Глава 18. Зуб за зуб, а сердце пополам.

Драко и Гермиона материализовались с громким хлопком на тихой улочке в пригороде Мельбурна. В Хогсмиде, откуда они аппарировали, было около пяти вечера — солнце ещё клонилось к горизонту. Но здесь, в Австралии, разница во времени сыграла свою шутку: наручные часы девушки показывали четыре утра. На улице ещё царила предрассветная тьма, но уже чувствовалась та особая тишина, что предвещает рассвет. Единственным источником звука был неисправный фонарь на углу — он то вспыхивал тёплым жёлтым светом, то гас. Гермиону мутило. Портключи она не любила — желудок крутило, в глазах плыли цветные пятна, и на секунду ей показалось, что всё происходящее — галлюцинация. Потому что то, что открылось перед ней, было невозможно. Она не знала, чего ждать от Малфоя, но это побило все рекорды немыслимого. Драко Малфой, самый бесовский парень на свете, перенёс её не куда-нибудь, а к дому её родителей. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и смотрела на знакомый двухэтажный домик: белые ставни и крыльцо с потёртым ковриком «Welcome». Свет в окнах не горел — родители спали. — Это… — выдохнула она. — Это же… — Ну что, Грейнджер, — голос Малфоя прозвучал лениво, почти мурлыкающе. — Кажется, я всё-таки сумел тебя впечатлить. — Ты псих! Самый настоящий псих, Малфой. — Вообще-то, — он чуть усмехнулся. — я ожидал на немного другую реакц… Он не успел договорить: Гермиона с неожиданной силой влетела в него, обхватив руками. Настолько стремительно, что воздух между ними словно щёлкнул, как от статического разряда. Её руки сами обвили его талию, а щека уткнулась в грудь. Она просто утонула в запахе его парфюма — терпком, дорогом, с лёгкой примесью чего-то острого, как свежая мята и дым. На самом деле она хотела это сделать ещё тогда, когда они свернули за угол бара. Просто сейчас наконец нашлась причина, которую можно не отрицать. Малфой окаменел — ни вздоха, ни движения. Лишь спустя пару секунд угол его рта дрогнул, превращаясь в самодовольную улыбку— ту самую, которую он приберёг на случай, если в этом году Слизерин выиграет Кубок Хогвартса по квиддичу. — Значит, ты довольна? — Угу, — пробормотала она, не отрывая лица от его груди. — Да-да… угу… Он коротко усмехнулся и аккуратно, почти небрежно, отстранил её. Гермиона слегка передёрнула носом, недовольно, но глаза её всё ещё светились — растерянностью, ожиданием и лёгким восторгом, который остаётся после слишком сильных эмоций. — Всё, Грейнджер, — сказал он, снова засовывая руки в карманы. — Моя задача выполнена. Наслаждайся. У тебя ровно сутки. Завтра, в пять вечера — по нашему времени. Будь наготове, я заберу тебя. Гермиона моргнула, не сразу понимая: — Заберёшь… меня? — Да, заберу, — лаконично подтвердил он, демонстрируя блестящую монету с эмблемой «M». — Забавная история вышла: когда я заказывал портключ у нашего семейного мастера, совсем упустил из виду, что артефакты Малфоев работают только в руках Малфоев. Тупанул. Парень произнёс это ровно, не замечая, как её лицо медленно меняется. — Поэтому, к моему глубокому неудовольствию, — продолжил он, скользнув взглядом по домам с видом человека, которому подали остывший чай. — Мне придётся вернуться сюда ещё раз. Но не переживай, Грейнджер, я тебя не брошу. В воскресенье заберу, а в понедельник ты, как прилежная ученица, будешь на занятиях. Здорово я все продумал? — Нет, не здорово! — грубо оборвала его Гермиона. — Ты что… уходишь? — Конечно, — он кивнул, будто это прописная истина, не требующая доказательств. — Что? Но ты же… говорил, что у нас будет вечер. Вместе. — Нет, Грейнджер, такого я не говорил. Я обещал альтернативу твоему «ничего». А вот что я стану его частью… — он чуть наклонил голову, — это ты придумала сама. — Ты что, не будешь заходить? — вопрос прозвучал с обвинением. — Это твой сюрприз? — Да, — холодно ответил он. — Я подарил тебе возможность побыть с родителями. Я думал, ты оценишь. — Да, извини, — она осеклась, едва не поперхнувшись собственной наивностью. Ведь она и правда оценила — такой жест от Драко Малфоя это уровень чуда. Просто кажется, она хотела от него чуть больше, чем он мог ей дать. Обозвать её сейчас дурой — значит проявить гуманизм, ибо точнее диагноза не придумать. Всего минуту назад она на полном серьёзе думала, что идёт знакомить Малфоя с родителями. Как именно она его представит — она не думала, но идеей уже вдохновилась. Хотя под слоем её наивности, эмоционального угара и лёгкого разочарования всё ещё теплилось смятение. Малфой, в целом, мог для неё ничего не делать, а причины этого внезапного благородства выглядели сомнительными для парня, которого она знала с первого курса. Она, конечно, была ему благодарна: портключ до Австралии — вещица не из дешёвых, а возможность увидеть родителей — бесценна. Но этот неожиданный приступ альтруизма совершенно не вязался с его скользкой слизеринской натурой.  Но если уж Малфой решил благородить, то благородить надо до конца. Он должен был зайти с ней в дом. Ей внезапно стало жизненно необходимо, чтобы он это сделал. Она так хотела показать его маме. — Может, всё-таки зайдёшь? Мои родители, они… нормальные. Малфой скривился — едва заметно, но достаточно, чтобы она поняла, что это «нормальные» ему совсем не по вкусу. — Иди уже, Грейнджер, пока моё великодушие не иссякло и я не передумал. Он развернул её за плечи и мягко подтолкнул вперёд. Сам остался стоять у невысокой ограды, даже не делая попытки переступить её. Как будто эта граница имела значение — и не только физическое. Гермиона почувствовала лёгкий укол — не боль, а пустоту, как будто забыла что-то важное в кармане. Но радость от предстоящей встречи с родителями быстро перекрыла всё остальное. Она поднялась по ступенькам и постучала в дверь — три коротких удара, как в детстве. На секунду оглянулась. Малфой всё ещё стоял на месте, руки в карманах, силуэт чёткий в свете уличного фонаря. Он не уходил. Драко наблюдал, как она стучит. Хотел аппарировать сразу — честно хотел. Но что-то держало. Не сентиментальность, упаси великий Салазар. Просто… эта ведьма. Три шага в сторону — и с ней что-нибудь да случится. Он не сомневался в её уме. Но в её способности не влипнуть в неприятности — очень даже. Нужно было лишь убедиться, что дверь ей откроют родители, а не какой-нибудь дементор в мамином халате. А то с Грейнджер и такое могло произойти — и он в этом нисколько не сомневался. Дверь распахнулась. Тёплый свет вылился на крыльцо. Женщина в домашнем халате, с каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, стояла на пороге. «Вот от кого у Грейнджер этот хаос на голове». — Гермиона! Доченька! — воскликнула лохматая женщина. — Я не верю! Почему ты не сказала, не предупредила? Мы бы подготовились! — Мам, всё хорошо, — выдохнула она, прижимаясь к ней. Эта сцена на какое-то время буквально застопорила Драко. Он не шелохнулся, наблюдая за этой до отвращения милой и до мерзости тёплой картиной. И вот именно это мгновение стало его самой роковой ошибкой. Ошибкой, о которой он ещё вспомнит — не раз и не без содрогания. Он уже хотел отвернуться, когда лохматая женщина вдруг подняла взгляд. И взгляд её, слишком внимательный, уткнулся прямо в него. — А это кто? — спросила она, прищурившись. — Это твой друг? Он с тобой? — Да, да, мама, — торопливо ответила Грейнджер. — Он со мной. Прежде чем он успел осмыслить происходящее, лохматая женщина уже летела к нему, словно на крыльях, и Драко рефлекторно отступил на шаг — чисто на автомате. — Молодой человек, вы чего там встали? Давайте, проходите, не стесняйтесь. — Нет, извините, я уже ухожу. — Веро́ника Грейнджер, — представилась она, демонстрируя милую улыбочку. — А как я могу к вам обращаться? — Драко, — выдал он, руководствуясь не чем иным, как вечной привычкой к светским манерам. — Драко Малфой. — Очень приятно, Драко, — кивнула она и, прежде чем он успел отшатнуться, сделала невообразимое: похлопала его по спине. И вот тут Малфоя едва не перекосило. Она потрогала его. Самыми настоящими, магловскими руками. Это было как осквернение, только аккуратно завернутое в дружелюбие. Он сглотнул раздражение, чудом сохранив выражение лица. — Миссис Грейнджер, правда, я уже ухожу… — Милый, прошу, зови меня Вероника, — она тут же перехватила инициативу и потянула его к дому. — И никуда ты не уходишь. Тем более вы с дороги, устали, наверное. Путь был долгим. — Вообще-то не долгим… — Ну как же «не долгим», — улыбнулась она, продолжая уверенно тащить его дальше. Прежде чем парень успел сообразить, что происходит, Вероника Грейнджер уже вела его под локоть прямо к двери. Черта забора была пересечена, а он даже не понял, как угодил в эту коварную магловскую ловушку. Говорят, у маглов нет магии, но эта женщина была чистой воды ведьмой: опасно настойчивой и до ужаса убедительной. Он злился, а эта проклятая зубрилка, которую он, идиот, по доброте душевной приволок к её же родителям, просто стояла столбом и улыбалась. Нагло. Самодовольно. Предательница. «Грейнджер, быстро скажи своей матери, что я ухожу», — мысленно рявкнул он, позволяя себе едва ощутимое вторжение в её мысли. — «Грейнджер. Грейнджер! Ты меня слышишь вообще?» Судя по тому, как она прищурила глаза и недовольно дернула бровью, она его услышала. Но, разумеется, ничего не сказала. Классика. Типичная гриффиндорская тварь. Просто беззвучно развернулась к нему спиной и последовала в дом. «Ну и стерва». — Драко, милый, не стой столбом! — Вероника уже толкала его в лопатку. — У нас, конечно, не поместье, зато по-домашнему! Малфой напрягся. «Поместье?» Слово ударило втройне. «Откуда она знает?» «Грейнджер… что рассказывала о нём родителям?» «Родителям?» «Да ну… зачем? Зачем ей это было нужно?» «Но… всё равно… откуда…?» Грейнджер проскользнула внутрь, и дверь едва заскрипела. Драко остался на крыльце, скованный нерешительностью, пока Вероника стояла сбоку, слегка подтолкнув его локтем — мягко, но решительно намекая: «Проходи». Из глубины дома донёсся сонный бас: — Дорогая, кто там в четыре утра шумит? Опять соседские собаки… А, доченька, ты приехала, невероятно! — Папа! — воскликнула Гермиона и, скрывшись из поля зрения Драко, рванула навстречу источнику голоса. Дверь за ней начала медленно закрываться — инерционно, с тем скрипом, который для Малфоя звучал почти как гимн свободе. «Давай же, захлопнись навсегда, и я аппарирую отсюда к чёрту собачьему!». Но лохматая женщина, всё ещё стоявшая сбоку, словно надзиратель в Азкабане, ловко подперла дверь ладонью и толкнула её обратно, распахивая настежь. — Гарольд, ну какие собаки! — она втащила Драко за локоть и снова похлопала его по спине — очередное магловское «осквернение». — Приехала наша дочка… с Драко! Парень переступил порог одним коротким шагом. Слева — лестница в полумраке, справа — гостиная. Идеальная картинка: мужчина в синей клетчатой пижаме, волосы торчком, обнимает дочку. — Дорогой, надо представиться, — Вероника кивнула в сторону гостя, обращаясь к мужу. В тоне слышалось очевидное доминирование. Сразу было ясно, кто в доме хозяин. Гарольд шагнул к нему, оставив дочку позади. Она стояла, прикусив губу — неприлично довольная. Мужчина остановился в полуметре и протянул руку: — Гарольд Грейнджер. Ладонь висела в воздухе. Секунда. Две. Три. Драко смотрел на неё, как на мину. На четвёртой секунде — коротко пожал. Тёплая. Сухая. Хуже уже не будет: спина и так вся в магловских отпечатках. — Драко Малфой. И в тот момент он мог поклясться, что глаза его школьной зубрилки загорелись каким-то особым блеском. Она стала ещё довольнее, хотя казалось, что это уже невозможно. Ну куда там ещё… — Давай, Драко, осматривайся, — Вероника снова хлопнула его по спине. Малфой мысленно составил жалобу в Министерство по делам маггловских прикосновений, под номером 47-бис. Женщина наконец отступила, поправила халат и махнула рукой в сторону кухни. За округлой арочной нишей мерцали мягкие оттенки зелени уютного кухонного гарнитура. — Так, дети, я сейчас накрою на стол. Достану пирог — яблочный, с корицей. Готовила для нашего женского клуба домохозяек, у нас встреча завтра вечером… — она бросила взгляд на часы, — хотя, выходит, уже сегодня. Но пирог до вечера всё равно не доживёт. Сейчас достану, угощу вас. Малфой и правда огляделся. Гостиная была тесной, но живой: обои в мелкий цветочек, ковёр с вытертым рисунком, на стенах — рамки, рамки, рамки. Больше всего их теснилось на комоде у окна. Фотографии. Много. Слишком много. И все — сломанные. Неправильные. Мёртвые. Ни одна не шевелилась, ни одна не моргала, ни одна не махала рукой. Просто лица, застывшие навсегда. Это было необычно. — Мам, не надо пирога! — озвучила Гермиона, торопливо идя вслед за матерью, уже активно хозяйничавшей на кухне. — Ты же для клуба старалась. Мы не голодные, можно просто чай. — Ерунда, — отмахнулась Вероника, уже раскладывая чашки на стол. — Дайте мне пару минут, и всё будет готово. А в клуб девочкам вместо пирога я принесу виски — так даже лучше будет. Она прищурилась, оценивая дочь. Взгляд затем скользнул к Малфою, которого всё ещё было хорошо видно сквозь полукруглую кухонную арку. Парень стоял у комода и странно тыкал пальцем в фотографии. Мистер Грейджер замер в трёх шагах от него: руки за спиной, брови сведены в одну задумчивую линию. Трудно было понять, наблюдает он с терпением или с раздражением, но недоумение читалось ясно. — Вас бы, между прочим, откормить не помешало. — Вероника наклонилась к дочке, тихо, с ноткой строгости. — Ты вон какая худая… А парень — бледный, как простыня. Больной, что ли? — Мам! — цыкнула Гермиона, взгляд-кинжал пронзил мать, потом — Малфоя. Она молилась, чтобы он не услышал. Дверей между кухней и гостиной не было — только арка. Каждый шёпот имел риск превратиться в трансляцию на весь этаж. Но Малфой был так увлечён магловскими диковинками на комоде, что вряд ли обратил бы внимание, даже если бы на него упал целый дом. Вероника вдруг вскинула голову, голос взлетел на полтона: — Гарольд! Хватит изображать из себя статую, иди сюда, помоги накрыть на стол! Пирог сам себя не порежет! Она засуетилась на кухне с невероятной энергичностью: ладонью хлопала по краям тарелок, нож скользил по корочке пирога, корица взлетала облачком, чайник шипел, поднимая пар, и воздух наполнялся ароматом яблок и пряностей. — Может, мне тоже помочь? — спросила Гермиона, подхватывая маленькую тарелочку с печеньем. — Нет-нет. Ты иди к своему другу и покажи ему дом. Телевизор включи — думаю, он будет в восторге. Или пылесос. Гермиона хмыкнула, чуть посмеявшись, и выскользнула из-за стола. В арке она столкнулась с отцом — тот шёл на кухню, руки закатаны по локоть, с полотенцем через плечо. На ходу бросил дочери, не глядя: — Какого же своеобразного мальчика ты привела к нам в дом, дочка. — Ну, пап! — засмеялась она, шикая на него так же, как на маму, и направилась к Малфою, всё ещё улыбаясь. Гарольд, не дожидаясь инструкций, уже на опыте взял нож и принялся нарезать пирог ровными ломтиками. Вероника тем временем шуршала салфетками, выкладывая их аккуратным веером. Чайник пел, ложки звенели, тарелки летели на стол, словно на конвейере. Кухня превратилась в маленький вихрь: корица, пар, звон фарфора. — Осторожнее, — пробурчал супруг, ловя тарелку, которая едва не соскользнула на пол. — Спокойно, — весело отозвалась она. — Я тут всё контролирую. — Я в тебе и не сомневаюсь, — вполголоса произнёс Гарольд, нахмурив лоб. — Объясни-ка лучше, с чего ты такая довольная? Улыбаешься, как зачарованная. — А с чего бы мне не улыбаться? Дочь дома. Или ты не заметил? — Заметил, — шёпотом заговорил Гарольд. — И заметил ещё одно большое неприятное обстоятельство. Ты парнишку видела? Вероника заглянула в холодильник, вытащила кувшин с молоком: — Видела. И что? — Это же тот самый мальчишка, который издевался над нашей девочкой. Столько лет. Помнишь те письма, которые она нам присылала? Чернила всегда расплывались от слёз. Я его имя тогда сразу запомнил. Странное, ненормальное имя. Драко. Как будто родители выбирали — динозавр, рептилия… или вот это. — Ну, обижал и обижал. Они тогда были детьми. Сейчас выросли. — Выросли? Такие, как он, не меняются, дорогая. У таких гадость в крови. — Вот как? — тихо усмехнулась она. — А ты, выходит, святой? — А я при чём? — Решила напомнить тебе, какой ты был в школьные годы. В школу почти не ходил, а только измывался над одноклассниками и ребятами помладше. — Это другое, — буркнул он. — Другое? А Кевин Марон? Ты его запер в школьном шкафу на семь часов. Семь, Гарольд! — Это была шутка! — Ага. Он, между прочим, там описался. — Это не то! —  нахмурился Гарольд. — «Грязнокровка» — это оскорбление, а шкаф и Кевин — просто… несчастный случай! Из гостиной донёсся резкий голос Гермионы: — МАЛФОЙ, это телевизор, ты либо включи его, либо выключи. Что ты его тыкаешь туда-сюда? — Я знаю, что такое телевизор, Грейнджер! — прозвучал второй голос, раздражённый, но чуть более сдержанный. — Я просто разбираюсь, как работает эта заурядная штука. Пауза. Затем раздался громкий щёлчок, и экран ожил: диктор бодро объявлял: «А теперь — как выбрать идеальную породу собаки!» — Кажется, она показала ему телевизор, — тихо рассмеялась Вероника, разливая чай в фарфоровые чашки. Её рука на секунду замерла у края подноса, когда взгляд встретился с глазами мужа. Он оставался серьёзным, почти хмурым. — Признай, дорогой, — продолжила она, — тебе просто страшно. — Страшно? От кого, от этого белобрысого сноба? — Нет, — мягко сказала она. — От того, что он ей, кажется, нравится. — Да… — тяжело выдохнул он. — Я боюсь, потому что я отец, душа которого болит за свою маленькую девочку. И я не хочу, чтобы какой-то сопляк растоптал её и выбросил, как ненужную газету. А этот парень именно так и поступит — он просто не умеет иначе. — Тсс… тише, он же совсем рядом. — Да и ладно, пусть слушает, незачем притворяться гостеприимными. — Не торопись вешать ярлыки на парня, он же ещё ничего не сделал. — А по-моему, он уже сделал достаточно. — Хватай поднос и марш накрывать стол в гостиной, — вспыхнула Вероника. — И, ради всего святого, Гарольд, улыбнись хоть немного. Мы не должны показаться мальчику грубыми или странными. Проворчав себе под нос и кряхтя, мистер Грейджер поддёл ладонями сразу два подноса: на первом ровно выстроились ломти пирога под блестящей коричной глазурью, на втором дрожали фарфоровые чашки с позвякивающими ложечками и молочник. Добравшись до арки, он замер, словно что-то удержало его за пятки. Там, на диване, Драко Малфой сидел, странно манипулируя пультом: вертел его то вверх, то вниз, приближал к лицу, потом отводил, поворачивая, как невероятно необычную штуковину. Проводил ладонью над кнопками, будто сканировал загадочное устройство, и выглядел так, будто вот-вот совершит гениальное открытие, просто совсем чуть-чуть не хватает. Мистер Грейджер выдохнул сквозь зубы: — То есть мы ему казаться странными не должны… а парню, похоже, никто такую установку не давал. Он-то себе ни в чём не отказывает. Вероника тихо хихикнула за спиной, подхватила ещё два подноса — один с печеньем, второй с вареньем в розетках и тарталетками с кремом — и подошла вплотную. — Гарольд, — прошептала она, не меняя улыбки, — мальчик из другого мира. Просто… прими это. И улыбайся. А то у тебя на лице… — На лице что? — Что ты ему не рад. — Ну… так я и не рад, — честно сказал он шёпотом. — ГАРОЛЬД, — уже не шёпотом прошипела она. Он тяжело выдохнул. Как человек, которому сейчас предстоит великое испытание. И двинулся вперёд, за женой, в гостиную. — А вот и пирог! — звонко объявила Вероника, внося в комнату аромат тёплой выпечки и бодро улыбаясь. — Прошу всех к столу! Гермиона, до того полулежавшая на диване рядом с Драко, вскочила на ноги. Малфой же и не подумал двигаться с места — просто сидел, продолжая крутить в руках пульт. — Заканчивай свои исследования, Малфой, — сказала Гермиона, — вставай. Парень не шелохнулся. — Пульт… просто… стреляет… инфракрасным лучом, — она отчеканила каждое слово. — Вот и вся разгадка. — Я не вижу никаких лучей. — Потому что они невидимые, — пояснила она, скрестив руки. — Вставай уже, Малфой. Он поднял глаза. — У маглов есть невидимые лучи? — О, кого-то впечатлила заурядная магловская технология? — с лёгким сарказмом отозвалась Гермиона. — Вовсе нет, — холодно ответил он, бросая пульт на диван. — Это по-прежнему заурядная, бессмысленная вещица. Он поднялся наконец — медленно, будто делал одолжение. Вероника уже накрыла стол: тщательно, почти до безумия аккуратно. Пирог разрезан на безупречно одинаковые треугольники, чашки выстроены идеальным кругом, салфетки сложены тщательным веером. Каждая тарелка и каждый прибор находились строго на своём месте, будто под линейку. Драко подошёл к столу настороженно. Еда выглядела обычно — ничего, чего бы он раньше не видел, — но взгляд всё равно цеплялся за каждое блюдо дольше, чем следовало. Грейнджер села первой и потянула его за рукав — вниз, рядом с собой: — Садись, Малфой, это просто чай. Родители уже заняли места напротив, и юноша, поняв тщетность дальнейших попыток уклониться, лишь устало выдохнул, отодвинул стул и неохотно опустился за стол. Чай перед ним выглядел совершенно безобидно — прозрачный, тёплый, с мягким янтарным отливом, не вызывающий ни малейшего опасения. Ничего в нём не предвещало подвоха. Драко спокойно поднёс чашку к губам, сделал первый неторопливый глоток… и замер. Молчание упало мгновенно. Его лицо едва заметно напряглось. Он медленно поставил чашку обратно на блюдце — без лишнего звука, но с тем самым оттенком раздражения, который говорил сам за себя. Миссис Грейджер вмиг всполошилась: — Что такое, дорогой? — Там сахар, — выдавил Драко. — О боже, прости! — Вероника ахнула, виновато улыбаясь. — Это полностью моя вина, я ведь не спросила, как ты любишь. Сейчас всё исправлю! — Она стремительно поднялась, подхватила чашку и почти побежала на кухню, бормоча что-то себе под нос о невнимательности. Как только жена скрылась на кухне, мистер Грейнджер тут же расправил плечи. В его позе появилась сосредоточенность, глаза блеснули живым интересом — и во взгляде без слов читалось: настало моё время. Он откинулся назад, сложив руки. — Так… Драко. Расскажи, как давно вы с моей дочерью… дружите. Я как-то не припомню, чтобы она упоминала тебя в числе близких друзей. Малфой моргнул. Честный, прямой ответ вырвался немного слишком быстро: — Мы не друзья. Неловкая пауза. Гермиона кашлянула — коротко, слишком громко. Вероника выглянула из кухни, метнула быстрый взгляд и исчезла. Гарольд сжал губы и поморщился. — Мы коллеги, — добавил Малфой. — Старосты. Общие обязанности. У нас деловые отношения, и ничего больше. Гарольд кивнул, жуя пирог, но глаза его прищурились: — Старосты… Это хорошо. Наша малышка всегда тянулась к порядку и дисциплине. Правда, что участие в вашем школьном старостате даёт какие-то преимущества при устройстве в это ваше… магическое министерство? — Вроде того. Это фиксируется в личном деле. Иногда считается преимуществом. — Вот как, — произнёс Гарольд, вонзая вилку в пирог. — А то Гермиона все уши прожужжала, как мечтает остаться в вашем мире и работать в министерстве. Там хоть нормально платят? — Смотря на какой должности. — А ты сам чем планируешь заниматься после школы? Какие планы? — Пока никаких, — ответ прозвучал спокойно, почти безразлично. — Никаких? В твоём возрасте я уже знал, что стану стоматологом. Малфой лишь плечами повёл — мол, и что? Гарольд проглотил кусок, вытер рот салфеткой: — Ладно. А родители твои чем занимаются? — Особо ничем. — Мать, значит, домохозяйка? — О, нет. Мама точно не домохозяйка. И… сейчас она болеет. Из кухни сразу послышалось встревоженное. — Ой, какой ужас! — ахнула Вероника. — Надеюсь, всё обойдётся! Передавай ей наши пожелания. Пусть поскорее поправляется. — Спасибо, — кивнул Драко. Мистер Грейнджер не сдался: — Ну, может, всё-таки отец чем-то занимается? — Разве что сидит в тюрьме. Гермиона едва заметно втянула воздух. Гарольд медленно положил вилку. — Ну… — начал он, — это… Вероника из кухни в ту же секунду, громко, почти резко позвала: — ГАРОЛЬД! Иди сюда, помоги мне с… э-э… подносом! — Кажется, меня зовут, — сказал он, поднимаясь. Мистер Грейнджер рванул на кухню коротким спринтом, оставив за спиной дочь, проглотившую язык, и блондинистого парня, который, кажется, кривил довольную ухмылку. На кухне мужчина заговорил первым — быстро, почти шёпотом, стараясь опередить надвигающийся шквал со стороны жены. — Ты посмотри на него: после школы ничем заниматься не планирует, мать — лентяйка, отец и вовсе сидит! — У них, между прочим, особняк на полрайона, куча слуг и много-много денег, — отрезала Вероника, цыкнув. — Поэтому заткни свой рот и принеси что-нибудь на подносе. С пустыми руками не возвращайся. Нервно заправив прядь волос за ухо — в точности так, как обычно делала её дочь, — Вероника, не дожидаясь реакции мужа, вернулась в гостиную. На лице — безупречная, чуть натянутая добродушная улыбка, будто ничего неловкого никогда и не происходило. — Вот твой чай, дорогой, — сказала она, ставя чашку перед гостем. — На этот раз точно без сахара. Малфой кивнул — коротко, но с намёком на приличие. Вероника опустилась за стол, скользнула взглядом по пирогу: Драко к нему даже не прикоснулся. — Ну как пирог, ребята? Всё в порядке? — Всё великолепно, мама, — отозвалась Гермиона, улыбнувшись. — Впрочем, как обычно. Мистер Грейнджер не заставил себя долго ждать. Вернулся, как и просили, с подносом в руках. На нём — сок в тетрапаке с зубастым, ухмыляющимся апельсином на коробке и четыре стакана. Больше ничего. Он поставил поднос на стол с видом героя, только что вернувшегося с поля битвы. Драко даже не пришлось напрягать легилименцию, чтобы прочитать мысли миссис Грейнджер: они были написаны у неё на лице огромными пылающими буквами. Она смотрела на мужа так, будто уже прикидывала, куда удобнее спрятать тело. Один-единственный взгляд — и в воздухе повисло безмолвное, но оглушительное: «Я тебя убью». Честно говоря, Драко ожидал большего. Женщина оказалась до обидного примитивной: обычная магловская тётка, верящая в силу матриархата, а лучший аргумент в споре для неё — звонкая оплеуха по мужниному плечу. Он уже несколько раз замечал, как она «любя» хлопала своего супруга — точно так же, как её дочь тыкала локтем Уизли или Поттера, когда те несли очередную чушь. Да и самому Драко пару раз доставалось от Грейнджер по рёбрам — остро, метко, как стилусом. Только тупые бабы будут размахивать руками перед мужчинами, которые объективно сильнее, — и при этом даже не задумываются, что всё их «влияние» держится исключительно на самообладании того, кто сознательно не переходит границы. Миссис Грейнджер окончательно скатилась в его личном рейтинге до уровня «мебель, которая умеет говорить». Пустота в махровом халате, дешёвый тиран местного значения. Драко мысленно махнул на неё рукой и перевёл взгляд туда, где происходило настоящее преступление против здравого смысла. Потому что на столе стояла Она. Странная огромная коробка, от которой веяло чем-то одновременно нелепым и угрожающим. Малфой невольно подался вперёд, чуть приподнимаясь со стула, чтобы разглядеть её получше. На ярко-оранжевом картоне во весь рост красовалась надпись жирным кричащим шрифтом: «АПЕЛЬСИНОВЫЙ РАЙ». А ниже, мелким, почти стыдливым текстом, будто извиняясь: «сок». Драко замер. Это… даже не магловская технология. Это магловское богохульство. Да, формально — сок. Но апельсин на коробке демонстрировал белоснежные зубы, подозрительно похожие на клыки. И улыбка — широкая, дьявольская, такая, какой улыбаются только хищники и особо удачливые политики. Это было странно даже для маглов. «Откуда у фрукта зубы?» «Маглы что, правда, приготовили сок из зубастых апельсинов?» «Где они их взяли?» «Для такого нужен хотя бы минимальный уровень магии … и полный отказ от здравого смысла». И чем дольше он смотрел на этот апельсиновый абоминейшен, тем отчётливее в голове бился один вопрос: какого Мерлина он всё ещё сидит за этим столом и не сбежал прочь от этого абсурда в виде магловской семейки Грейнджеров? Дел-то на пару секунд. Достаточно сунуть руку в карман, нащупать монету-переход, повернуть — и исчезнуть отсюда немедленно. У Малфоя был чёткий план, и он собирался ему следовать. Все эти посиделки в него решительно не входили. Он должен быть сейчас не здесь — и уж точно не с ними. Но реальность оказалась упрямее: Драко сидел за одним столом с маглами и Грейнджер, неторопливо потягивая чай, который, кстати, наконец-то был без сахара. И виновата была только одна его особенность. Та самая, от которой он ни разу в жизни не получал ничего хорошего. Не воспитание — хотя оно тоже играло против него, напоминая, что исчезнуть перед людьми без объяснений как-то не удобно. Всё портила его собственная слабость, тщательно спрятанная, но неизменно присутствующая. Любопытство. Да, именно она — эта идиотская сила — накрыла его сразу, как только он переступил порог. На секунду Драко показалось, что он шагнул в иной мир. И дело было не в том, что здесь жили маглы. Причина скрывалась в другом: дом был мёртв. Он никогда прежде не видел ничего подобного и, к счастью, никогда не бывал в подобных местах. У волшебников всё иначе. Там дом дышит магией. Он живёт: поскрипывает, шевелится, согревает, откликается. Магия течёт в стенах, в мебели, в самой ткани пространства — дом будто делит дыхание с хозяином, подстраиваясь под его ритм. А здесь… Стены стояли мертвенно-немые, за ними — пустота. Мебель не просто была неподвижной, она казалась лишённой самого понятия «жизнь». Фотографии — застывшие, не двигающиеся, замороженные кадры, от которых веяло чем-то удручающим. Ни движения, ни шепота, ни намёка на присутствие. Тишина маглов не была тёплой. Она не давала уюта. Это была глухая, холодная тишина, похожая на пространство внутри семейного склепа. В какой-то извращённой степени Драко даже стало жаль Грейнджеров. На миг. Как жалеют тех, кто всю жизнь провёл в подвале и искренне уверен, что солнце — это миф. И что самое странное — они, похоже, даже не подозревали, в каком мёртвом, выжженном месте живут. Итог напрашивался сам собой: это место напугало Малфоя, но вместе с этим вызвало интерес. А сверху всё это накрывалo навязчивое любопытство мистера Грейнджера, который неожиданно примерил на себя роль «строгого отца». Затея выглядела нелепо, как маленький зонтик против торнадо. Драко уже ясно дал понять, что между ним и их дочерью ничего нет и быть не может. Но беседа всё равно получилась занятной. Наблюдать за их наивностью было почти приятно — если считать развлечением смотреть, как кто-то искренне пытается играть по правилам, о которых не имеет ни малейшего представления. Они всерьёз думали, что их дочь могла заинтересовать его? Его? Это даже не абсурд — это настолько абсурд, что им слегка восхищаешься. Как бы то ни было, происходящее продолжало забавлять Драко. Время поджимало — его действительно давно ждали в другом месте, — но Малфой уже сознательно тянул. Всё-таки хорошее комическое представление попадается не так уж часто. Он придвинул к себе тарелку с пирогом, лениво отломил кусок вилкой, но пробовать пока не стал. — У нас говорят, что вы прошли через сложный процесс обратного восстановления памяти. Как прошла адаптация? — бросил он вполголоса. Показалось, будто в воздухе что-то хрустнуло. Грейнджер ощутимо напряглась. Вероника медленно поставила чашку. Гарольд поднял бровь. А через секунду Малфой получил короткий, но весьма выразительный кулачок в живот — фирменный стиль Грейнджер, её излюбленный способ «деликатного взаимодействия». Кажется, он наступил на тему табу. Очаровательно. Драко провёл взглядом по лицам присутствующих, тонко намекая: обсуждать это не стоит. Нормальный, воспитанный молодой человек именно так бы и поступил — перевёл бы разговор на нейтральное. Но Малфой никогда не претендовал на роль «нормального» и тем более «воспитанного». Свою наигранную вежливость он оставил ещё в августе — в доме Гринграссов, на том самом ужине, где его торжественно представили Астории как возможного жениха. Все делали вид, что исход встречи ещё не решён, хотя обе стороны всё давно утрясли между собой. Лицемерие, да и только. Там ему и велели быть безупречным: вежливым, гладким, правильным — кем угодно, лишь бы не собой. Но сегодня… перед маглами ему изображать благородство совсем не требовалось. Поэтому Малфой даже не подумал остановиться и, будто ничего не произошло, продолжил: — Интерес чисто практический. Подобные корректировки памяти иногда оставляют следы, особенно когда вмешательство глубокое, — он отправил в рот кусочек пирога, делая вид, что оценивает вкус. — У вас, надеюсь, не возникло проблем с адаптацией? — Проблем с адаптацией не было, только с полицией, — сообщил мистер Грейнджер, жуя пирог. — Папа! — взвизгнула Гермиона. — Я уверена, Драко это совершенно не интересно. — На самом деле я очень заинтересован, — Малфой даже кивнул, будто уступал её заботе. — Не из праздного любопытства, исключительно из научного интереса. Такой метод вмешательства у нас почти не используют. Слишком жёстко воздействует на сознание. Глаза Гермионы вспыхнули так резко, что у любого нормального гостя сорвался бы аппетит. У Малфоя — нет. — Кстати, пирог великолепен. — Драко отправил в рот ещё один кусок, демонстративно наслаждаясь. Вероника тут же расплылась в улыбке. Удивительно, как легко расположить к себе человека одной лишь похвалой выпечки. До смешного примитивная женщина. — Спасибо, милый. А что до стирания памяти… — мягко ответила она. — Это было сложное время для нашей семьи, и мы предпочли оставить его в прошлом. — Сложное? В самом деле? Странно… Я-то слышал, что Гермиона заранее расписала весь ваш переезд в другую страну. Вы ведь не местные, верно? Значит, что-то всё же пошло не по плану? — Где ты это всё услышал, Малфой? — прошипела Грейнджер так тихо, что услышали её все. Парень мило улыбнулся — ровно настолько, чтобы это выглядело почти прилично. — Неужели что-то могло пойти не так? — протянул он с вежливым участием, которое не скрывало его удовольствия. — А у нас в школе, между прочим, Гермиону считают очень одарённой. Некоторые даже называют её гениальной. — Но это только у вас её называют гениальной, — заметил мистер Грейнджер, не поднимая глаз от тарелки. — Здесь её гениальность как-то… не прошла проверку. — Папа! — простонала Грейнджер. Малфой лениво отметил, как у неё вспыхнули щёки. — Удовлетворите моё скромное любопытство, — продолжил он. — Говорят, возвращение памяти — стресс ещё тот. — Стресс начался задолго до возвращения памяти, — ответил мистер Грейнджер. — В тот момент, когда ваши чёртовы чары слетели с документов, по которым мы въехали в Австралию. — Иллюзионные чары, полагаю? — Может, и они. Кто их разберёт, — буркнул мистер Грейнджер. — Но ваши хвалёные чары — полное барахло. Слетели в самый ответственный момент — в банке, когда мы пришли открыть счёт. Малфой едва сдержал смешок. Не сдержал — всё-таки прыснул. Но тут же натянул серьёзную мину, будто раскаивается. Гермиона покраснела ещё сильнее. — Ох… прошу прощения. — произнёс он, всё ещё с трудом удерживая губы в строгой линии. — Просто… неожиданный поворот. — Ну, что было — то было, — примиряюще вмешалась Вероника. — Наш опыт. — Отличный опыт — провести время в тюрьме, — проворчал Гарольд. — Ты бы и не сидел, если бы не избил полицейского, — напомнила Вероника. — Вёл бы себя нормально — тебя отправили бы со мной в миграционный пункт до выяснения обстоятельств. Там, к слову, было совсем неплохо. Но ты сам нарвался. — Я нарывался?! Они прямо намекали, что я мошенник и въехал в страну по липовым документам! — Ну… так оно и было. — Так я-то тогда этого не знал! — Хватит, — Вероника оборвала разговор коротко и твёрдо. — Не стоит ворошить прошлое. Сейчас всё в порядке, вот что важно. Те несколько недель недоразумения остались позади. Наша девочка вернулась домой и… сама всё уладила. Малфой чуть приподнял бровь. — Уладила? — переспросил он. — Вы имеете в виду… с помощью магии? На лице Вероники на миг проступило странное промедление — словно мысль вспыхнула слишком резко и обожгла изнутри. И лишь потом последовал короткий, почти невидимый кивок: не ответ, а рефлекторное признание очевидного. Парень медленно повернул голову к Грейнджер. Она сидела, уткнувшись взглядом в столешницу, с маниакальной сосредоточенностью изучая узор на скатерти. Упрямо, почти отчаянно избегала возможности встретиться с ним глазами. Вот так и выглядит человек, который переступил через половину статей Кодекса о безопасности и секретности волшебного мира. Малфой знал это с такой уверенностью, с какой знал собственное имя: невозможно было вытащить маглов из такого юридического болота, не проломив по пути добрый кусок законодательства. Абсолютно невозможно. «Грейнджер… тебе уже машет Азкабан». Она всегда умела невозможное. С пугающей, почти патологической точностью нарушала правила — методично, расчётливо, безошибочно. Самая дисциплинированная преступница. Самая плохая хорошая девочка, какую он только встречал. Он давно пообещал себе больше не удивляться Гермионе Грейнджер, но это обещание оказалось до смешного бессмысленным. Всезнайка не умела останавливаться — она продолжала поражать его снова и снова. — Ты почему больше ничего не ешь? — поинтересовалась Вероника. — Попробуй хотя бы одну тарталетку. — Благодарю, но я не особенно голоден, — ровно отозвался Малфой. — Хотя пирог у вас, признаю, — пальчики оближешь. Его взгляд скользнул в сторону и зацепился за ярко-оранжевую коробку с апельсином, нахально стоящую на виду. — Хотя… — произнёс он, — думаю, я бы попробовал вот этот сок. — Сок? — Вероника вскинула бровь. — Ладно. Как скажешь.  Эта чертова коробка упорно привлекала его внимание. Малфой сам не понимал, откуда в нём вспыхнуло это глуповатое любопытство: он взрослый парень, почти мужчина, и вряд ли должен интересоваться какими-то зубастыми апельсинами на упаковке … но тем не менее… Одного глотка оказалось достаточно, чтобы этот интерес стал фатальным. Реакция последовала мгновенно: мышцы лица напряглись, губы едва заметно дрогнули, взгляд на секунду потерял фокус. Он выдохнул и очень аккуратно, будто стараясь не показать слабости, прижал пальцы к щеке. Жест получился странно интимным, хотя в нём не было ни капли мягкости — только попытка удержать боль на месте. — И что на этот раз? — спросила Вероника, чьи нотки беспокойства сменились откровенным раздражением. — Всё в порядке, это просто зуб, — отчеканил Драко, едва разжимая челюсть. — Такое случается. Сок оказался слишком холодным. Мистер Грейнджер, до этого спокойно ел, отложил вилку и внимательно всмотрелся в него. — На холодное, значит… — спросил он. — И как часто тебя так скручивает? — Иногда. — Насколько “иногда”? — Ну… бывает, — уклончиво ответил Драко. — Это не ответ. Два раза в месяц? В неделю? Каждый день? Драко задержал дыхание. Ему словно пришлось выбирать между раздражением и правдой. — Наверное… пару раз за последние две недели. Гарольд коротко кивнул, оценивая. — И каждый раз — на холод? — Почти. — «Почти» — это как? — уточнил Гарольд. — На сладкое реагирует? На горячее? Малфой с трудом скрывал раздражение. — На горячее — нет. На сладкое — иногда неприятно. Какая вам вообще разница? Гарольд не смутился: — Боль резкая или тянущая? — Скорее резкая. — Долго держится? — Быстро проходит. Мистер Грейнджер медленно откинулся на спинку стула, словно делая вывод: — Давно ты был у стоматолога, парень? — У кого? — переспросил Малфой. Гарольд закатил глаза. — Ну или у зубной феи… кто там у вас этим занимается. — Пап, к чему эти вопросы? — Грейнджер вскинулась, вглядываясь в него. — К тому, — Гарольд кивнул в сторону Малфоя, — что у твоего друга, похоже, кариес. Или даже средняя стадия. А если боль стреляет и тут же отпускает — это уже звонок в сторону пульпита. Без осмотра и снимка, конечно, гадать бессмысленно. — Правда? — Гермиона словно ожила. В её голосе мелькнул странный — почти тревожный — энтузиазм. — Значит, ему нужно пройти осмотр. И снимок. — Нужно, — буркнул Гарольд. — И желательно раньше, чем позже. Пусть займется этим в ближайшее время. — Нет, это надо сделать сегодня, прямо сейчас! Пап, ну ты же можешь всё организовать: проведи приём через клинику задним числом. Ты ведь так делал летом с миссис Губер. — Скарлетт Губер замотивировала меня приличной суммой и принесла бутылку отличного шираза. А сегодня, тем более сейчас, у меня выходной, на часах скоро пять утра, и я в тапочках. — Ну па-а-аап, — Гермиона сложила ладони у груди. — Это же я прошу! У вас же круглосуто-о-оночная… Драко, до этого безмолвно наблюдавший за обменом репликами и потерявший нить разговора примерно на слове «пульпит», наконец пришёл в движение. Его настороженность усиливала ещё одна деталь: странно довольная физиономия Грейнджер. Малфой уже знал этот блеск в её глазах — она что-то задумала, и это что-то точно не сулило ему ничего хорошего. — Грейнджер, оставь, — произнёс он ровно. — Я ни в чём не нуждаюсь. И вообще, мне пора. Я уже ухожу. — Драко, — мягко обратилась она, — ты не понимаешь. Маглы лечат зубы не так, как волшебники. Здесь всё иначе… ну, по-другому. Блондин едва заметно напрягся. Плечи будто сами выпрямились, взгляд стал острее. Он знал этот тон. Вот оно. Началось. Что именно задумала гриффиндорская миссионерша, догадаться было несложно. Он пресёк её взгляд лёгким, почти неуловимым движением, а затем без тени колебания разорвал границу её сознания — резко, как удар камня о стекло, неприятно точно. Внутренний мир зубрилки вспыхнул перед ним мгновенным, почти ослепляющим откликом. Малфою, разумеется, было глубоко безразлично, что подумают её родители, если он начнёт препираться с ней прямо у них на глазах. Но где-то в нём всё же теплился призрак воспитанного человека — едва живой, но ещё не окончательно умерший. Поэтому вместо громкой ссоры он выбрал другое: грязное вторжение в её мысли. «ГРЕЙНДЖЕР!» Она дёрнулась — только глазами, но он почувствовал, как её сознание напряглось. «Если это очередная попытка доказать, что маглы чего-то стоят — можешь расслабиться. Провалено. Даже не начавшись. Прекрати!» — Позволь нам помочь тебе, — произнесла она вслух, в очередной раз бесстыдно игнорируя его предостережение, которое она, конечно же, слышала. — Это абсолютно безвозмездно. — Милая, — кашлянул отец, словно выравнивая тон, — полагаю, в вашем волшебном мире с подобными вещами справляются куда лучше. Возможно, стоит обратиться именно туда. — Ничего подобного, — твёрдо возразила Грейнджер. — У волшебников нет понятия «стоматология». Их знания ограничиваются двумя примитивными процедурами. Если зубы неровные — их корректируют заклинанием: один взмах — и готово. Здесь они, пожалуй, действительно преуспевают. Но если зуб болит — его не лечат, причин не выясняют. Волшебники просто не знают, что такое лечение зубов. Они удаляют больной зуб и выращивают новый. — Дочь, я не вижу тут никаких минусов: корень ушёл — и вопрос решён. Звучит очень даже эффективно. — Пап, это только звучит эффективно. Да, волшебники могут отращивать новые зубы и даже кости, но магию регенерации невозможно обезболить. Процесс длится долгие часы, иногда целые сутки, и это очень болезненно. Поэтому к таким процедурам прибегают только в крайнем случае, когда выбора уже совсем нет. Это не лечение — это отчаянная мера. Она обернулась к Малфою — резко, почти атакующе. — Ты ведь именно поэтому до сих пор не занялся зубом. Тянешь до последнего…Боишься боли, да? — Нет, Грейнджер, я ничего не боюсь. И уж точно не из-за зуба. Просто сейчас у меня есть дела поважнее — если ты вдруг не в курсе, в каких условиях я живу. Займусь этим дома, на каникулах, у семейного целителя. А от вашей помощи я воздержусь, благодарю. — Ты злоупотребляешь обезболивающим заклинанием. Думаешь, никто не замечает? Я вижу это каждый раз. — Ну конечно видишь. Ты в этом году преследуешь меня как озабоченная… Похоже, это уже какая-то зависимость. Слова сорвались у Малфоя резче, чем он намеревался, и он недовольно скривился, лишь теперь осознавая, что сказал это при её родителях. Грейнджер вспыхнула, но голос удержала — правда, едва. — Я… я вовсе не слежу за тобой. Просто… умею замечать очевидное, — она чуть запнулась, но выровняла тон. — Драко, пожалуйста, согласись. Это действительно безболезненно. И… и это бесплатно. Малфой уловил, как мистер Грейнджер едва заметно дёрнулся: его несогласие было таким явным, что почти кричало, хотя он благоразумно промолчать. Миссис Грейнджер в ответ растерянно заморгала — казалось, она всё ещё не решила, как достойно реагировать на внезапную щедрость собственной дочери. Наследник древнего рода волшебников, разумеется, понятия не имел о магловских расценках, но внутреннее чутьё подсказывало: лечение, которое так уверенно предлагала всезнайка, — не дешёвое удовольствие. Впрочем, деньги его волновали мало. А вот слово «безболезненно» прозвучало неожиданно соблазнительно, гораздо соблазнительнее, чем ей полагалось бы. — Драко, — снова насела она, — просто позволь нам помочь. Мой папа работает в частной клинике, на лучшем, самом современном оборудовании. Тебе не будет больно. К тому же он тут очень популярен: высококвалифицированный специалист, к нему записываются даже из других городов. Малфой снова поморщился: гриффиндорки — существа настойчивые, это факт. А ещё его вдруг стало занимать, как же всезнайка умудрилась устроить своим родителям-нелегалам за границей такую карьеру. Очевидно же — очередная мокруха от Грейнджер. Но смущало не только это. Весь вечер — точнее, утро — она только и делала, что повторяла: «Драко, Драко…» Сложи все годы их совместной учёбы — и всё равно не наберётся столько раз, сколько его имя слетело с её губ за этот приём. А звучало… чересчур приятно. Достаточно, чтобы в нём что-то дрогнуло. Да простит его Салазар — он не специально. Просто ей так шло обращаться к нему по имени. — Это точно не больно? — единственное, что он смог выдавить из себя. — Да, да, — просияла зубрилка, слишком довольная собой. — Всё будет в лучшем виде. — Она тут же обернулась к родителям. — Пап, сделаем? Пауза затянулась до неприличия. Мистер Грейнджер не спешил отвечать — лишь всё сильнее сжимал губы. Малфой даже не стал влезать в его мысли: и так было ясно, что там сейчас поднимается волна выразительной брани. — Гарольд… — тяжело выдохнула миссис Грейнджер. — Позвони доктору Холлоуэю, предупреди, что мы сейчас приедем. И пусть оформит приём задним числом. Мистер Грейнджер медленно перевёл на неё взгляд, долго, мрачно всматриваясь — казалось, ещё мгновение, и все непечатные слова всё-таки прорвутся наружу. Но, к удивлению Малфоя — и, надо признать, к его тайному уважению, — тот лишь коротко, сквозь зубы, кивнул, поднялся и направился по лестнице наверх. — Так, ну тогда не расходимся, — распорядилась Вероника, тоже поднимаясь из-за стола. — Я пойду переоденусь, через минут пятнадцать выезжаем. Она уже отходила, но на ходу обернулась: — И, милый, при людях, пожалуйста, обращайся к нам как к Венделлу Уилкинсу и Монике Уилкинс. — Она постучала пальцем себе по груди. — Почти как «Вероника». Привыкай. Получив ошеломлённый кивок от Малфоя — тот даже не успел скрыть, что имена прозвучали для него как удар по логике мира, — она величественно отправилась следом за супругом наверх. — Венделл Уилкинс и Моника Уилкинс? — Малфой прожёг Грейнджер взглядом, едва они остались наедине. — Это имена моих родителей, — спокойно ответила она. — Те, под которыми они здесь живут. — А я спрашиваю, зачем? Ты же решила проблему. — Я решила, — твёрдо отрезала она. — Но они захотели остаться тут. У папы работа, хороший доход. Если они снова станут Грейнджерами, он потеряет место. — Почему? Зубрилка запнулась едва заметно. — Потому что Гарольд Грейнджер не получал контрактного предложения от австралийской клиники, а вот Венделл Уилкинс — получал, но по некоторым причинам так и не смог приехать. — Грейнджер, у меня появляется одна недобрая мысль, и она меня пугает. — Да, — ровно произнесла она. — Я украла личности других людей. — ГРЕЙНДЖЕР! — выпалил Малфой и тут же метнул взгляд на лестницу, проверяя, не услышали ли родители. — Это не просто пиздец… — перешёл он на яростный шёпот. — Это прям ВООБЩЕ пиздец. Как ты вообще… — У меня не было времени. Шла война. В любой момент могли ворваться Пожиратели, чтобы убить мою семью. Создать новые личности — долго. Я нашла те, что подходили. — Ты хоть понимаешь, насколько глубоко ты вмешалась в магловский мир? Если Министерство узнает — а оно узнает, если будет скандал или утечка информации, — тебя размажут. Потому что по документам где-то всё ещё ходят настоящие Венделл и Моника Уилкинс. — Они в Англии, — отрезала Грейнджер. — И переезжать сюда не собираются. Я в этом убедилась. Малфой даже моргнуть забыл. — О, я даже знать не хочу, какими методами ты добыла конфиденциальную информацию о том, что мистер Уилкинс получил австралийское приглашение. И уж тем более — как ты «убедилась», что он никуда не собирается переезжать. — Я сделала то, что должна была сделать. — Ах, должна? Ты понимаешь, что тебя, дуру, и сейчас могут упечь за решётку? Тот фокус со стиранием памяти тебе простили только из-за войны. Но вот это… на такое уже никто глаза не закроет. — И что теперь? Пойдёшь и сдашь меня? — Нет, не сдам. — Малфой резко выпрямился. — Но это всё равно пиздец. Он отвернулся, скользя взглядом по стенам, по безжизненным магловским фотографиям — лишь бы не смотреть на эту бесшабашную, возмутительную дуру. «О чём она думала вообще?» «Она вообще думала?» — Моника Уилкинс, — заговорил он, нарушая затянувшееся молчание. — Это реальная жена? — Да. Законная супруга Венделла, — кивнула она. — Моя мама тоже стоматолог, но поскольку Моника — юрист по страхованию, а мама живёт под её личностью, она не может заниматься своим делом и здесь просто домохозяйка. — Почему я всегда думал, что твои родители — дантисты? — Потому что мои родители и есть дантисты, Драко. В магловском мире это одно и то же. — Маглы, — выплюнул он. — У вас всё как-то… не по-людски. Их разговор оборвался резким хлопком двери наверху — за ним последовал второй, короткий, более звонкий. Всего через пару минут по лестнице начали спускаться Уилкинсы. Нет… уже не Грейнджеры, а лже-Венделл и лже-Моника — безупречные, гладкие, будто только что сошли с рекламного плаката элитной клиники. Лже-Венделл облачился в темно-серый костюм, который, к удивлению, сидел на нем хорошо для маглы среднего класса. Лже-Моника, в свою очередь, появилась в огненно-кремовом платье-футляре и легком жакете цвета сухой лаванды. Завершали образ аккуратных туфель на невысоком каблуке — Малфой поневоле задержал взгляд. Первое, что пришло ему в голову, было короткое, почти ошарашенное: статная женщина. И всё это разительно контрастировало с их дочерью, чей «стиль» неизменно сводился к вечной паре джинсов и бесформенным свитерам, как будто она каждое утро выбирала между растянутым и ещё более растянутым. Раньше он винил магловскую моду. Теперь ясно: дело не в моде. Только в самой Грейнджер. С грустным лицом и, вероятно, выражением тихого протеста, лже-Венделл собрал всех у дверей, взял ключи и жестом предложил следовать за ним. Машина — очередное магловское изобретение, которому Малфой не доверял ни на кнат — стояла у дома, блестящая и наглухо закрытая, словно ловушка на колёсах. Поездка, разумеется, оказалась кошмаром. Мотор рычал, вибрация пробирала до костей, и каждый поворот казался Малфою попыткой вышвырнуть его из этого адского железного существа. И запахи… Всё пахло чем-то химическим, жёстким, противоестественным. Маглы, конечно, уверяли, что это «просто бензин», но, по мнению Драко, это был туман из концентрированного отчаяния. Когда они наконец подъехали к клинике, парень всерьёз подумывал поцеловать землю. Но гордость не позволила. Клиника оказалась… впечатляющей. Белоснежный фасад, сверкающее стекло, хромированные поверхности повсюду. Здесь царило торжество технологий над волшебством: металлические конструкции, яркие лампы, автоматические двери, скользящие беззвучно, не испуская даже запаха заклинаний. Драко почувствовал себя немного дезориентированным, ожидая увидеть нечто другое, но реальность превзошла ожидания. Однако первое впечатление оказалось обманчиво. Вместо величественного входа с массивными металлическими колоннами и броским названием клиники, семья привела его через неприметную боковую дверь. Но настоящий сюрприз ждал внутри. В просторном холле, среди строгих кресел и идеально выверенных стоек ресепшена, возвышался фонтан. Совершенно реальный — высокий, из светлого камня, со струями воды, изгибающимися безукоризненными дугами. Малфой уставился на него, как на запрещённый документ. Он совсем не так представлял себе магловские больницы. Магловедение обещало нечто куда более унылое и функциональное. Хотя… зная собственную склонность к роскоши, Малфой вынужден был признать: это магловское заведение определённо рассчитано на богатых. И он, каким бы неприятным ни был сам факт поездки, оценил бы это… при других обстоятельствах. Место пахло деньгами. И не просто деньгами — старыми, укоренившимися в породе, привилегиями, закрытыми клубами и правом входа «по умолчанию». Теми самыми деньгами, что пропитывают особые палаты Святого Мунго, куда пускают только «своих». Здесь было то же ощущение — лёгкий привкус элитарности, граничащий с откровенной продажностью. Венделл и Моника обменялись с администратором несколькими короткими деловыми фразами и скрылись за одной из безупречно белых дверей, предварительно отправив Драко и Гермиону к кабинету номер 87. Малфой сделал всего один шаг внутрь кабинета — и тут же был готов кричать караул. Обстановка, мягко говоря, не внушала оптимизма. Стены были украшены плакатами с изображениями зубов, а главной достопримечательностью заведения стал трон-стул, будто сошедший прямо из зала дознания Министерства Магии, чьё оформление вполне могло украсить любой музей средневековых пыток. От нахлынувших воспоминаний его пробрал озноб. Малфой молниеносно развернулся и поспешил удалиться, едва не столкнувшись с маленькой Грейнджер, семенившей следом. — Хрена лысого я туда зайду, — заявил Драко. — Это же чистейшая камера пыток. Что это за стул такой? В Отделе тайн такой же есть, хочешь — расскажу, для чего используют? Гриффиндорка устало покачала головой: — Перестань драматизировать. Это обычный стоматологический стул. Тебя сейчас просто осмотрят. И к тому же, — она подчеркнула каждый слог, — отец сделает тебе анестезию. Ты даже ничего не почувствуешь. — Амне… амнезию?! — выпучил он глаза, недоверчиво уставившись на неё. — Анестезия, болван, — слегка повысила голос Гермиона. — То есть крошечный безболезненный укольчик… — УкОльчик? — лицо Драко померкло от ужаса. — Укольчик, — бесстрастно констатировала Гермиона, изо всех сил стараясь протолкнуть бедного парня обратно в кабинет. Сделав неуверенный шаг назад, Драко окинул ненавистное помещение ещё одним тревожным взглядом и внутренне приготовился признать очевидное: его давно ждёт судьбоносная встреча с дверью. Уже собравшись впечатать в неё ненавистную гриффиндорку, ставшую за последнее время самой настоящей головной болью, и сбежать отсюда куда подальше, бедняга ощутил новый удар судьбы — совсем в другом месте. Зубная боль вновь заявила о себе резким ударом в самый чувствительный зуб, заставив его скорчиться и инстинктивно прижать ладонь к щеке. — По-вашему, я настолько глуп, чтобы позволить воткнуть себе укол прямо самый рот? — прошептал парень, судорожно прикрывая ладонями болезненную щеку. — Ну, не совсем в рот, — усмехнулась Гермиона. — В десну. — Отлично, теперь я точно знаю, что это пыточная. — Садись, Малфой. Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. — Засунь свои магловские проповеди куда подальше! — огрызнулся Драко, отмахнувшись от её ладоней и отскакивая от этого проклятого стула. — Мне не нужны подачки от твоей никчёмной семейки, ясно тебе? — Ясно, яснее некуда. Если хочешь пострадать ради принципа — флаг в руки. Но потом не жалуйся, что весь Хогвартс узнает, как ты воешь, когда твоё обезболивающее заклинание перестанет работать. Ты же понимаешь, Малфой: чем чаще ты им пользуешься, тем слабее оно становится. И в нужный момент — когда тебе действительно понадобится помощь — оно тебя банально подведёт. Драко, сжав губы в тонкую линию, даже не пытался слушать. Он уже поднял палочку и направил её на ноющий зуб: — Но сейчас оно работает прекрасно. — Малфой, нет! — резко сказала Гермиона, заметив движение. Она шагнула вперёд, пытаясь перехватить его руку. — Ты не лечишь проблему, ты забиваешь её магией, как тупым гвоздём! Остановись! — Отстань, Грейнджер! — рявкнул он, отшатнувшись. Он попытался оттолкнуть её локтем, но только задев её плечо. Гермиона в ответ схватила свою палочку — очевидно, собираясь сбить его заклинание до того, как он успеет накосячить. Их движения пересеклись в один и тот же миг. Их палочки столкнулись, раздался резкий треск, и из обеих вспыхнул поток неконтролируемой магии. Искры ударили в стены и мебель, а с наконечника Драко сорвался закрученный сгусток энергии. — ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — выкрикнула она, пытаясь отклонить траекторию заклинания. Но было поздно. Вместо того чтобы деликатно обезболить зуб, магия врезалась ему прямо в челюсть. Драко охнул, пошатнулся и схватился за лицо. Секунду спустя раздался неприятный хруст, будто лопнула тонкая скорлупа. Что-то щёлкнуло, и Драко вдруг почувствовал, как во рту стало лёгче… подозрительно лёгче. Он чуть не подавился тем, что выскользнуло ему на язык. На автомате он выдохнул — и маленький обломок зуба упал прямо ему в ладонь. — Гвенфел, у меня выпал ФУБ!!! К несчастью, неприятности продолжались. Спустя пару секунд раздался тихий хлопок — и вслед за первым выбрался второй зуб, изящно упавший рядом с предшественником. Теперь его возглас прозвучал почти истеричным: — Гвенфел, ГРЕНФЕЛ!!! У меня выпали дфа фуба! Гермиона старательно зажмурилась, ощущая, как изнутри поднимается неподконтрольная волна смеха, готовая вырваться наружу. Губы напряглись, удерживая ухмыляющуюся улыбку, но тело начало дрожать, сдавая позицию веселью. После глубокого вдоха и отчаянных попыток уговорить себя не смеяться над чужой бедой, она подошла к двери и громко крикнула: — Папа-а-а, отбой! Тут человек сам решил проблему, но создал две новых... Мистер Грейнджер, уже в наспех наброшенном халате, вошёл в кабинет и замер, увидев Драко с зубами в руке. Его глаза расширились от удивления, а затем он медленно повернулся к дочери: — Откровенно говоря, я даже знать и не хочу, как это у вас так получилось. — Пап, ну серьезно, нам срочно нужны два новых зуба! — Нам? — Гарольд приподнял бровь. — Да, нам. Отец величественным движением руки предложил дочери скромно удалиться в сторонку: — Дорогая, это не две пломбы. Это полноценная реставрация. Слепки, временные конструкции, потом постоянные коронки или импланты… — он кивнул на Драко. — Это выйдет в сумму, которая заставит твоего… друга, — он выделил слово, — пересмотреть жизненные приоритеты. — Папа, ну ты же здесь работаешь. — Я. Тут. Работаю, — отчеканил Гарольд. — Как обычный сотрудник. На зарплату, а не на владение клиникой. Всё оборудование, материалы, анестетики — всё идёт в счёт. Никто не будет раздавать это бесплатно. — Хватит, папа, ну помоги, — прошептала дочка, смотря на отца щенячьими глазами. — Хорошие зубы нынче стоят тоже хорошо, примерно так же, как отпуск в пятизвездочном отеле, а твоему другу, — отец изобразил кавычки на слове «друг» с помощью пальцев, — явно подавай стоматологическое чудо высшего класса. Гермиона уже переходила в режим максимальной атаки: — ПАПАА, ПОЖАЛУЙСТА!!!! Обречённый отец испустил тяжёлый вздох и потёр лоб: — Хотя ты говоришь, семья у него не бедная. — Пап, мы не будем брать с него деньги, это неудобно. — Ой, неудобно ей! Тогда готовьте с матерью рты и карманы, потому что теперь наше семейное благополучие уходит на реставрацию улыбки твоего друга. — Пап, пожалуйста. — Нет. — Пап. — Нет! — Папаа… Гарольд посмотрел на неё, потом на Драко, потом снова на неё — взглядом человека, который уже подписал капитуляцию, но формально ещё сопротивляется: — Понятно. Наш семейный бюджет только что пал жертвой щенячьих глаз. Он вздохнул, поджал губы и кивнул сам себе: — Ладно. Сейчас вернусь. Но учти: после этого визита про новые книги можешь забыть месяца на три. И, развернувшись, Гарольд вышел из кабинета, на ходу бормоча что-то про «зубастых друзей» и «пятизвёздочные улыбки». Дверью он хлопнул чуть сильнее, чем требовалось — чисто чтобы зафиксировать моральный ущерб. Гермиона тут же повернулась к Драко. Тот стоял в ступоре, бледный, с двумя выбитыми зубами в руке и тонкой каплей крови на губе. Вид у него был одновременно жалкий и нелепый. — Садись, Малфой, — спокойно сказала она, указав на кресло, которое он до этого обходил, будто оно было проклято. Он медленно поднял на неё взгляд, полный ужаса, недоверия и немножко «за что мне это». — Малфой, — продолжила Гермиона, сложив руки на груди, — магически выращивать зубы — это больно. Очень больно. Намного хуже, чем кости. Гарри орал так, что Пивз испугался, помнишь? Драко мрачно покосился на кресло, потом на зубы в своей руке, будто надеялся, что они чудом сами вернутся на место. Под нос он буркнул что-то нечленораздельное — Гермиона готова была поклясться, что это был самый литературно богатый набор ругательств, который только может родиться в подземельях Слизерина. Наконец, с видом смертного мученика, он сел в кресло. Слова у него из-за отсутствия передних зубов превращались в свистящий абсурд, но смысл был понятен: — Ефли фто-то пойдёт не так, Гвенфел … ты фефтоко за это ответишь. — Да фто ты говоришь, — передразнила его Гриффиндорка. — Наверное, ты имел в виду «жестоко». Прости, Малфой, но в таком виде ты скорее милый, чем страшный. Драко фыркнул, и этот звук больше напоминал пыхтение рассерженного ежа. Его взгляд, полный напускной надменности, дрогнул, и он откинулся в кресле, скрестив руки на груди с видом оскорблённого аристократа. — Ну, давай, скажи ещё что-нибудь! — подначивала Гермиона. — Я тебя ненавифу! — Малфой, это не обидно, это просто очаровательно! Может, так и оставим? — Заткнифь! — Не могу, — она уже откровенно хихикала. — Ты слишком милый, когда беззубый. Драко, с трудом сдерживая желание испепелить её взглядом, но не в силах выдать ничего внушительного без зубов, одарил гриффиндорскую выскочку кривой ухмылкой, больше похожей на оскал раздражённого хорька. В итоге он просто отвернулся к двери, всем видом показывая, что скорее умрёт, чем признает её существование. Гермиона порылась в шкафу и извлекла маленького фиолетового плюшевого зайца — явно из детского арсенала. — Держи. — сказала она, протягивая игрушку. — Это у нас стандартный протокол: стресс — игрушка. Даже тебе положено. Драко не шелохнулся, продолжая сверлить взглядом абсолютно пустую белую стену. Она пожала плечами, убрала зайца обратно и просто протянула ему открытую ладонь. — Ладно. Тогда держись за меня. Зайчик, конечно, милый, но я крепче. Он не двинулся. Секунду, две. И вот тогда он повернул голову обратно. Медленно. С тем самым хищным, но на удивление тёплым свечением в глазах, которое Гермиона видела у него всего пару раз — и каждый раз оно появлялось там, где появляться точно не должно. Он посмотрел на её руку. Потом — на неё. И без единого слова протянул свою ладонь вперёд. Его пальцы коснулись её — сначала осторожно, будто проверяя, правда ли можно. Потом крепче. Тепло его ладони разлилось по коже, и Гермиона на мгновение забыла, как дышать. Она даже не успела решить, что делать дальше — в следующую же секунду Драко потянул её чуть ближе. Не сильно. Не грубо. Но этого оказалось достаточно, чтобы она, потеряв равновесие, шагнула вперёд и рухнула ему на грудь. Гермиона оказалась так близко, что видела каждую серебристую искру в его глазах — будто кто-то рассыпал звёзды по серому небу. Он смотрел на неё молча: глаза широко раскрыты, дыхание прерывистое, губы чуть приоткрыты. Время замерло. Ни насмешки, ни привычной надменной защиты — только чистое, почти испуганное удивление от того, что всё это происходит именно сейчас, именно с ней. Настроение Малфоя переливалось, как тёплое серебро: от ледяной высокомерности к чему-то настолько живому и обнажённому, что у Гермионы перехватило дыхание. И ещё этот запах. Слишком дорогой, слишком концентрированный — будто он вылил на себя полфлакона. Аромат кружил ей голову настолько сильно, что несколько секунд она даже не пыталась сопротивляться этому ощущению. Она почувствовала, как его рука скользнула по её спине, и почти в ту же секунду её собственная — будто жившая отдельной жизнью — коснулась его щеки. Это помутнение длилось всего секунду. Пока его пальцы не зацепились за край её свитера — в тихой, почти невинно-бессовестной попытке добраться чуть ближе. Разум вернулся к ней резким толчком. — Драко… стоп, — выдохнула она, перехватывая его руку. Он не остановился. Только сильнее притянул её к себе, убрав руку из-под свитера, просто крепче упершись ладонью ей в спину — так, будто боялся, что она исчезнет, если отпустить. — Серьёзно. Хватит. Папа может зайти в любую секунду, — прошептала Гермиона. Она пыталась звучать строго, но получилось только тревожно-тихо. Малфой не ответил. Вместо слов он закрыл глаза и провёл носом по её щеке — едва слышно, будто это движение само вырвалось. Её руки, которые она собиралась убрать, сами вернулись ему на шею. Она скучала по нему. Слишком сильно. У них был всего один нормальный поцелуй за всё время. Один — и всё. Все остальные моменты будто нарочно обходили эту черту. Что-то было, но не поцелуи. И вот сейчас прекрасная, идеальная возможность была прямо здесь — в полуметре, в его тёплом дыхании и в глазах, которые смотрели только на неё. Она этого так хотела — прикоснуться к его губам, — если бы не это дурацкое чувство неуместности: его зубы и кабинет её отца, в который он мог войти в любую секунду. Она бы это сделала. Гермиона прижалась к нему чуть крепче. Пальцы зарылись в его мягкие белоснежные волосы. Её губы скользнули по его щеке — осторожно, почти невесомо — и переместились ниже, к линии шеи. Драко запрокинул голову, отдавая ей всё пространство под челюстью, и выдохнул — тихо, прерывисто, почти неслышно. Его руки обхватили её талию, крепко, уверенно, потом одна ладонь медленно, но решительно легла ей на задницу и прижала так плотно, что между их телами не осталось ни миллиметра. Дверь кабинета с грохотом распахнулась. Мистер Грейджер застыл на пороге с папкой в руке и глазами, как два глобуса. Гермиона отшатнулась, красная до ушей. Драко тоже отпустил её — но медленно, словно нехотя, оставив ладони на её талии ещё на долю секунды. Повисла тишина, в которой слышно было только учащённое дыхание. Гарольд моргнул. Ещё раз. Потом аккуратно, очень аккуратно закрыл дверь с внешней стороны. — Пап, — крикнула она, умирая от стыда, — мы тебя уже видели, ты можешь заходить! Дверь опять распахнулась. — Видели они… — мистер Грейнджер шагнул внутрь, оглядывая их с слегка приподнятой бровью. — Зачем так вообще папу пугать? — Прости, — выдохнула Гермиона, всё ещё мечтая провалиться сквозь пол и упасть где-нибудь между слоями реальности, лишь бы не стоять здесь. — Все нормально, — он небрежно бросил папку на стол. — Я всё понимаю. Вы же старосты — всё-таки только деловые отношения и ничего больше. — Ну пап! — Всё, милая, выходи. У нас с мистером Малфоем будет разговор. — Какой разговор? — Она тут же вскинулась. — Консультация. По зубам. По другим темам я с ним разговаривать не намерен. Всё, иди. — Пап, я останусь. Я всё-таки… — Гермиона. — Один взгляд — твёрдый, профессиональный, без права на апелляцию. — Пациент имеет право на конфиденциальность. Даже если это твой… знакомый. Дверь там. Она ещё секунду помедлила, потом вздохнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Для Гермионы этот день оказался одновременно странным, счастливым и почти по-настоящему волшебным — таким, каких у неё давно не было. Сначала — неожиданная встреча с родителями, затем возможность представить им Драко, и, главное, шанс приоткрыть Малфою магловский мир, показать ему простые, но такие важные преимущества обычной жизни. Возможность сама распахнулась перед ней — и она ухватилась за неё всеми руками. И, в сущности, всеми зубами тоже. Смешно думать, но если бы не они… ах, история сложилась бы совсем иначе. Стоматологические процедуры у Малфоя прошли удивительно быстро: за короткое время они успели практически всё — сняли слепки, сделали панорамный снимок, подобрали оттенок керамики для двух коронок, которые будут готовы через неделю. Гарольд провёл полный осмотр, поставил временные пломбы из композита, чтобы Драко мог нормально говорить и есть, и назначил следующий приём через восемь дней — на примерку и фиксацию постоянных коронок. А самое невероятное — Драко и её родители… ладили! Даже в самых смелых фантазиях Гермионы такое не проскакивало. Перед тем как аппарировать обратно в Хогвартс, Малфой сам пожал руку её отцу — второй раз за день! — а Веронике позволил себя обнять. Она, конечно, и не спрашивала разрешения, но всё равно. Он вёл себя… достойно. Взросло. Будто что-то в нём действительно сдвинулось. Оставшееся время Гермиона провела с родителями, переполненная радостью. В груди всё пело, мир казался огромным и добрым, и в нём наконец-то было место для неё — счастливой. Это чувство продлилось до семи вечера по лондонскому времени. Малфой не просто опоздал — он явился странный, бледный, с видом человека, которому лучше бы лежать, а не стоять. Не проронил ни слова, и выглядел так, будто его только что вытащили на допрос. В одну секунду он стоял перед ней, в другую — они уже были в Хогвартсе. Ни приветствия родителям, ни прощания, ни объяснения. Только холодная дрожащая ладонь и тишина, от которой внутри всё оборвалось. Это был первый удар по её новому идеальному миру. Второй ожидал её уже в Хогвартсе — там она буквально подавилась собственными иллюзиями, своей верой в Малфоя и его внезапный “бескорыстный” жест. Бескорыстность и Малфой… эти слова даже рядом стоять не имеют права. О чём она вообще думала? Узнав детали событий, произошедших в Хогвартсе в её отсутствие, Гермиона испытала всё разом: горькую обиду за очередной обман; боль — за родителей, которые приняли его, доверились; и стыд — за то, что они оплатили дорогостоящую стоматологическую процедуру человеку, который этого не заслужил. Она, конечно, вернёт им эти деньги, как только закончит школу и устроится в Министерство. А пока… пока ей оставалось чувствовать себя полной идиоткой. А Малфой… Малфой остался верен своей слизеринской натуре. Гадской, скользкой, расчетливой. Конечно, всё было не просто так: Малфой никогда ничего не делает просто так.

«Драко Люциус Малфой, ты самый настоящий сукин сын!»