Глава 16. Кровь на щеке.

В глазах Гермионы рябило от всего французского. Этот день превратился в сущий ад: она едва успевала бегать туда-сюда, ловя каждое мгновение между приёмом новых групп студентов и решением множества мелких проблем. Организационные моменты сыпались, как зерна из прохудившегося мешка, а волшебники из Шармбатона множились повсюду. Но справедливости ради стоит отметить: Малфой превзошёл самого себя — проявлял героическое отсутствие интереса ко всему происходящему. Где бы Гермиона ни искала, везде обнаруживала пустоту, аккуратно задрапированную шелковистым покровом невидимости. Другими словами, негодяй снова переложил все заботы на её хрупкие плечи. Он даже не появился. Порой гриффиндорка всё же надеялась, что чувство вины прокрадётся-таки в его холодное сердце, но быстро приходила в себя, краснея от собственной наивности: совесть — это то, чего у Малфоя никогда не было. Староста медленно плелась к Гриффиндорской башне, почти теряя силы. Лишь короткий час отдыха отделял её от нового погружения в мир сложных зелий и таинственного лунного камня. Завершающая стадия эксперимента близилась к долгожданному итогу, и Гермиона внутренне надеялась, что Малфой таки почтит своим присутствием это знаменательное событие. Впрочем, осторожность подсказывала ей, что не исключено: талантливый парень может и здесь проявить чудеса делегирования. Мысленно уже укрытая теплом родного одеяла, Гермиона почувствовала, как реальность вновь вмешивается в мечты. По гладкому полу гриффиндорского коридора тянулась тонкая лента прозрачно-синего дыма, скользящего под соседнюю дверь. Любопытство ожило сильнее усталости, и девушка беззвучно потянулась к рукоятке. За открытой дверью ждал сюрприз: четверо молодых волшебников — пара шарбатонок и два гриффиндорца, — удобно расположились вокруг небольшого столика, увлечённо играя в игру, весьма напоминающую обыкновенный покер. Правда, каким именно образом эта версия отличалась от привычной человеческой, оставалось загадкой, ведь Гермиона в обычном покере не особо разбиралась, а уж в его волшебных вариациях и подавно. Ещё тревожнее выглядели стаканы, содержимое которых явно не имело отношения к традиционному чаепитию, а что это за дым — думать было вообще страшно. Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь сдержать раздражение, которое нарастало с каждой секундой. — Вы понимаете, что творите?! Игроки замерли, взглянули на неё с недоумением и еле заметным оттенком презрения. Одна из девушек из Шармбатона захихикала, явно считая ситуацию забавной. «Тупая что ли?» — Азартные игры запрещены правилами Хогвартса! — закричала Гермиона. — Да ладно, не будь занудой, — прошептал надменный парень, вальяжно опершись плечом о стену и спрятав руки в карманы джинсов. — Кто об этом узнает? Все заняты своими делами… — Кто об этом узнает? — фыркнула очень злая староста. — Узнают все, потому что я могу сообщить руководству! Запрет азарта абсолютен и непоколебим. Для таких случаев существуют штрафы: минус пятьдесят очков с факультета и принудительная отработка. И учтите, повторное нарушение может закончиться отчислением! — Ну послушай, мы же никому не мешаем, — попытался схитрить все тот же парень, но Гермиона оборвала его на полуслове. — Немедленно отправляйтесь в свои комнаты, барышни из Шармбатона! — приказала она. — Молодые люди, у вас есть ровно пятнадцать минут, чтобы избавиться от всех следов вашего преступления: ликвидируйте игровое снаряжение и выпивку. Через пятнадцать минут вернусь проверю. Самый дерзкий из парней хотел вставить слово, но получив от Гермионы взгляд, говоривший «заткнись», моментально умолк. Покорно кивнул, делая знак остальным убрать игровое оборудование. — У вас ровно пятнадцать минут. —Переступив порог, она грозно добавила. — Если в комнате ещё хоть что-нибудь останется, считайте, что заработали себе персональную встречу с директором и отмену выходного дня. Гермиона горделиво покинула комнату, ощущая приятный вкус победы. Но едва закрыв за собой дверь, услышала едкие комментарии изнутри: — Девушки, позвольте представить живую иллюстрацию местного ботанического сада — занудливое и деревянное чудо природы, а проще говоря, «Ученое бревно», — съязвил знакомый голос, скорее всего, тот самый модник в джинсах. Комната тут же залилась смехом. — Тсс! Может, она еще поблизости бродит. Опять появится и снова заведет свое «Запрет на азарт тверже гра-ни-та и нерушим нав-сег-да», — продолжил другой паренёк, комически подражая манере речи Гермионы. — Видела бы она себя со стороны! — раздался тоненький голос с французским акцентом. — И что, реально на этом всё? Убираем и закругляемся? — промурчал ещё один женский голосочек. — Ну само собой, наша ревизорша точно объявится с рейд-проверкой. — Ебаная сука! — Гермиона вздрогнула от грубых ругательств, появилось желание вздернуть говорящего, и она могла поклясться, что это был всё тот же парнишка в джинсах. — Весь кайф обломала, сама не умеет веселиться и другим не даёт. — Она не ебаная, оттого и злая, — прокомментировал другой молодой человек, ничуть не уступая первому в оригинальности выражения мыслей. Внутренний импульс проломить дверь и свернуть пару бошек достиг уровня навязчивой идеи. Между тем атмосфера комнаты снова преобразовалась в тошнотворный фарс, наполненный идиотским хохотом. — Если и существует предел асексуальности, то выглядит он ровно как наше учебное бревно. «Придурки, да как они смеют?» «Как? Как они смеют такое говорить?» «И что вообще значит «учебное бревно?» Тупые голоса стали перемешиваться в единый уродливый хор, вызывая чувство глубокого отвращения и внутреннего протеста. Сердце Гермионы учащённо билось от обиды и возмущения, мысли путались, душа разрывалась между желанием защищаться и потребностью убежать подальше. Отступление стало единственной возможностью сохранить остатки гордости и душевного равновесия. Уход означал отказ вступать в неравный бой с теми, кому чужды понятия чести и уважения. Гермиона устремилась прочь, прижимая губы, пытаясь удержать слезы ярости. Может ли что-то сделать этот день ещё хуже?                                                                                                              

***

Драко Малфой никогда не испытывал столь глубокого разочарования, как в случае с этим проклятым седьмым зельем для лунного камня. Мало того, что его сварили не сразу, так ещё и выяснилось, что для достижения нужного эффекта оно должно настаиваться не менее двух дней, о чем гриффиндорская зануда, конечно, совершенно случайно забыла упомянуть. В какой-то момент он даже подумал, что у него не получится вернуть отца домой. Скорее всего, он сам переедет к отцу поближе, ведь шанс загреметь в Азкабан за убийство одной стервозной девки был велик как никогда. А вот в данную минуту вероятность подобного исхода увеличилась многократно, поскольку сюрпризы оказались далеко не последними. Драко застыл, внимательно изучая замызганный лист пергамента, столь любезно предоставленный ему одной гадиной. Он ощущал, как сдавливает горло, вынуждая судорожно искать подходящие слова: — Это, блять, что такое, Грейнджер? — Инструкция, позволяющая идеально смешать все семь зелий для сотворения лунного камня, — спокойно проговорила она, как ни в чём не бывало. — Почему он такой нескончаемый? — спросил Драко, эффектно выпустив часть пергамента из рук, который мгновенно развернулся и вытянулся до самого пола. — Успокойся, просто здесь собрана полная информация, включая историю митринной магии. —  Девушка направила взгляд поверх головы слизеринца в стену, прилагая максимум усилий, чтобы избежать встречи с его глазами, и не зря. — Почему этот рецепт выглядит как кошмар алхимика? — Хватит! Я же предупреждала, что митриная магия — это высшая лига колдовства, подготовка очень сложная, требует мозгов, и я вовсе не виновата, что ты не учёл все тонкости. — Тонкости? — Он аж пискнул. Драко, еле подавив нервный тик своего дергающегося глаза, нетерпеливо пролистал пергамент, стараясь сосредоточиться взглядом на ранее прочитанном абзаце. Затем выразительно откашлялся и громким, нарочито напыщенным голосом продекламировал: — Процедура совмещения зелий... — снова театрально откашлялся, подчеркнуто расправляя плечи. — Компоненты нужно вливать тонкой струйкой строго по порядку, формируя тонкие изолированные слои, предотвращающие взаимопроникновение веществ. Если допустить случайное перемешивание, полученный состав станет непригодным, и эксперимент придется провести повторно. — Что тебя не устраивает, Малфой? — То, что сделать это так же реально, как магглу пройти сквозь стену и стать невидимым. — Хватит ныть — огрызнулась Гермиона, — быстрее начнём, быстрее закончим. Если этот метод существует, значит, у других это получалось. Вместо жалоб будь благодарен этому миру за мою прозорливость, благодаря которой у нас в запасе достаточно готовых зелий на случай многократных неудач. — Великолепная мысль, Грейнджер. Действительно, мир невероятно милостив, если столкнув меня с твоим талантом. — Бери и пробуй, а то времени у нас не так много. Слизнорт может вернуться в любой момент, он часто возвращается в кабинет зельеваренья, чтобы проверить свои опыты. — Гриффиндорка перевела взгляд на котелок, где плескалась чрезвычайно устрашающая субстанция. — Что, блять, значит «бери и делай»? Ты что, помогать не будешь? Ты нахрена здесь вообще? — психанул Малфой. — Я не могу, вернее, ты попробуй, если не получится, я подключусь, просто… — голос Гермионы дрогнул, она замялась, словно боясь признаться в чём-то постыдном. — У меня руки трясутся, когда начинаю делать какую-то кропотливую работу. Это с детства, такая особенность. — Отлично, грязная кровь, трясущиеся руки, какие-то ещё дефекты будут? — лицо Малфоя исказилось гадливой улыбкой. Заучка же мгновенно потеряла всякую краску, став белой, как свежевыбеленная стена. Губы сжались в едва заметную ниточку, взгляд застыл, утратив привычный огонь. Вместо ожидаемой вспышки эмоций последовала лишь глубокая тишина — ни едкого замечания, ни резкой отповеди. Она выглядела уязвлённой и заметно обиженной. В общем, так подло она себя ещё никогда не вела. Такая нестандартная реакция гриффиндорки оказалась для Малфоя настоящей пощёчиной, граничащей чуть ли не с чувством предательства. С первого курса учёбы они успешно выстраивали их прекрасное взаимоотношения, основанное на солидарных колкостях и оскорблениях. И вот теперь, на тебе, она обиделась. «Серьёзно, Грейнджер?» Предположим, она и раньше страдала подобным недугом, но виду никогда не подавала, демонстрируя железное спокойствие и вздёрнутый носик. А сейчас-то в чём загвоздка? Страстно интересует, но правила игры диктуют — что уважаемые господа Малфои не станут снисходительно интересоваться, что там беспокоит грязнокровок. Хотя и так, конечно, понятно, что. Но всё равно... что? Не осмелившись нарушить слишком уж затянувшуюся тишину, он побрёл к столу, выполнять свою невыполнимую задачу — смешивать эти чёртовы зелья. Зануда же тоже продолжала хранить молчание, уселась за парту и достала свои книжки по рунам. И делала она это с максимально грустной физиономией. Обида у неё на лице читалась так отчётливо, будто кто-то жирным пером прописал: «Да, я смертельно оскорблена!» И на что, спрашивается? Он же ничего такого не сделал. Всего-навсего ещё раз ткнул её носом в очевидное: обозначив её ничтожность и низость в мире магии. Разве новость? Ничего нового, ничего из ряда вон! Раньше же она не устраивала из этого трагедию. Но вот это молчаливое оружие мисс Заучки выводило его из себя, он буквально кипел внутри, будто кто-то поджёг его нервы. В кабинете зельеварения царило абсолютное затишье: только тихий шелест страниц, которыми перелистывала свою книгу Гриффиндорская обиженка, и его собственные нервные вздохи, сопровождавшие каждый проваленный опыт. Эти проклятые зелья категорически отказывались ложиться слоями друг на друга. Виновата, конечно, была она. Только она. Да он даже не пытался. Как тут сосредоточишься, когда рядом сидит эта молчаливая статуя, одним своим существованием доводящая до белого каления? Бессовестная! Да как она вообще посмела — ничего не делать, молчать и тем самым раздражать его ещё сильнее? Малфой почти сдался. Почти. Он уже был на грани, готовый заговорить первым, проглотить этот унизительный комок в горле. Почему, Мерлин его дери, ему так важно было вырвать из неё хоть какой-то отклик? Хоть слово, хоть взгляд, хоть что-то, лишь бы не это гробовое молчание. Он уже открыл рот, чтобы заговорить с ней, но тут его спасло… нет, не чудо, а филин. Огромная птица ворвалась в кабинет через окно. Не просто влетела — вломилась с размахом, активно хлопая крыльями так, что бумаги на столах взвились в воздух. Эта пернатая дива явно страдала манией величия, достойной Олимпа. Шум был слишком громким, пафос — чересчур очевидным. Если речь идет о птицах дома Малфоев, скромностью там и не пахнет. Это вам не сова-почтарик, тут царствует оперный театр. С выражением, достойным вестника королевских указов, пернатая гостья метнула прямо в руки Драко крошечную коробочку с вычурной надписью «Малфой». Тот поймал её с привычной, почти небрежной ловкостью. Сценарий был ему знаком до мелочей: птица прилетает, устраивает представление, сбрасывает ношу и улетает. Всё строго по расписанию. Гриффиндорская заноза наконец подала признаки жизни: её глаза зажглись любопытством, которое она скрывала из рук вон плохо, лихорадочно скользя взглядом от книги к посылке. Драко поймал это в ту же секунду, и уголок его рта дёрнулся в едва уловимой ухмылке. И тут же он обругал себя за это дурацкое, абсолютно неуместное удовольствие от её интереса. Птица сделала еще парочку кружащих полетов, потом стремительно исчезла обратно через окно столь же внезапно, как появилась, оставив позади легкое дуновение ветра и шелест крыльев. Провожая глазами пернатую гостью, Малфой положил посылку на стол, произнес заученное заклинание. Посылка, как по команде, задрожала и начала расти, пока не превратилась в полноценную коробку. Подобную процедуру он проводил регулярно, начиная с первых курсов школы. Посылки из дома приходили ему каждую неделю; теперь — гораздо реже. Но даже редчайший знак оттуда был целительным бальзамом, напоминающим, что жизнь за пределами школьных стен не угасла окончательно… что семейство Малфоев всё-таки продолжает существовать. — Иди смотри, — холодно предложил он, надеясь, что голос звучит достаточно безразлично. — Твои книги пришли. Я же обещал. Грейджер вскочила быстрее, чем он ожидал, и в два шага оказалась у стола. В коробке лежали две книги и несколько аккуратно свернутых свитков, а также маленькая коробочка с разнообразными сладостями. Она осторожно взяла одну из книг, пальцы нежно скользнули по старой коже переплета. — Я думала, книг будет больше… — её голос прозвучал сдержанно, но в нём сквозила тёмная нота разочарования. — Грейнджер, — лениво и почти ядовито усмехнулся он, — я видел твои писульки. Уверяю, того, что я тебе даю, хватит за глаза. Эти книги — куда ценнее сотни библиотек. — Он кивнул на книгу, словно на реликвию. — Су Цинь-Шао, — вслух прочла она потертую надпись на обложке одной из них, глаза загорелись азартом, как у маньяка. — Невероятно… Это же тот самый алхимик, создавший эликсир вечной жизни. — Или придумал сказку, — усмехнулся он, скептически приподняв бровь. — Для таких наивных дурочек, как ты. — Это не сказка, — в гриффиндорском голосе появилась дрожь. — Его история жуткая... Чтобы создать свой эликсир, он выкачивал магическую силу из младенцев. За это его современники заточили в пещеру и обрекли на вечные мучения в полном одиночестве. Вечная жизнь для него стала пыткой. — Красиво звучит. Но это всего лишь мифы. Доказательств нет. — Произнёс Малфой с привычным высокомерным тоном. — Просто красивая байка. Формулу вечной жизни никто не обнаружил, нет ни единой записи, даже местоположение той самой таинственной пещеры, где его якобы заточили, остается лишь предметом слухов. Зубрилка, как обычно, пропустила его слова мимо ушей, будто он был пустым местом, недостойным её драгоценного внимания. Её пальцы, эти тощие гриффиндорские щупальца, жадно вцепились в книгу, словно она собиралась выжать из неё всю магию до последней капли. Малфой скривился, наблюдая, как она чуть ли не дрожит от восторга, поглаживая книгу с таким видом, будто это какой-то эротичный артефакт, обещающий ей оргазм знаний. В Хогвартсе шутили, что Грейнджер готова кончить от одного запаха старой бумаги. Но, кажется, шутки не были шутками. Только факты. — Может быть, — спустя вечность заговорила проклятая ведьма, продолжая буквально «вылизывать» книгу глазами, — всё же его фигура в мире магии довольно весомая и загадочная. Он исчез одним днём, а его труды массово уничтожались. И, несмотря на попытки стереть его из истории магии, его всё равно помнят как великого и выдающегося волшебника. Су Цинь-Шао, разбирался буквально во всём, был лучший алхимик, изобретал свои заклинания и издал собственный трактат по рунам. Если кто-то и мог создать эликсир вечной жизни, то это наверняка Су Цинь-Шао. Грейнджер перевернула страницу, жадно поглаживая книгу, и наконец-то взглянула на Малфоя — точнее, просверлила его взглядом, словно её только что осенило. И, Мерлинова борода, её действительно осенило. — Кстати, а откуда у тебя эти книги? Все его труды уничтожили ещё в восемнадцатом веке. — Ха, — довольно улыбнулся Малфой. — Вот, Грейнджер, теперь твоя очередь благодарить судьбу за то, что она столкнула тебя со мной. Мой отец... коллекционировал запретное. Он заполучил эти книги десять лет назад. За баснословную цену, разумеется. У тебя в руках даже не копия, это оригинал. — Просто невероятно, — промурлыкала гриффиндорка, словно её околдовали любовным зельем. — Ну, Грейнджер, пока ты не растеклась тут в липкой лужице экстаза, загляни в коробку, вдруг там что-то ещё… Она тут же нырнула в коробку и извлекла оттуда пару свитков, которые терпеливо ждали своего звездного часа. Малфой, конечно, предполагал, что книги произведут на зубрилку впечатление, но такого эффекта ни один его злобный прогноз не обещал. Если книги её уже впечатлили, то свитки должны были просто добить. Грейнджер развернула первый свиток, и в этот момент развернулась не столько бумага, сколько она сама. Её рот распахнулся так, будто перед ней предстал сам Мерлин собственной персоной.  — Я не верю… — она едва не подпрыгивала. — Это же… — Да, Грейнджер, — лениво, с тягучим удовольствием подтвердил Драко. — Свитки того самого Су Цинь-Шао, которого, по слухам, замуровали в скале. Каждая руна выведена его рукой. — Где ты их достал? Неужели… снова твой отец? — Нет. — Малфой качнул головой, наслаждаясь её растерянностью. — В этот раз — не он. Это наследие Лорда. Где он их раздобыл — понятия не имею. Но собрать свои игрушки перед смертью он не успел. Так что кое-что… осело у нас в Мэноре. Она побледнела, словно под её ногами разверзлась пропасть. — Ты хочешь сказать… это принадлежало Волан-де-Морту? — Привыкай, Грейнджер. История не всегда хранится в библиотеке. Иногда она достаётся из рук монстров. Грейнджер колебалась. На лице — смесь отвращения и жадности, странный коктейль, от которого Малфой едва не рассмеялся. Но жадность победила. Ещё бы. Её дыхание сбилось, губы приоткрылись, пока взгляд скользил по рунам, и по всему её виду было ясно: Зубрилка получала от чтения куда больше, чем прилично. — Вот оно, — ухмыльнулся Драко. — То, что способно заставит тебя кончить. А я-то дурак, старался пальцами… Гриффиндорка мгновенно переключилась, резко свернула свиток и со всей силы ударила им его по блондинистой голове. — Малфой! — воскликнула она. — Придурок! — Осторожно, — протянул он, едва сдерживая смех, — у тебя в руках древность. Рассыпется — и останешься без своих драгоценных рун. Грейнджер фыркнула, прищурив глаза, будто хотела пробить его взглядом насквозь. — Ты невыносимый кретин, Малфой. Но ее губы, вопреки яростному тону, дрогнули и поползли вверх. Улыбка выскользнула наружу без привычного раздражения. В этой гадкой улыбке мелькало что-то необычное и интригующее. И именно это «что-то» заставило Малфоя, словно под гипнозом полного кретина — как справедливо его окрестила зубрилка, — ответить ей своей улыбкой. Нет, он конечно и до этого улыбался, но по-злобному, по-родному, раньше была насмешка, издёвка, а сейчас ничего похожего. Это снова было «что-то другое». Когда Малфой понял, что они стоят друг против друга и тупо смотрят глаза в глаза, словно застывшие статуи, его пробило током. И не от электричества, а от непостижимой осознанности момента. Тишина повисла, тягучая, неловкая, как будто шагнуть в неё было страшнее, чем в Запретный лес. Он ощутил, что застрял в какой-то краснеющей зоне, куда входить запрещено. Сегодня утром он поклялся себе — никаких слабостей. Запретил себе хотеть её. Конкретно её. Грязнокровку. И сегодня за завтраком было ощущение, что хуже быть не может. Оказалось — может. Потому что сейчас он её не хотел. Совсем. Не было желания, ни намёка на те картинки, которые так легко можно было списать на подростковые фантазии. Потребность переспать с ней, можно оправдать гормонами, телом, биологией. А это… это было другое. Смятение. Стеснение. Неловкость. То, что не имело права существовать рядом с фамилией Малфой. Он заметил, что дышит слишком часто. Слишком громко. И поймал себя на том, что не может перестать. Взгляд зацепился за её губы. Она прикусывала их. Не красиво, не игриво — она буквально грызла губу. Грейнджер тоже нервничала. — Я думала, ты уже не принесёшь мне книги, — её голос прорезал тишину. И, честно, слизеринец впервые был ей благодарен за то, что она вообще заговорила. Он сам понятия не имел, как выбраться из этой ситуации. — Мы почти закончили с камнем, а ты мне ничего не передал. — Не мог раньше, — выдавил он, стараясь звучать естественно. И, к его удивлению, получилось. — Эльфы не могли их найти. Когда авроры пришли за отцом, они разгромили весь Мэнор, включая библиотеку. Его голос дрогнул: — Хотя в этом не было никакой необходимости, кажется, им просто нравилось крушить. Отец сам вышел к ним, он не прятался. — Мне жаль, что с твоим отцом так… — Да, я знаю, — ответил он, и слова вышли короче, чем хотелось. — Ты уже это говорила. Он опустил глаза в пол, избегая её взгляда. Слишком прямого, слишком близкого, словно луч прожектора на казнь. Ощущал себя Долгопупсом, который попытался заговорить с девчонкой, да забыл слова. «Унизительно, блять». И снова пришла она. Тишина. Та самая, от которой хочется сбежать. «Кто бы подумал, что с этой золотой девчонкой так трудно молчать». «Не просто молчать — а молчать неловко». — Тебе всё ещё присылают сладости из дома? — спросила Грейнджер. Вопрос прозвучал случайно, почти отчаянно, жалкая попытка заполнить пустоту. Она кивнула на сладости, которые всё ещё находились в посыльной коробке. — На старших курсах это уже редкость. — Да, присылают. Можешь взять себе. Я сладкое не ем, переел в детстве. Всё обычно уходит к Гойлу… раньше ещё и Крэбб помогал. — Он усмехнулся, и смех получился странно горьким. — Мне неудобно, — нахмурилась она. — Это же твоя мама старалась, собирала. А ты так легко… отдашь. — Это не мама, — он усмехнулся, как от откровенной глупости. — Это Тинки. Я ей сто раз говорил не отправлять, но она не слушается. — Тинки? — в её голосе мелькнула улыбка. — А что в вашем доме эльфы могут не слушаться грозных Малфоев? Драко закатил глаза: — Очень смешно. Забирай уже. Разницы нет — ты их съешь или Гойл. Мне они не нужны. Она кивнула — коротко, деловито — и отнесла коробку к себе на парту, поставив её на самый край. Рядом аккуратно разложила книги, свитки. Устроившись удобно, из крошечной сумочки извлекла термос, который ну никак не мог там поместиться, если только не злоупотреблять заклинанием незримого расширения. Малфой едва заметно усмехнулся. Мисс «всё по правилам» спокойно таскала с собой нелегальные чары — и даже не моргала. Только Грейнджер могла в один день цитировать закон, а в другой — угнать дракона из Гринготтса. Он даже не сомневался в ней, она это делала без тени сомнения и с чистой совестью. Их общение снова скатилось в знакомую игру — молчанку. Привычная и очередная тишина. На этот раз слизеринец принял её героически, почти с достоинством, словно это было испытание, которое он решил выдержать. Время от времени взгляд соскальзывал на девушку, погружённую в изучение рун. Результаты негласного шпионажа оказались шокирующими: кто бы мог подумать, что Грейнджер окажется самой настоящей сладкоежкой, причём такой, что способна дать фору даже прожорливому Гойлу. Она умудрилась уничтожить практически весь ассортимент сладостей, и это открытие почему-то позабавило Драко. Ещё забавнее оказалось её лёгкое чавканье, которое она, кажется, даже не замечала. Это не раздражало его, как можно было ожидать, а, напротив, вызывало странное чувство умиления — особенно когда она, задумавшись, пыталась разгрызть особо упрямую карамель, и её брови смешно сходились к переносице, придавая лицу комично-серьёзное выражение. Звуки в кабинете опять свелись к шелесту разворачиваемых конфет Грейнджер, скрипу её пера и редким вздохам Малфоя, сопровождавшим его очередную неудачу в смешивании зелий. Успеха так и не было — он никак не мог продвинуться дальше пятого слоя, который упорно отказывался ложиться ровно. Так они просидели больше часа, пока будильник на запястье гриффиндорки не подал сигнал тревоги. Судя по всему, это было какое-то магловское напоминание, потому что девушка быстро собралась и поспешно покинула кабинет, трижды извинившись перед Малфоем, что вынуждена уйти. Ей надо было убедиться, что все студенты Шармбатона благополучно разместились в комнатах. Эти извинения звучали довольно неуклюже и были совершенно излишними — Грейнджер выглядела так, будто искренне переживала, что покидает компанию Драко Малфоя. Но он, на всякий случай, принял её извинения. И не зря. Когда дверь за ней закрылась, в кабинете стало пусто. И не только в кабинете — пустота словно разлилась где-то внутри. Уже в отвратительном одиночестве прошёл ещё один час, а за ним — около сорока напрасных попыток создать лунный камень. Точнее количество смешений определить было невозможно — Малфою хватило бы пальцев обеих рук, чтобы сосчитать успехи, которых не было вовсе. Маленькие аккуратные движения, медленные повороты флаконов и щепетильное соединение ингредиентов создавали иллюзию мастерства, пока отчаянный волшебник пытался поймать удачу за хвост. И вот, казалось, победа совсем близко: уже шесть компонентов идеально сошлись вместе, оставалось добавить последнюю мелочь, которую Драко бережно держал в руках, мечтая об удачном исходе. Взгляд общий, дыхание замедлилось, сердце замерло… Вот-вот долгожданный результат окажется в кармане ученика. — Ты что, трахаешься с грязнокровкой? — громыхнул знакомый голос. Рука дрогнула, флакон вывалился, и начался настоящий хаос: цвета смешались в непонятную пасту, пузырьки бешено закружились, едкий запах ударил прямо в нос. Малфой завис, глядя на это с выражением, будто пришёл на собственные похороны. Обида, разочарование и злость хлестали его с такой силой, что он чуть не сжал челюсти до поломки. На пороге появился сияющий и потрясающий невоспитанный Блейз Забини. Список людей, которым Драко с удовольствием свернул бы шею, только что пополнился ещё одним именем. — Сука ты, Блейз! — взвыл Драко, обращаясь к своему приятелю с искренним чувством ненависти, превосходящим все законы приличия. Осчастливив товарища взглядом, от которого даже василиск предпочёл бы ретироваться, он снова обратил внимание на своё творение, где зелье шипело и пенилось, издевательски подчёркивая бесполезность приложенных усилий. Драко вцепился в волосы так яростно, что пряди натянулись до боли, и впился взглядом в хаос разноцветных пузырьков. — НЕТ! — сорвалось у него, когда он едва не выдрал их с корнем. Глаза Блейза расширились от удивления, а легкая самодовольная улыбка заметно увяла, пока он осторожно продвигался к таинственному сосуду, где бурлила непонятная смесь, вызывая ощущение загадочного происшествия. — Что значит «нет»? — спросил он тихо, на этот раз полушёпотом. — Я. Не. Трахаю. Грязнокровку. Блейз, не удержавшись, позволил себе едва уловимую ухмылку. — Отлично, под сывороткой правды повторишь? — Повторю, — отрезал Малфой. — Давай, наливай хоть сейчас! — Он схватил друга за ворот мантии и потащил к столу. Драко сунул свиток Блейзу, предварительно подчёркивая значимость момента двумя звонкими ударами бумаги по торсу приятеля, подкрепляя жест шипящими комментариями: — А ты козёл! Козёл, понял?! Блейз моргнул, пытаясь сохранить остатки достоинства, пока свиток начал раскручиваться в его руках и, к его ужасу, достал до пола, словно свиток с приговором. — А вот тебе правила, — прорычал Драко. — Приду через час, и чтобы все семь зелий лежали друг на друге идеально! — Что это, Малфой?! — крикнул Блейз вдогонку, но Драко, не потратив ни секунды на объяснения, уже шагал к двери, его мантия развевалась, как плащ разгневанного дементора. Он хлопнул дверью с такой силой, что пыль с потолка посыпалась, а эхо его ярости разнеслось по школе. Драко остановился в тёмном коридоре, прислонившись к стене. Его грудь вздымалась, кулаки сжимались, а в голове крутилась одна мысль: «Семь компонентов! Семь! И всё из-за этого идиота!» Малфой был на грани — готов разнести Хогвартс к хренам собачьим! Блейз бесил до чёртиков своим длинным языком. Грейнджер бесила тем, что просто существовала! Всё бесило! Но больше всех Грейнджер, она была как гвоздь в башке. Дела были очевидно дерьмовые, если даже Блейз воображает, что Малфой мог залезть на грязнокровку. Утренний позор за завтраком раздавил гордость Малфоя, как таракана. Облизываться на грязнокровую девку — это было ниже всякого достоинства. Но вечер? Вечер пробил дно так, что снизу уже стучали. Его тянуло к ней — не похотью, а какой-то больной, необъяснимой тягой. Общение с Грейнджер надо минимизировать. Это было опасно, заразно, как чума, и эта зараза явно прогрессировала, как проклятие! — Драко, — раздался голос из темноты коридора, и хрупкая фигурка отделилась от стены, медленно приближаясь, как чёртова мечта, воплощённая в реальность. — Я тебя искала, всё гадала, когда же ты, наконец, появишься. Он сразу узнал её. К нему шла не просто девушка. Спасение. Вакцина. Противоядие от «грейнджеровского вируса», которым он так неосторожно заразился. Эта хворь была слишком сильна, и лечить её можно было только чем-то не менее мощным. И вот оно — лекарство, завёрнутое в шелк и французский акцент. Женевьева. Его первая любовь. Иностранная красавица, которая на четвёртом курсе сумела выбить у него почву из-под ног. Тогда Драко был настолько под впечатлением, что готов был чуть ли не сочинять сонеты, лишь бы отличиться. Сложно было, ведь Кубок избрал не его, а Поттера — вечно везучего ублюдка, которому всё сваливалось в руки, начиная от побед и заканчивая вниманием. Но Женевьеву он всё же сумел завоевать, и у них закрутилось. Что-то вроде отношений — тех самых, что бывают у четырнадцатилетних, когда сердце колотится, а мозги плавятся. Теперь же? Теперь можно было зайти гораздо дальше. Если раньше Женевьева была хороша, то сейчас она была просто огонь — сто из ста, фигура, грудь, попа — всё то, что он хотел попробовать, всё то, что могло спасти его от липкой зависимости по имени Гермиона Грейнджер. Если кто и справится с его бедой, так это длинноногая француженка с рыжим пламенем волос, которая сейчас шла к нему, прикусывая губу так, что внутри у него всё сжималось. — Женевьева… — Драко оскалился в хищной улыбке, в глазах блеснуло предвкушение. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть.

***

Последние дни Драко Малфой провёл в каком-то безумном вихре. Соревнования с Шармбатоном, возня с лунным камнем, толпы французских волшебниц, чьи акценты звучали как заклинания, а взгляды обещали больше, чем любой котёл с амортизенцией, — и посреди всего этого Женевьева. Обворожительно харизматичная, пленительно красивая, и поразительно умная. Ныне смекалистые особы пользовались у молодого Малфоя повышенным спросом. Она была близка к идеалу. Но только близка. Соревнования пролетели как вспышка заклятья — ярко, быстро, с адреналином, бьющим в виски. По двадцать чемпионов от каждой школы, и Хогвартс, конечно, не ударил в грязь лицом. Драко блистал, а Грейнджер, эта заноза, тоже выложилась на полную, будто каждый правильный ответ прибавлял ей лет жизни. Но Шармбатон? О, там блистала Женевьева, сияя так ярко, что остальные выглядели всего лишь её бледной тенью. Итог оказался предсказуемым — ничья, счёт равный, словно в шахматах перед эндшпилем. Второй тур ожидал их в мае, и теперь двадцать чемпионов Хогвартса должны будут отправиться во Францию, на территорию Шармбатона. Обещанные призы звучали впечатляюще. Победитель получал полугодовую стажировку в Австралийском Министерстве Магии, в Департаменте Магических Связей. Это была не просто практика — после неё путь в любое Министерство (британское в том числе, и в любой отдел) открывался без лишних препятствий. И вот когда награды огласили, Малфой готов был поклясться: из грязнокровного ротика старосты школы потекла самая настоящая слюна. Шармбатонские красавицы покинули школу уже на следующий день после соревнований, отправляясь навстречу местным каникулам. Французские студенты сразу после Хогвартса должны были разъехаться по домам. И тут Малфой не мог не проявить чудеса находчивости: видя такой замечательный шанс, он уговорил понравившуюся барышню остаться у него ещё на пару дней. Чтобы не терять дозу удовольствий, снял ей шикарный номер в отеле. Этот план мог стать вершиной мастерства, если бы не одно обстоятельство: привлекательность подруги закончилась раньше, чем завершились оплаченные сутки проживания. Она ему надоела. А самым большим ударом судьбы для него стало осознание, что его французская вакцина оказалась совершенно бесполезной перед Гермионавирусной заразой. Теперь его положение из ужасного превратилось просто в катастрофическое. Бедного Драко буквально изматывали: одна — физически, своими «мон ами», требуя близости и внимания; другая — ничего не требовала, но её тень— тот проклятый взгляд, тот шёпот — разъедало его мысли, словно кислота. Он был зациклен на ней, и это уже казалось неизлечимым заклятием. — Драко, — пропел французский голосок Женевьевы, лёгкий, как летний бриз, но раздражающий, как заклинившее заклинание, — давай возьмём мороженое и спустимся к реке. Малфой выдавил кивок, натянув фирменную ухмылку, и повёл её к ларьку Флориана Фортескью в Хогсмиде. Улицы деревни гудели: студенты Хогвартса сновали между витринами Ханидьюкс и Зонко, а воздух пах тыквенным соком. Женевьева, сияя, заказала два шарика — ванильный и шоколадный, щедро полив их клубничным и карамельным сиропом. Малфой в душе скривился. Это было слишком приторно, слишком… аморально. Он тут же поймал себя на мысли: Грейнджер, эта чёртова гриффиндорская всезнайка, наверняка бы утопила своё мороженое во всех сиропах, какие только нашлись бы. И, Мерлин побери, он был в этом уверен. Пронеся сквозь сознание ругательство, Драко вновь угодил в сети собственных мыслей о школьной зубриле. Внутри всё сжалось от досады, но — мгновенно переборов это чувство, он, как истинный джентльмен, протянул руку Женевьеве и галантно сопроводил её к реке. Разумеется, показывать было особенно нечего: местные «достопримечательности» они обошли уже раз десять, и каждый камень на тропинке грозил завести Малфоя в хроническую зевоту. К счастью, у него оставалось маленькое утешение. Совсем скоро прелестную француженку ждёт отрезвляющее открытие, что настал час собрать чемодан, и вопрос с номером в «Трёх мётлах» больше не станет его проблемой. Но это — чуть позже. А сейчас — покой. Последний октябрьский день искрился холодным солнцем; река текла спокойно, отражая жёлтые деревья и дальние холмы. Был Хэллоуин, и в этом году им неожиданно подарили целый выходной. Впереди раскинулся Хогсмид: низкие домики, крыши, дым из труб. Мирно. Спокойно. Драко нагнулся, подобрал плоский камешек, гладкий, как галька из Малфоя-Мэнора, и запустил его по реке. Камень запрыгал — раз, два, три, четыре, — оставляя ровные круги на поверхности воды. Он поймал этот момент — редкий, хрупкий, будто жизнь дала ему отсрочку. В груди разлилось тепло, похожее на глоток сливочного пива. Тишина без мыслей, уют. И всё рухнуло в одну секунду. — А-а-а! Нет! Не-е-ет! — крик Женевьевы резанул воздух, звонкий, сорванный, истерзанный страхом. Малфой развернулся, его рука метнулась к палочке, сердце заколотилось, как под Империо. Женевьева стояла, вцепившись в свое платье, ее лицо побелело, глаза расширились от ужаса. Из зарослей ивняка у реки, шатаясь и волоча ноги, выползла фигура. Одежда превратилась в тряпьё — порванная, промокшая в крови, она липла к телу и сочилась тёмными струями прямо на землю. Волосы — спутанные, склеенные грязью и кровью — падали прядями вперёд, пряча лицо, будто сама реальность не хотела, чтобы это лицо увидели. Руки цеплялись за ветки с отчаянной дрожью — жалкая иллюзия опоры, когда падение было уже неизбежным. Драко шагнул ближе, его дыхание сбилось, кровь застыла в венах. Глаза фигуры, застывшие в немом кошмаре, были полны такого ужаса, что его разум отказался верить увиденному. На щеке разрез до самой скулы, из которого медленно тянулась кровь. Лицо — бледное, серое, как у покойницы. Такой сильный страх, какой вызвал этот эпизод, не возникал у него никогда прежде. Потому что это была Грейнджер.