда. Если я не успею, уже через неделю меня оденут в кружевной капкан и назовут чужой фамилией. А сейчас… Сейчас, если меня и задерёт какой-нибудь оборотень, то, по крайней мере, я выбрала это сама. Я шла, сжимая ремешок сумки и ловя каждое движение в лесу. И, наконец… Сквозь деревья, как свет в конце заколдованной сказки, заблестели огни города. Я вышла к городу под полной луной, словно к мрачной балетной декорации, в которой гаснущие фонари лепились к стенам домов, как старые шрамы. Улицы были пусты, мокрые, отражали свет, как вода. Лондон? Нет. Мония. Только с другими запахами. Я шла медленно, стараясь не привлекать внимания. Платье липло к ногам, плечи мерзли под тонким плащом. Нужно было найти кого-то, кто купит драгоценности. Ломбард. Скупщик. Хоть шарлатан с тележкой. Не может же не быть в этом городе ни одного негодяя, который любит выкупать золотые безделушки у высокородных беглянок. Я обогнула площадь и свернула в переулок. Улица узкая, без фонарей, с кривыми ставнями. Ни звука. Может, я и правда сошла с ума? Может, бродить одной по ночному городу в роли незащищённой, чуть замызганной дворянки — не лучшая идея в моей личной истории плохих идей. Но назад вернуться я уже не могла. — Эй, — голос, будто сорванный с ржавой цепи, вынырнул из тьмы. Я обернулась. Медленно. Как в дурном сне. Из-за угла вышел мужчина. Высокий, сутулый, с лицом, которое казалось слепленным из грязи. Волосы жирные, свалявшиеся, глаз один закрыт повязкой, второй же чересчур живой. Руки были узловатые, с потрескавшейся кожей. Одет был в нечто, что когда-то, возможно, было кожаным доспехом, а теперь больше походило на плесень, сотканную из воспоминаний. — Ты чего здесь одна-то, куколка? — его голос тянулся, как масло на жаре. — Не боишься? Я сделала шаг назад. Пальцы вцепились в ремешок сумки. — Что тебе нужно? Он ухмыльнулся. Оскал — не звериный и не человечий. — Разве это не очевидно? Ага. Очевидно. Дура. Я медленно попятилась назад. Стараясь не упасть на скользкой брусчатке. Уже проклиная себя за то, что не захватила хотя бы нож с кухни. Или не научилась... хоть чему-то из арсенала самообороны. Он сделал шаг вперёд. — Сумка, конечно, выглядит заманчиво… но мне интересно, что под этим платьицем. — Ещё шаг — и я закричу, — бросила я, дрожащим, но резким голосом. — Кричи, — усмехнулся он. — Никто не придёт. После этих слов он рванул вперёд. Я вжалась в стену. Всё внутри меня закричало, мышцы напряглись, а мир стал звенящим, узким, как прицел. Но вдруг… На долю секунды мне показалось, что мир сдвинулся. Как будто кто-то выдернул воздух из лёгких улицы. И тень рядом… изменилась. Я успела только заметить силуэт высокий, худощавый, в простом тёмном плаще. Оружия не было. Лица не видно. Только сухие шаги, точные, словно музыка без мелодии. — Свали, парень. Не твоя сцена, — рыкнул мой преследователь, повернув голову назад. А следом вспышка. Он не доставал оружие. Он создал его. Словно выдрал из воздуха, синий серп вспыхнул в его руке. Мягкое свечение, но обжигающее, как голая магия. Клинок будто из жидкого стекла, с остриём, выгнутым как-то нереально без пропорционально. — Что за... — начал бандит. Но не закончил. Начался танец смерти. Парень бросился вперёд. Он прошёл сквозь бой, как будто знал заранее, где будут руки врага, где будут ноги, где будет момент, когда сердце подставит себя под удар. Серп вспыхнул и врезался в грудь нападающего, прожёг воздух и плоть, запахло горелым мясом. Я закричала, но тут же закрыла рот обеими руками, не отрывая глаз от происходящего. Мужчина рухнул на колени. Его тело пробила судорога, а из-за рта потекла пена. Было ощущение, что под кожей у него горит огонь, выжигая всё изнутри. Я стояла, как прибитая. Руки дрожали. Пальцы всё ещё сжимали сумку, будто она могла меня спасти. Фигура с серпом подошла к телу. Наклонилась. Чтобы убедиться, что всё — кончено. И только потом он повернулся ко мне. Плащ чуть качнулся, луна вырвала из тени его лицо бледное, выточенное, как из холодного фарфора, с бордовыми прядями, выбившимися из-под капюшона и спадающими на висок. А глаза… Глаза были алыми. Настоящими. Словно в его зрачках осталась заря, которую он больше не считал своей. Он подошёл ближе. Не хищно, не торопясь. Почти… непринуждённо. Словно убить человека — это лишь прелюдия к беседе. — Ты, случаем, не из богатеньких? — спросил он, не поднимая бровей. Его голос был низким, чуть охрипшим. — Потому что, если ты груз без выкупа, я зря рисковал шеей. Я молчала. Всё ещё смотрела на тело. На выжженное в груди место, где когда-то было сердце. На дым, который шёл от ткани. На капли крови, мерцающие на брусчатке. — Эй, — снова подал голос он, уже чуть с нажимом. — Ты язык проглотила? Я подняла на него взгляд. Он всмотрелся в моё лицо. Наклонил голову чуть вбок. Я выдохнула, глубоко. И наконец нашла голос. — Кто ты? Он на миг замолчал. Будто сам не был уверен, стоит ли отвечать. Но потом всё же бросил: — Джулиан. — И… зачем ты мне помог? Пауза. Длинная. Слишком длинная, как для человека, у которого наверняка есть сотни оправданий наготове. — …Хороший вопрос, — наконец пробурчал он и отвёл взгляд. — Скажу, как есть: не знаю. Я моргнула. А потом сделала то, чего сама от себя не ожидала. — Возьми меня с собой. Он бросил на меня удивлённый взгляд, впрочем, эта была самая яркая эмоция на его лице, за всё время. — Зачем, мне, наёмнику девчонка? — хмыкнул он. — Ты только мешаться будешь. А ещё, может, рыдать и спрашивать, как мне вообще спится по ночам. Он развернулся. — Не сегодня. И не я, — сказал он и пошёл прочь, не торопясь, будто и не знал, что оставил после себя след в чьей-то жизни. Но я двинулась следом. Пронеслась мимо тела. Сердце в этот момент всерьёз попыталось выскочить из груди. Я посмотрела под ноги. Увидела отражение луны в буром пятне. И… перешагнула. Меня передёрнуло, но я не остановилась. — А если я найму тебя? — крикнула я ему в спину. Он обернулся. Я бросила сумку ему прямо в руки. Он поймал, не теряя шага. Открыл, заглянул. И усмехнулся. Первый раз за всё это время, усмехнулся по-настоящему. — Более чем, — сказал он и… запустил руку в сумку. Вытащил золотой браслет. Без раздумий сунул его в карман. Я раскрыла рот. — Это… — Плата за спасение, — перебил он. Закрыл сумку, бросил её обратно мне. — На остальное, не согласен. — Так не пойдёт, — отрезала я, сжав пальцы на ремне. — Как только ты уйдёшь, мне перережут глотку, в течение часа. Может, раньше. Он проигнорировал мои слова и продолжил путь, я же в свою очередь не отставала. Потому что, если смерть теперь будет ходить за мной по пятам, лучше быть рядом с тем, кто умеет её обгонять.