Глава 19. Холст из плоти.

Гермионе не шла быстрая походка. Ноги путались, каблуки школьных туфель стучали по каменному полу слишком громко, выдавая каждую каплю нервозности, но по-другому она не могла. До отбоя оставались считанные минуты, а ей позарез нужно было увидеть Малфоя. В гостиной старост его не оказалось. Очевидно, змея уползла в свою родную нору — в слизеринские подземелья. Эта дурацкая потеря времени окончательно спутала все её планы: до отбоя Гермиона уже не успевала закончить начатое. Слишком много помех. Слишком мало времени. Сегодняшнее патрулирование было не её — не её смена, — но это не имело значения. Правила существовали и для неё тоже. Выговор или, что ещё хуже, снятые баллы с факультета были последним, чего ей хотелось. А вот найти эту лживую белобрысую морду, вытрясти из неё душу и разорвать на мелкие клочья — не шло ни в какое сравнение с любой другой её потребностью. Злость держала её в движении. Она себе не давала замедлиться — ни на секунду. Каждый шаг отдавался в ушах громче предыдущего, а внутри всё кипело от свежих откровений, которые Джинни Уизли вывалила на неё, едва Гермиона переступила порог общей гостиной. Информация не обрушилась одномоментно. Она расползалась постепенно, цепляясь за детали, уточнения, интонации, которые Гермиона теперь прокручивала снова и снова. Беспокойство о подруге у рыжей возникло исключительно постфактум. Вчера ночью, когда староста школы отсутствовала, тревога никого не одолевала. Сегодня же внезапная суета выглядела не заботой, а попыткой срочно оказаться на «правильной стороне» истории. Именно так Гермиона узнала о вечеринке. Само это слово вызывало желание разобрать его на части, лишить привлекательности, показать внутреннюю пустоту. Мероприятие, организованное с демонстративным пренебрежением к правилам, уставу, самой идее Хогвартса как школы. Не шалость. Не глупость. Сознательное надругательство над установленными границами. И самое мерзкое — коллективное одобрение.  Когтевран. Факультет, привыкший прикрываться рассуждениями о рациональности, оказался не только организатором безумия в Выручай-комнате, именуемого «вечеринкой», но и автором сделки, от которой теперь невозможно было отмахнуться. Эти самые «умники» опустились до сговора с Малфоем. Условие оказалось предельно ясным: следующий матч против Слизерина — Когтевран намеренно сольёт. Взамен — покровительство и тишина. Честь факультета продали за иллюзию свободы, на одну ночь, где правила растоптали ради дешёвого возбуждения. И она, Гермиона Грейнджер, староста школы, стала разменной монетой в этом соглашении. Её отсутствие оказалось не совпадением, а решением. Аккуратным. Продуманным. Принятым с подачи Малфоя. Он обеспечил ей поездку к родителям, создав иллюзию заботы. Вчера это выглядело жестом. Сегодня — инструментом. Убрать старосту, убрать наблюдателя, убрать того, кто не станет делать вид, что ничего не происходит. Именно здесь что-то внутри неё треснуло. Не из-за вечеринки как таковой. Не из-за сделки. А из-за того, что она позволила себе поверить в иную версию Малфоя. В более сложную. В более человеческую. Она выстроила целую конструкцию из намёков, взглядов, редких разговоров, которые казались значимыми. Сегодня она рассыпалась. Без шума. Просто перестала существовать. Она злилась. И прекрасно понимала, на кого именно. В первую очередь — на себя. За самонадеянность. За наивную уверенность, что исключения возможны. Но злость требовала адресата. И Малфой подходил идеально. Коллективная ответственность — понятие, которое она уважала. Вторая часть этой истории ударила уже не по убеждениям, а по самолюбию. Теодор Нотт, окончательно утратив чувство меры, решил развлечь публику списками. Об этом старосте с восторгом поведала Лаванда Браун, сводя всё к безобидной забаве. Её воодушевление не могло компенсировать ни поверхностности суждений, ни полного отсутствия понимания сути происходящего. В основе происходящего лежала примитивная и отвратительная затея: рейтинг, составленный в пьяном угаре мужской половины Хогвартса, оценивал девушек школы по самым унизительным критериям. Их разобрали на категории, снабдили баллами, расставили по местам. Красота, фигура, сексуальность — набор параметров, который был оскорбителен по самой своей природе. Не потому, что внешность не имеет значения, а потому что подобная система превращала человека в объект, удобный для сравнения и потребления. Однако у соучастников этого мероприятия идея получила восторженный отклик. Появился «элитный» рейтинг. Имена, баллы, статус. Гермиона запомнила первые строчки механически: Мэриан Беррингтон, Астория Гринграсс, Джинни Уизли, Пэнси Паркинсон. Остальные имена растворились — не из-за незначительности, а из-за общей бессмысленности происходящего. Антирейтинг стал логичным продолжением. Наряду со списком самых привлекательных появился обратный — самых «нежеланных», самых «асексуальных» по их вердикту. Гермиона оказалась на первом месте. Минус сто баллов от нескольких участников. Это должно было скользнуть мимо, не задеть: она всегда знала, что внешность — пустая оболочка, не определяющая человека. Чужие суждения о теле или лице не стоят внимания, особенно от пьяной компании, чьи мнения годятся лишь на растопку. Однако один голос в этом хоре ударил в самое сердце. Малфой. Его минус сто развеял последние надежды — он не просто не учёл её чувства, он не замечал её как женщину. Вчерашние надежды на взаимность, на то, что он ищет подход, казались теперь жалкой самообманкой. «Ну как можно было влюбиться в того, кто видит во мне лишь отталкивающий элемент?» Этот вопрос она не произнесла вслух. Он остался внутри, тяжёлым и унизительным, требующим ответа, который она не собиралась искать в одиночестве. Шаги ускорились сами собой, когда знакомый коридор вывел к нужному пролёту. Гермиона остановилась лишь на мгновение перед дверью, опёрлась ладонью о холодный камень и тихо произнесла: — Тишина. Как удобно. Должность старосты открывала перед ней все двери. Камень отозвался почти сразу: по стене прошёлся рельефный изгиб, очертания змеи пришли в движение, тело скользнуло по поверхности, и проход раскрылся, пропуская её внутрь. Внутри её встретили лестницы — короткий спуск, поворот, ещё несколько ступеней. Слизеринская гостиная открылась сразу целиком. Зелёный свет отражался от стекла и камня, раздражал зрение. Помещение было почти пустым: большинство студентов уже находились в своих комнатах. В Гриффиндоре в это время она только начинала бы наводить порядок, повышать голос, выталкивать засиживающихся. Здесь — тишина и редкие фигуры. Малфой обнаружился быстро. Он сидел у одного из проёмов, врезанных прямо в толщу озера. Гермиона ни за что не назвала бы это окном. Скорее, витриной, отделяющей гостиную от подводного пространства. За стеклом медленно двигались подводные обитатели, исчезали в глубине, появлялись вновь, скользя вдоль камня. Малфой сидел на подоконнике, повернувшись к этому зрелищу спиной к залу. Рядом с Малфоем стоял Теодор Нотт — расслабленно, одной рукой в кармане мантии. Но стоило ему заметить приближающуюся Гермиону, как его поза мгновенно изменилась. Она шла прямо, не скрывая своих намерений и не собираясь этого делать, с выражением, которое говорило о том, что растерзать и раскромсать было бы слишком мягко. Нотт коротко коснулся плеча Малфоя, сказал что-то быстро и тихо и, не оборачиваясь, направился в безопасную сторону, подальше от Гермионы. Разумный ход. В её личном списке ненависти кудрявый слизеринец занимал целое второе место. Малфой остался на месте, развернувшись к их «аквариуму» — точнее к окну. Ноги он закинул на выступ, удобно распластался и полностью игнорировал приближающуюся гриффиндорку. — Малфой, — произнесла она резко. Ответ не последовал. — Малфой! — Меня нет. — Нам надо поговорить. — Кому «нам»? — Мне и тебе. — У меня нет ни малейшего желания вести с тобой беседы. — Мне известно о твоей сделке с Когтевраном, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. Гермиона ждала вспышки, гнева, хотя бы лёгкого движения — чего угодно, что показало бы, что её слова его задели. Но Малфой просто повернулся. Медленно, без единого лишнего жеста. Лежал на подоконнике, вытянувшись, и смотрел на неё с холодным, почти дремотным безразличием. — И? — спросил он, не меняя тона, будто она сообщила о завтрашнем дожде. — И… как ты мог так поступить? — Как? — Как? — повторила она за ним, и в этот миг всё внутри неё оборвалось. Рот приоткрылся, но слова не вышли — они застряли, превратившись в тяжёлый комок где-то за грудиной. Вопрос повис в воздухе и тут же стал лишним. Всё, что она собирала по пути сюда, — каждое обвинение, каждую фразу, каждую интонацию, которые мысленно оттачивала, чтобы обрушить на него накопленный гнев, — всё рухнуло, не выдержав одного его простого взгляда. «Как?» «Как абсолютный подлец, который отправил меня домой, демонстративно нарушил школьные правила в моё отсутствие и при этом подарил мне лучший вечер за последнее время». «Внушил идиотскую иллюзию заботы». «Иллюзию, в которую было слишком легко поверить — и ещё легче продолжить в фантазиях». Пауза между ними давно перешагнула грань приличия. Она стала неудобной, почти невыносимой. Малфой не торопил. Не насмехался. Он просто смотрел — и в его глазах не было ни тени вины, ни злости, ни даже раздражения. Только искреннее, почти наивное непонимание. Он правда не видел проблемы. И в этом была вся правда. «В чём, собственно, его вина?» «Вечеринка в Выручай-комнате?» «Сговор с Когтевраном?» «Глупые, пьяные списки Нотта?» «Нет». «Вина была не в этом». «Вина — если это вообще можно было назвать виной — заключалась в том, что я сама позволила себе почувствовать эту дурацкую эйфорию. Он дал мне иллюзию, и я поверила, что между нами может быть что-то большее». Гермиона давно перестала отрицать свои чувства к Малфою. Приняла их — тихо, почти стыдливо, как принимают неизбежную болезнь, которую нельзя вылечить, а только научиться жить с ней. Вчера ей казалось, что это взаимно. Она внушила себе: раз ей потребовалось время, чтобы осознать свои эмоции, то, вероятно, Малфою потребуется чуть больше. И она была готова ждать — сколько угодно. Главное — был шанс. Она допустила эту мысль. Позволила ей пожить. И теперь расплачивалась за это. По своей наивности она превратила его подарок в обещание. В аванс будущего, о котором он даже не задумывался. Она знала, как называется её состояние. Фрустрация. Уязвлённое самолюбие. Перенос агрессии. Тлеть обидой к человеку только за то, что он не отвечает тебе взаимностью, — глубочайшая глупость. Она знала это. Знала — теоретически. И всё равно пришла сюда. Потому что желание оказалось сильнее знания. Потому что ей хотелось, чтобы ему стало больно — так же больно, как было ей, когда её иллюзии рухнули. Чтобы он почувствовал хоть малую часть той пустоты, которая сейчас разъедала её изнутри. Чтобы он заплатил за то, что невольно бросил ей этот мяч — и она его поймала, когда не стоило. Когда-то умная, рациональная Гермиона Грейнджер сейчас бы себя даже не узнала. Та Гермиона, которая всегда ставила логику выше эмоций, сейчас стояла в слизеринской гостиной, сгорая от стыда и желания отомстить за свою собственную глупость. Она подняла взгляд, чувствуя, как щёки горят, а в груди всё ещё бьётся это дурацкое, предательское сердце. — Ты главный староста школы, — наконец заговорила она. — Нам доверили следить за порядком. Мы должны пресекать нарушения, а не создавать их. Когда об этом узнают — а узнают обязательно, — будут проблемы. — Никто не пострадал, — сказал он, глядя куда-то мимо неё. — Не преувеличивай. — Пострадала школа. Пострадала сама идея, что после войны у нас могут быть правила. Что они вообще чего-то стоят. Он коротко усмехнулся, как будто услышал старую шутку. — Ты слишком серьёзно к этому относишься. — Потому что мне есть что терять. В отличие от тебя. Малфой приподнял бровь — медленно, почти лениво. — Правда? — Да. — Она сделала шаг ближе. — Я хочу закончить школу с рекомендациями. С характеристиками. С возможностью выбрать, куда идти дальше. Министерству нужны люди, которые умеют действовать по правилам, а не обходить их. Мне нужна репутация, которой можно доверять. Я за неё борюсь не первый год. — Тебе уже всё обеспечили, — перебил он. — Ты героиня войны. Перед тобой и так открыты все двери. — Нет. Мне ничего не дают просто так. Каждую возможность я выстраиваю сама. Шаг за шагом. И ты прекрасно знал, что делаешь, когда отправлял меня из школы. Ты мог меня подставить. — Я избавил тебя от лишней суеты. — Ты избавился от контроля. От человека, который не станет закрывать глаза. Он спрыгнул с подоконника, явно собираясь уйти. — Мне надоело это слушать. Она преградила ему дорогу и схватила за рубашку. — Нет. Ты выслушаешь. Он замер. Посмотрел вниз — на её руку, потом на неё. В серых глазах мелькнуло что-то новое: не раздражение, а усталость. — Мне приходится постоянно доказывать, — продолжила она, не отпуская, — что я здесь не случайно. Что я имею право быть в этой школе, на этой должности, в этом будущем. А ты относишься ко всему так, будто это декорации. Значок старосты, правила, ответственность — для тебя это просто игра. — А для тебя — культ, — усмехнулся он. — Для меня это способ доказать, что я чего-то стою. Я должна делать всё правильно. Я обязана делать всё правильно. Иначе меня просто не будут уважать. Она припала к паузе, давая словам осесть, и встретила его взгляд. Он стоял с выражением мученика, которого мешают уйти: бедный, захваченный её маленькими гриффиндорскими руками, которые так легко было бы скинуть и развернуться прочь. Но пока молчал. Не уходил. — Если бы я была в школе, — тихо добавила она, — я бы этого не допустила. — Вот именно поэтому тебя и не было. — Это подло. — Подло — что? — Подло, что ты думаешь только о себе. Что для тебя нет никого, кроме собственных интересов и тупого квиддича. Тебе не нужно бороться за будущее. А мы не просто старосты, Малфой. Мы отвечаем за людей. А тебе… нет дела ни до кого. «Особенно до меня». — Ты права, Грейнджер. Мне действительно наплевать на всех. Особенно на Хогвартс и его ничтожные правила. Как бы безупречно я ни учился, как бы старательно ни исполнял обязанности старосты — мне не вручат ни одной рекомендации. Никто не протянет руку помощи с карьерой в Министерстве. Он одним резким движением стряхнул её пальцы с рукава, отступил на шаг. — Потому что я — Пожиратель Смерти. — Бывший, — вставила она. — Для бумажки — да. Для жизни — нет. У меня нет будущего, за которое стоило бы бороться. Всё давно решено: репутацией семьи, поступками родителей, обстоятельствами, в которые меня втянули помимо моей воли. У меня ничего не будет. Поэтому мне всё равно. — Ты не стараешься не из-за этого. А потому что тебе и не нужно. Такие, как ты, получают всё по праву рождения. — Грейнджер. — Вы никогда не считаете нужным считаться с кем-то. Правила для вас — пустой звук. Даже после войны, когда другие Пожиратели либо скрываются, либо отбывают срок в Азкабане, ваша семья вместо заслуженного наказания получила оправдание. При этом не потеряла ни галеона из состояния. Это по-твоему справедливость? Это по правилам? — Не ты ли давала показания в мою защиту? — Давала. И теперь жалею. Тебя и так бы отпустили. Если даже твой отец — настоящий Пожиратель Смерти — вернулся домой на мягкие подушки. — Не смей говорить о моей семье. И тем более о моём отце. Она видела, как его лицо каменеет, как в глазах загорается что-то новое — не равнодушие, а глухая, сдерживаемая ярость. Её слова достигли цели. И она не собиралась останавливаться. — А сейчас он снова за решёткой. И это не «игры против Малфоев», как ты выражаешься. Это справедливость. Твой отец находится там, где ему самое место. — Может, напомнить о твоём отце и твоей матери? — он растянул каждое слово. — Время, проведённое с твоей семейкой, стало самым омерзительным пятном в моей жизни. Если раньше маглы вызывали у меня лишь презрение, то теперь они для меня — ниже канализации. Он шагнул ближе. Гермионе захотелось отступить, но она заставила себя остаться на месте. — Я вернулся и трижды содрал кожу до крови, пытаясь стереть отпечатки твоей матери. Они не смывались — въедались, будто навсегда. Твои родители — это инфекция. Грязь. — Тебе всё равно придётся ещё раз столкнуться с этой «инфекцией», — спокойно сказала она. — Чтобы закончить лечение зубов. — Ну уж нет, — он перебил её; голос опустился до шипения. — Передай своему папаше: я скорее вырву себе зубы голыми руками, чем снова позволю ему ко мне прикоснуться. Гермиона замерла. Грудь тяжело поднималась и опускалась. Она понимала: она ударила первой, по самому больному. Он ответил тем же — и ударил сильнее. — Тебе… — она понизила голос почти до шёпота. — Тебе правда было настолько невыносимо рядом с моей семьёй? Он не сразу ответил. Не отвёл взгляд, не усмехнулся. Просто сделал короткое движение головой. — Да. Гермиона кивнула, принимая это как факт, а не как упрёк. Лицо стало спокойным, почти официальным. — Для меня всё выглядело иначе, — добавила она ровно. — Мне казалось, что тебе… хотя бы не плохо. Малфой слегка приподнял уголок рта. — Ошиблась. — Бывает. Я часто ошибаюсь, когда начинаю додумывать за других. — Опасная привычка. Она позволила себе короткую улыбку. Не ответную — защитную. — Да. Придётся от неё избавиться. Гермиона круто развернулась и сделала начальный шаг прочь. Следующий. Ещё один. И лишь тогда дамба рухнула — слёзы хлынули потоком, обжигающим кожу, скатываясь по лицу беззвучно. Она прибавила темп, переходя на бег, прижимая кисть ко рту, чтобы подавить рыдания. Помещение оставалось безлюдным, ни один взгляд не устремился в её направлении. Слава богу. Никто не заметит. «Зачем я вообще сюда пришла?» «Чего я ждала?» «Его слова — как мусор после взрыва». «Мои — не чище». Размышления вихрем крутились в голове, стуча в висок. Она вырвалась из змеиной гостиной, ноги понесли её по проходу наверх, подальше от мрачного зелёного полумрака. Слёзы не унимались, размывая очертания вокруг, но она не притормаживала. Вдали раздались звуки шагов — твёрдые, размеренные. По галерее двигались двое авроров в алых одеяниях. Между ними шёл высокий мужчина в строгом формальном костюме. Его лицо Гермиона узнала сразу: эти черты не раз появлялись на первых полосах «Пророка». Один из руководителей департамента магического правопорядка. Чуть поодаль, стараясь не отставать, шла Минерва Макгонагалл. — Я запрещаю это, — заявила она. — Вы не имеете права забирать ученика без моего согласия. — Профессор Макгонагалл, — ответил мужчина, продолжая движение, — у нас имеются основания и официальное разрешение. — Это школа. Вы обязаны считаться с моим положением. — Мы считаемся. Однако приказ остаётся неизменным. — В этих стенах действуют установленные правила, — жёстко произнесла директриса. — И пока я занимаю этот пост… — Минерва, всё изложено в предписании, — перебил он. — Время на обсуждения не предусмотрено. Закон требует немедленного исполнения. Молодой человек покинет школу вместе с нами. Он обвиняется в преступлении и признан опасным. Гермиона застыла в тени колоннады. Пульс отдавался в висках, заглушая окружающие звуки. «Малфой?» «Они пришли за Малфоем». — Я требую разъяснений! — резко сказала Макгонагалл. — Вы не уведёте моего ученика, не представив полного обоснования. Он находится под моей защитой. Мужчина протянул руку назад, не замедляя шага. В его ладони оказался свиток, перехваченный узкой лентой. — Прошу. Всё оформлено надлежащим образом. Доказательства, показания, заключения. Макгонагалл перехватила документ. Пальцы сжались на нём твёрдо. Она сбавила шаг, развернула свиток и начала читать прямо на ходу. Взгляд скользил по строкам быстро, затем движения замедлились. Она остановилась. Группа ушла вперёд, а директриса осталась стоять, сосредоточенно вчитываясь в текст. С каждой строкой лицо теряло краски, пока не стало почти бескровным. Она больше не пыталась их догнать. Минерва больше не боролась, а страх казалось сворачивал Гермионе кишки. Горечь, мокрые следы на щеках, унижение, обида на Малфоя — всё отступило. Оставалась лишь необходимость вмешаться. Она развернулась и помчалась вниз по ступеням, к слизеринскому логову. Дыхание сбивалось, но она двигалась чуть быстрее, на немного опережая группу авроров — они шли размеренно, уверенно, не подозревая о её спешке. Она успела первой, влетев в проход, который раскрылся на пароль. Гостиная встретила её тем же зелёным полумраком. Малфой всё ещё занимал своё место у подводного проёма. — Малфой, — позвала она. — За тобой пришли. Он резко обернулся и поднялся. В выражении лица появилось недоумение. Почти сразу за спиной Гермионы распахнулась дверь, впуская авроров. Страх проступил в его взгляде, однако он остался на месте. События развивались стремительно. Гермиона следила за приближением стражей и не находила, что предпринять. Ни одного решения, ни одного движения, способного изменить происходящее. Но авроры прошли мимо Малфоя, не задержавшись, и направились к двери, ведущей в спальни юношей. Гермиона отступила к стене, чувствуя, как волна облегчения смешивается с замешательством. Сердце всё ещё колотилось, но теперь от другого — от осознания ошибки. Через несколько мгновений стражи вывели арестованного: Джером Беррингтон, скованный магическими путами, волосы в беспорядке, зрачки расширенные, полные безумного огня. Он извивался в хватке, пытаясь вырваться. — Вы ошибаетесь! — ревел он. — Это не злодеяние! Это искусство! Узоры — это симфония линий, поэма форм! Я даю миру красоту, а вы душите меня за это! Он дёргался, плечи напрягались, пытаясь стряхнуть руки авроров, отчаянно сопротивляясь. — Невежественные! — не унимался Беррингтон, разбрызгивая слюну. — Вы не способны постичь! Поверхность тела — это безупречный носитель, отзывчивый, пульсирующий, готовый увековечить мою отметину! Я не наношу ущерб, я преображаю! Я возношу заурядное к бессмертному! Интонации его взмывали вверх, переходя в истерический смех, который резко обрывался всхлипами. — Вы губите талант! Вы душите художника! Века меня оправдают, а вас осудят! Я — вестник грядущего! Авроры хранили молчание. Они продолжали эскортировать его к выходу, выражения лиц оставались бесстрастными, действия — точными и беспощадными. Гермиона осталась на расстоянии, у дальней перегородки. Малфой стоял неподвижно у аквариумного проёма, не сделав ни малейшего шага ни вперёд, ни назад. Их взгляды не пересеклись даже мельком — словно между ними возникла невидимая преграда, которую никто не собирался преодолевать. Когда процессия удалилась, оставив после себя гулкую тишину, Гермиона вышла следом. Проход казался бесконечным. Она свернула за угол и едва не столкнулась с Минервой Макгонагалл — та не сдвинулась с позиции, где замерла после получения предписания. Директриса стояла, опираясь плечом на опору, свиток все еще был стиснут в ладони, но теперь помятый, будто она стремилась его раздавить. Облик ее казался бесцветным, взор устремлен в никуда. — Профессор… что происходит? — тихо спросила Гермиона, стараясь сдержать собственный трепет. — Джером Беррингтон… он же… что с ним? — Мистер Беррингтон был вам близок? — уточнила Макгонагалл. — Вы часто проводили время вместе. — Он помогал мне готовиться к экзаменационной дуэли. Только это и ничего больше. — Не самый удачный выбор наставника, — произнесла Минерва. В её словах не звучало осуждения, лишь спокойная констатация факта. — Профессор, его увели авроры. Это явно не обычное нарушение правил. Что произошло? Директриса достала платок из кармана мантии и медленно провела им по лбу. Пальцы её чуть заметно подрагивали. — Он увёл одну из посетительниц бара «Трёх мётел» на второй этаж, подмешал ей в напиток вещество, лишившее её сознания… после чего взял нож и вырезал символы — прямо на её теле. — Это серьёзное обвинение. Джером не производил впечатления человека, способного на такое. Фраза оборвалась. В памяти всплыло знакомое чувство внутреннего напряжения, возникавшее каждый раз рядом с ним. Тогда она отмахивалась от него. — Девушка жива, — продолжила Минерва. — Это одно из оснований, по которым дело не было отложено. Она дала показания. — То есть вина доказана? — Достаточно для немедленных действий авроров. И чтобы на этот раз дело не осталось без последствий. Наступила пауза. Макгонагалл не торопилась продолжать. — Раньше он учился в другой школе. Там уже случалось подобное — нападение на девушку. Семья настояла, чтобы всё представили как несчастный случай. Документы подделали. — Вы узнали об этом только сейчас? — Да, — тихо подтвердила Минерва. — Его обследовали после инцидента в предыдущей школе. — Она выдохнула, сжимая свиток в руках. — Заключение признало его патологически опасным. Если бы я знала об этом раньше, он никогда бы не оказался в Хогвартсе. — Значит, поэтому его не было в первый учебный день? — догадалась Гермиона. — Да, — подтвердила Минерва. — Обследование задержалось. Документы, которые мне предоставили, выглядели чистыми, и я не могла предположить подобного. Гермиона сделала шаг ближе. — Профессор, вы не могли знать. Никто не ожидает такого от ученика. Вы действовали на основании того, что вам предоставили. — Спасибо, мисс Грейнджер. Но я — директриса. Ответственность лежит на мне. — Она выпрямилась с видимым усилием. — Прошу меня простить, время уже позднее, а мне ещё нужно написать несколько срочных писем. Возвращайтесь в свою комнату. — Да, конечно, профессор, — отозвалась Гермиона. — Я сейчас вернусь в комнату. Мне нужно только… кое-что проверить. Она остановилась, подбирая формулировку, затем добавила чуть тише: — Личное. Минерва внимательно посмотрела на неё. В этом взгляде не было ни расспросов, ни давления — лишь ясное понимание и молчаливое согласие не требовать объяснений. Она медленно выпрямилась, поправила складку мантии, будто тем самым ставя точку в разговоре. — Хорошо, мисс Грейнджер, — сказала она ровно. — Не задерживайтесь. — Доброй ночи, профессор. — Доброй ночи. Минерва развернулась и направилась к выходу, её шаги были сдержанными, собранными. Гермиона смотрела ей вслед недолго, затем повернула в противоположную сторону — к подземельям. Ей нужно было увидеть Малфоя. Эта мысль оформилась чётко и без колебаний. Разговор казался не просто возможным — необходимым. После всего, что произошло сегодня, после криков Джерома, после осознания, насколько тонкой оказалась граница между случайностью и катастрофой. По мере того как она шла, сознание цеплялось за одно воспоминание за другим. Хогсмид. Вечер. Выбор, сделанный почти машинально — без долгих раздумий, почти из упрямства. «Если бы в тот день я пошла не с Малфоем». «Если бы вместо этого последовала за Джеромом». Мысль оформилась безжалостно: всё могло закончиться иначе. Картина в голове была слишком отчётливой. Больничная палата. Белый свет, слепящий глаза. Запах зелий и антисептика. Бинты. Тело, утратившее целостность, обездвиженное. Её тело. Память подкинула другой фрагмент — воспоминание о Джереми. Его взгляд, который скользил от Джинни к ней, задерживался, оценивая. И голос, мягкий, почти бархатный, слегка неловкий:

— У вас… у вас обеих удивительно красивая кожа.

Кожа. Если первый раз этот комплимент показался странным, но его всё равно можно было интерпретировать по-разному, теперь он играл совсем другими красками — жуткими и кровавыми. Осознание пришло без паники, холодной и тяжёлой ясностью. Конкретное совпадение обстоятельств, которое отделяло её от катастрофы всего одним решением — и одним человеком. В гостиную она вошла с ожиданием увидеть Малфоя у окна, в привычной позе, отстранённого от остальных. Ей не хотелось новой ссоры. Скорее наоборот — она надеялась, что и он не захочет её. Слова, сказанные в раздражении, редко бывают окончательными. Она была уверена: он наговорил лишнего. Как и она. Она была готова дать ещё один шанс. Даже если он окажется ненужным. Но гостиная оказалась заполнена студентами. Очевидно, многие вышли после инцидента с Беррингтоном и его криков. Лица, голоса, движение — всё было здесь. Кроме одного. Малфоя не было. Гермиона быстро огляделась, почти автоматически. Его не оказалось ни у камина, ни у дальних столов. Она знала: он не поднимался из подземелий. Его спальня теперь находилась в башне старост. А это означало лишь одно — он ушёл к кому-то. Имя пришло сразу. Астория Гринграсс. Гермиона не увидела и её. Это подтвердило догадку окончательно. Обида поднялась резко, перекрывая дыхание. «Чего я вообще добиваюсь?» «Ради чего?» «Кому нужны эти разговоры, эти попытки что-то прояснить?» Она мысленно отметила всю нелепость происходящего: полное отсутствие логики, полное отсутствие результата, полное отсутствие взаимности. Понимание сложилось в бесжалостную цепочку. Она хотела внимание. Того самого, которое сначала искала неосознанно, а потом всё более явно требовала от себя и от него. Она хотела убедить себя, что все проявления Малфоя — его грубость, обман, низкие оценки, адресованные ей — всего лишь черты характера, а не отражение отношения. Но правда была иной. Это не было характером. Это было равнодушием. И сейчас она снова шла к человеку, который давно сделал выбор. К парню, у которого уже была девушка, невеста, намеченное будущее. А она продолжала держаться за собственную выдумку, за надежду, которую сама себе придумала и взлелеяла, — надежду на то, что между ними существует нечто большее. А потом ещё и осмелилась на него разозлиться. Обиделась за то, что Малфой поступил по-малфоевски, по-слизерински — именно так, как от него и ждали. Разумные мысли оставались где-то рядом, но ревность уже полыхала внутри, застилая всё остальное. Она ревновала не только к Астории — к самой возможности, что кто-то другой занимает место, которое она втайне считала своим. Ревновала к той лёгкости, с которой он, по-видимому, отпускал всё, что между ними происходило. К тому, что её чувства оставались односторонними, подпитываемыми исключительно её собственными иллюзиями. Гермиона резко развернулась и выбежала из гостиной. Ситуация с Беррингтоном и Малфоем разрывала её на части — особенно Малфой и тем, кем он мог для неё стать. В порыве эмоций она даже не вспомнила, что он мог уйти к Забини или Нотту — их, кстати, тоже не было среди оставшихся студентов. Но об этом она уже не думала.