Глава 7. Сломанная тень

Несколько дней я была тенью. Спала там, где никто не задерживался дважды: в переулках, на крыше водонапорной башни, в пустом амбаре, который уже начал поглощать плющ. Я затаилась. Дышала неглубоко, ступала неслышно. Улицы Люмины становились всё теснее, но таковым делали их не стены, а стража. Джулиан не соврал. Заказ на меня был, и он был жирный. Я видела, как на третий день после свадьбы по городу стали расставлять дополнительные патрули. Сначала только на перекрёстках. Потом — в арках, под арками, на крышах. Город, казалось, задышал в унисон с приказом: «Найти». И вот тогда я решилась, не то, чтобы от отчаяния, скорее от скуки и недосыпа. Сняла комнату в самой жалкой гостинице, что только смогла найти. Одиноко стоящая каменная коробка в районе, который вряд ли попадал на карты. Там пахло прокисшей картошкой, но в эту ночь я спала, как мёртвая. На следующий день я сменила гостиницу. Потом ещё. И ещё. Девять дней подряд я каждый вечер паковала свои вещи и уносила их в новое место. И — да. Я купила платье. Чёрное, короткое, чуть выше колен. Без кружева и без лишних сантиметров ткани, чтобы удобнее было скрыться в случае преследования. Но всё равно, когда я пила вечером крепкий, как грех, эль в углу таверны, мне хотелось швырнуть в кого-то кружку. Он меня бросил. — Иди ты, Джулиан, — пробормотала я, но голос дрогнул. — Иди ты… И всё же — с ним рядом было спокойно. Как будто он держал вокруг меня магический купол, в который не пролетали стрелы. Тепло его пальцев, когда он обнял меня тогда… — Прекрати, — выдохнула я. — Прекрати, Гвина. Хватит. Допив эль до дна, я поднялась и вышла. Улицы Люмины встретили меня прохладой. Магические фонари на перекрёстках трепетали, как старые свечи. Камень под ногами был влажным — прошёл дождь, которого я не заметила. Я шла, не спеша, вжав руки в карманы. И вот тогда… я почувствовала это. Мягкие шаги позади, уверенные и точные. Ритм был слишком идеальный, чтобы быть случайным. Я не обернулась. Глупо было бы выдавать, что я это заметила. Я просто замедлила шаг. Сделала вид, что разглядываю витрину с каким-то алхимическим мылом. Прошла мимо торговки, машущей веником на пустой улице. И снова — этот еле ощутимый шум. Это не стражник. Они шумные. Этот человек…был профессионалом. Такой, кто знает, как ходить, не тревожа ни воздух, ни время. Кровь в висках забилась с новой силой. Я сделала ещё несколько шагов, как будто всё в порядке, свернула за угол, в переулок, где не было ни фонарей, ни глаз. И только тогда резко обернулась. — Слушай, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — я всегда думала, что знакомство необходимо начинать с приветствия. Из тени, как из другой реальности, вышла женская фигура. Высокая. Лёгкая. Тихая, как шелест стали. Одежда — как у тех, кто умеет исчезать в любом пространстве. Взгляд — прямой, в котором не читалось не единой эмоции. Как нож, у которого нет мнения о том, кого он режет. И вот тут… я поняла. Это не просто преследователь и даже не охотник. Это мой приговор, пришедший на двух ногах. Мои пальцы скользнули к клинку, но пока не выхватили. — Так вот, — продолжила я, — хочешь поговорить? Или мы сразу начнём с попытки убить друг друга? Она улыбнулась. Очень-очень слабо. Как будто улыбка — это чужой язык, на котором она не говорит. Она не издала ни звука, только сдвинулась с места. Я едва успела отшатнуться, когда её силуэт рванулся вперёд, будто кинутый нож. Два лезвия мелькнули в воздухе, и первое, что я успела подумать: «Чёрт, какая же быстрая». Бой начался без объявления войны. Как будто мир сжал дыхание, и всё, что осталось — мы. Оны была беззвучным вихрем, срывающимся с крыш, скользящим по земле, отпрыгивающим, взмывающим, крутящимся в танце, от которого стынет кровь. Я отступала. Мой клинок не столько отражал удары, сколько пытался угадать, откуда прилетит следующий. Натиск был бешеным — как шквал. Её движения напоминали танец, но не тот, что исполняют перед публикой. Это был танец смерти: точный, рваный, непредсказуемый. Я отбила выпад, ушла в сторону, едва избежала удара в шею. Воздух резал кожу, будто сам был её секретным оружием. — Ты, — выдохнула я, переводя дыхание между рывками, — вообще… говоришь? Ответа не было. Только стальной блик — и новая серия атак. Она шла вперёд, как машина: без злобы, без пафоса, без единой ошибки. В груди начало жечь. Плечо саднило — не уверена, когда она успела задеть, но кожа там горела, будто огнём провели. Я снова отступила. Сердце колотилось в висках. Эфир дрожал в пальцах, но не слушался. А потом она изменилась. В одну секунду — её поза, ритм, дыхание. Всё стало точнее, глубже, быстрее. Глаза — стеклянные, как будто в них больше не было человека. Только охота. Она перешла в режим тени. Я едва поняла, что произошло. Тело само сорвалось в сторону, когда её кинжал прошёл мимо, вспоров воздух у виска. Снова рывок — и удар. Я парировала, но чувствовала: проигрываю. Она… видит меня. Видит каждый мой шаг, каждый нерв. А я — как будто слепа рядом с ней. Промах. Ещё один. А потом вспышка боли. Клинок вошёл в бок, скользнул не глубоко, но достаточно. Воздух вышибло из груди. Я пошатнулась, ноги подкосились. Удар в землю, дыхание сбито, рот полон крови. Я закашлялась, и красные сгустки упали на булыжник. — Чудесно, — хрипло прошептала я, прижимая ладонь к ране. Она шла ко мне. Медленно. Уже не спеша. Победа была у неё в глазах — без торжества, просто конец очередного задания. — Прости, Джулиан, — пробормотала я. — Но, похоже, твоя напарница облажалась. И вот в этот момент… воздух сорвался с цепи. Металл просвистел в воздухе — целая россыпь кинжалов вонзилась в землю перед убийцей. Один прошёл рядом с её виском, другой расщепил край её плаща. Она замерла на секунду, не больше. И тогда он шагнул из тени. Медленно. Без спешки. Как будто на сцену вышел актёр, которому аплодисменты всё равно обеспечены. Светло-каштановые волосы были чуть растрёпаны, а в глазах — всё та же искра: дерзость, насмешка, уверенность человека, который знает, что его движения сработают быстрее, чем твоя мысль. Я не сразу поверила, что это он. Но потом… его голос. — Какое же это было скучное выступление, — сказал он, подбрасывая в ладони один из своих кинжалов. — Без музыки, без завязки, без даже минимального драматургического напряжения. Надо спасать постановку. Я узнала его. Он. Тот самый брат жениха на свадьбе. Тот, кто стоял в стороне, и улыбался — как зритель, у которого самый дорогой билет в зале. — Ты… — хрипло прошептала я. Он взглянул на меня — быстро, коротко. Улыбнулся уголком губ. — Да, сладкая. Я тоже успел соскучиться. Моя новоявленная убийца не стала ждать. Она двинулась к нему с той же кошачьей грацией, с которой чуть не отправила меня на тот свет. Но он был уже в движении. Его тело было быстрым, как вода по стеклу — непрерывно, отражаясь в каждой капле света. Кинжалы мелькали, вспарывали воздух, возвращались в ладони, как будто весь бой был уже просчитан заранее. Он сбивал её ритм серией ложных атак, каждый выпад не столько бил, сколько заставлял её отклониться, отступить, терять преимущество. — Что, — бросил он, уклоняясь от удара в грудь и уходя перекатом влево, — не ожидала, что в спектакле появится третий актёр? Она не отвечала. Она больше не улыбалась. Только двигалась. И даже с моей стороны было видно — он её раздражал. Он выбивал её из той абсолютной без эмоциональной точности, в которой она была страшна. Я, прижавшись к стене, всё ещё пыталась отдышаться, зажав рану и стараясь не потерять сознание. И всё же... я не могла отвести взгляда от него. Его клинки играли с пространством, не боясь нарушить правила. Где она — вспышка, он — волна. Где её движения — режущие, его — разоружающие. И когда она попыталась снова нанести прямой удар — ошиблась. Он скользнул в мёртвую зону, поднялся в перекате, и резко ушёл вбок, кинжал её срезал лишь воздух. Его ладонь резкая, но контролируемая ударила ей в плечо. Не смертельно, но достаточно, чтобы сбить дыхание. Затем — второй удар, обманный, под дых, и ещё один, в висок. Точный. Она качнулась. Мгновение просто стояла, а потом, будто выключенная лампа, обмякла и осела на землю. Бесшумно. Я попыталась выдохнуть. Не смогла. Лёгкие будто забыли, как это делается. Мозг пытался послать сигнал, что уже можно не умирать, но тело не слушалось. — Почему… — прошептала я дрожащими губами. Он подошёл ближе. Опустился на колено рядом. — Потому что, — сказал, чуть склонив голову, — драться с женщиной — это уже слишком. А убивать… даже мне совестно. — Нет почему…  — «Ты помог мне», — подумала я, но сказать это уже не смогла. Темнота накрыла, как волна. Я очнулась. Это была не та пробуждающая лёгкость, когда ты потягиваешься, зеваешь и думаешь, что можно поспать ещё пять минут. Нет. Это было резкое, тяжёлое возвращение — как будто кто-то выдернул меня обратно в мир, где всё скрипит, трясётся и пахнет чем-то пыльным. Я моргнула, и первое, что ощутила — тупая, вязкая боль в боку. Рука непроизвольно скользнула туда, под ткань… бинты. Значит, это был не сон. Я застонала, пытаясь подняться и в ту же секунду дёрнулась от толчка. Повозка. Меня везут. Что ж… всегда мечтала быть пленницей. Почему бы не разнообразить будни? Я села осторожно, морщась от боли, и только теперь заметила: внутри повозки лежат мешки, бочонки, какой-то караванный хлам. Пыль стоит в воздухе, как духи из категории «древний сундук». Где-то позади переговариваются мужские голоса, смеются дети, лает пёс. Мы едем среди караванщиков. Прекрасно, просто сказочно. Меня трясёт в повозке, а я даже не помню, как в ней очутилась. Первое, что пришло в голову: «Этот псих меня похитил. Он меня вылечил, чтобы потом медленно отрезать по кусочку, какие же извращённые методы, однако.» — Ну надо же, ожила, — раздался ленивый голос из угла. Я вздрогнула, вскинула голову. Он сидел напротив, прислонившись к тюкам, нога на ногу, всё такой же бесстыдно расслабленный. Светло-каштановые волосы спутаны, на губах — почти издевательская полуулыбка. — Гвиневра Барокко собственной персоной. Доброе утро. Ты была без сознания четыре дня, так, к слову. — Ага… И что, всё это время ты любовно держал мою руку и пел мне колыбельные? — хрипло спросила я, медленно привыкая к голосу и боли одновременно. Он ухмыльнулся: — Колыбельные — нет. А вот рану перевязал. Ты не представляешь, насколько ты нетерпеливый пациент. Постоянно ворчала во сне. Один раз пыталась запустить в меня сапог. Я перевела взгляд на него прищурено. Он явно не был похож на человека, который режет людей ради удовольствия. И всё же... помог он мне не из великодушия. Это точно. — Ладно, мсье Мистерий, — пробормотала я, потирая висок. — Куда, чёрт тебя дери, мы вообще едем? Он на секунду задержался с ответом. Потом нехотя оторвался от стены повозки, посмотрел на меня с лёгкой насмешкой: — В Засушливые земли Алерты. Я моргнула. Потом ещё раз. В голове случился короткий замык, как у несчастного телеграфа после грозы. — Извини, что?! — выкрикнула я, чуть не упав обратно на мешки. — Ты… ты увёз меня в другую страну?! Он кивнул, как будто я спросила, не хочет ли он мятного чаю. — Решил, что нам обоим будет лучше покинуть земли Монийской империи. Как можно скорее. Скажем так… после последней сцены ты приобрела определённую… популярность. — Ты совсем долбанулся?! — я вскочила, тут же схватившись за бок от боли. — Ты просто взял и… и вывез меня из страны?! Даже не спросив?! Он только пожал плечами. Спокойно. Как будто не крал меня среди ночи, пока я не могла связать двух слов. — Я спас тебе жизнь, между прочим. — А теперь похищаешь! — рявкнула я. — Семантика. — Иди ты! — процедила я, отодвигая тканевое полотно повозки. Жара ударила в лицо моментально, солнце било в глаза, дорога пылила под копытами. Я не стала думать. Просто спрыгнула, и боль в боку пронзила всё тело, как удар хлыстом. Я зашипела сквозь зубы и почти сплюнула на землю. — Отлично, Гвина. Прекрасно. Теперь ты — раненая, бешеная идиотка посреди дороги. Обратно в империю. Пешком. По пустыне. Я побрела вперёд. Каждый шаг отзывался эхом боли, но я не собиралась останавливаться. Пусть хоть кости треснут. Лучше быть свободной, чем непонятно кем утащенной в неизвестность. Солнце палило, песок лип к ногам, плащ жарил плечи. Всё вокруг казалось издёвкой. И всё же — я шла. Минут десять спустя за спиной послышался ритмичный лошадиный топот. Я сжала кулаки. — Только попробуй меня схватить — укушу, клянусь. Он подъехал сзади. Не гнался, не махал руками. Просто ехал рядом, как будто мы на прогулке по берегу озера, а не среди безжизненного песка. — Ты всерьёз решила вернуться в столицу? После всего, что там устроила? — Какого… — начала я и резко повернулась. — Какого хрена тебе вообще есть до этого дело? Он не ответил сразу. Только посмотрел на меня сверху вниз с этой своей вечной полуулыбкой. Как будто знал больше, чем говорил. — Потому что ты слишком интересная, чтобы дать тебе сгинуть в каком-нибудь подвале у имперских охотников. — Великолепно, — фыркнула я. — Так пусть твоя «интересность» катится обратно к своим песчаным ухабам. А меня оставь в покое. Я ускорила шаг, несмотря на боль. Несмотря на солнце. Несмотря на голос здравого смысла, который уже надрывался внутри, умоляя хотя бы на пару минут остановиться и подумать. Я его, разумеется, проигнорировала. Он продолжал ехать рядом. Спокойно. Мягкий ритм копыт, чуть скрипящее седло, лёгкое позвякивание снаряжения. И полное, абсолютное спокойствие на его лице. Убийственно невозмутимое. Я начала его ненавидеть. Прямо физически. Минут через сорок такой вот идиллии он наконец подал голос. — Знаешь, я, вообще-то, спасал тебя не для того, чтобы ты свалилась на дорогу от теплового удара. Я не обернулась. Только процедила сквозь зубы: — А я, вообще-то, не просила, чтобы ты меня спасал. Он фыркнул, почти обиженно: — Вот и отлично. Тогда в следующий раз не буду вмешиваться в твои милые разборки с ассасинами церкви. Подумаешь, нож в печень — мелочь. Я споткнулась — не физически, а мыслью. Ассасины. Церковь. Я сжала губы, но ничего не сказала. Только в голове, как раскалённый клинок, прокрутилась мысль: Кем же был этот проклятый лорд, если даже церковь прислала своих? Солнце жгло. Даже сквозь ткань плаща чувствовалось, как оно высушивает всё: мысли, кожу, злость. В какой-то момент я уже не злилась — просто шла. Потому что остановиться означало признать, что он был прав. А я ненавижу, когда меня загоняют в угол. — Как тебя зовут? — выдохнула я, не оборачиваясь. Между нами повисло неожиданное молчание. Я медленно повернула голову. Он как раз ехал чуть позади, поэтому я взглянула на него через плечо. Он смотрел на меня в упор, но с лёгкой… растерянностью? Секунда, и на его лице снова появилось привычное выражение насмешливого самодовольства. — Не думаю, что тебе это обязательно знать, — сказал он. — Ага, — протянула я, — ну тогда не жалуйся, если я придумаю тебе прозвище. Невротичный укротитель пустынь? Или… Конный Сарказм? Он закатил глаза и, кажется, что-то пробормотал себе под нос. Потом всё-таки сдался: — Госсен. Имя повисло в воздухе, как чужая вещь, оставленная посреди комнаты. Я вскинула голову, но ничего не почувствовала. Просто странное имя. И всё. Я повернулась к нему. Он смотрел на меня. Снизу вверх. В упор. Не с тем лукавым взглядом, а… иначе. Как будто чего-то ждал. — Что ты так на меня уставился? — нахмурилась я. Он, похоже, удивился не меньше меня. — Ничего, — отозвался он быстро. Слишком быстро. Мы снова замолчали. Только шаги по песку и ритм копыт рядом. Я, стиснув зубы, зашаркала дальше. В голове пульсировала злость, боль и сдавленная обида. И тогда я, не поворачивая головы, бросила: — Между прочим, было подло — взять и вывезти меня в другую страну. Меня должен был найти один человек. Очень важный. Ты это сделал невозможным. Он вскинул бровь: — Речь идёт о том парне, который тебе тогда помог? — Да. Его зовут Джулиан. — Я сказала это сдержанно, почти спокойно. — Мы вместе прошли огонь, воду, политические убийства, яды, леса и ночёвки на болотах. Практически три года бок о бок. Госсен будто стал на секунду каменным. — Три года, значит, — пробормотал он себе под нос. Я прищурилась, медленно обернулась: — Что ты сказал? Он отмахнулся. — Ничего. Разговор сам с собой. — Странный ты, — пробурчала я, снова повернувшись вперёд. — До жути странный. Песок скрипел под ногами, будто злился вместе со мной. Каждый шаг отдавался в раненом боку, но я шла. Госсен ехал рядом, по-прежнему молча, как и последние полчаса. Он предлагал мне сесть в седло трижды — сначала мягко, потом язвительно, под конец откровенно раздражённо. Я отказывалась. Принципиально. Он снова что-то пробормотал себе под нос. На этот раз с интонацией «Боги, дай мне сил, чтобы не свернуть ей шею». Я пошатнулась. Ноги дрожали. Песок под каблуками предательски сдвинулся. Мир чуть качнулся. И вот тут он, похоже, окончательно сдал. — Всё. С меня хватит, — рыкнул он, слезая с коня. — Хватит этой цирковой программы. Ты думаешь, что выигрываешь войну характеров, но с таким темпом ты к границе доползёшь уже мёртвой. Он шагнул ко мне, быстро, уверенно. — Не смей… — начала я, но не успела. Он подхватил меня на руки, как мешок и я, разумеется, начала извиваться, как вытащенная из воды змея. — Отпусти! Госсен, я серьёзно, если ты сейчас…! — О, я как раз серьёзен, — прошипел он сквозь зубы. — Если хочешь остаться жить — перестань бороться и заткнись. У нас всего несколько часов до темноты. И если ты думаешь, что ночь в пустыне — это просто прохладная прогулка, то, поверь, у тебя фантазия извращённей, чем у монашек на пенсии. Он усадил меня в седло. Не грубо, но с такой механической точностью, что спорить было бесполезно. Я оказалась перед ним, а он запрыгнул сзади и, прежде чем я успела снова выругаться, сжал поводья и тронул коня. — Ты ведёшь себя как кретин, — прошипела я, прижимаясь плечом к его груди, потому что иначе баланс удержать было невозможно. — А ты ведёшь себя как человек, у которого в приоритете гордость, а не собственная жизнь, — отозвался он. — Смирись и молчи, если можешь. Я не в настроении уговаривать. Я замолчала. Не потому, что он прав. А потому… ну, ладно. Возможно, он был чуть-чуть прав. И возможно, я уже не чувствовала пальцев на ногах. Дорога до границы казалась бесконечной. Песок серебрился под луной, ветер выл где-то в стороне, как зверь, оставшийся без добычи. Я чувствовала, как клонит в сон, но позволяла себе только держаться за седло, чувствуя, как тёплая ладонь на моей талии невольно даёт стабильность. — Как только пересечём границу, — сказала я, не оборачиваясь, — ты идёшь своей дорогой. Я — своей. Без приставаний. Без вот этого вот всего. — Конечно, — ответил он. Голос был странно тёплым. — Разумеется.