Часть 6. Несколько правд и одна ложь

Гермиона взяла кусок пергамента и подула на чернила с таким удовлетворением, какого она не испытывала с момента прибытия в Малфой-Мэнор. — Тебе бы не помешало заклинание для сушки, — сказал Малфой. Она посмотрела на то место, где он сидел. Пустой поднос с чаем, который действительно оказался успокаивающим, по-прежнему стоял на столе рядом с ним. Тарелки с бутербродами были сложены в аккуратную стопку, а кожура от апельсинов выглядывала из-под тканевых салфеток. Он встретил ее взгляд слишком самодовольно, чтобы ей это понравилось, и она снова подула на чернила. Она могла высушить их, как ей заблагорассудится. Чай успокоил, обед был ранним, но вкусным, и, покончив с этим, она села писать пророчество. Ну, почти пророчество. Она добавила одну лишнюю строчку. Это едва ли можно было назвать художественным приемом. Это была изящная нота. Просто украшение. Она надеялась, что это заденет Яксли и не даст ублюдку спать по ночам. — Ты же знаешь, что все предсказания абсурдны, — сказала она. — Я не могу отдать тебе это, не дав понять, что доверять этому не стоит. Все в Ордене считают пророчество нелепым. Взгляд Малфоя был достаточно оценивающим, чтобы она подумала, что он мог услышать то, что она не сказала. — Я не ожидал, что ты сможешь передать все слово в слово, — сказал он, и она была уверена в этом. От этого ей стало немного легче. Их не совсем обычное соглашение быть честными друг с другом, несмотря на ситуацию, было хрупкой и деликатной вещью. Она не хотела нарушать его так скоро. — Почему Яксли это волнует? — спросила она. — Это же не про него. Малфой взял пергамент из ее пальцев и вчитался в слова с жадным отчаянием на лице. К тому же сейчас это казалось совершенно неуместным. — Гарри Поттер просто так не уйдет, — сказал Драко. — Никто из вас не уйдет. У Яксли есть Пророк, у него есть Министерство, он очень близок к тому, чтобы получить Хогвартс, и все же вы все здесь. Радиопередачи. Маленькие атаки, которые, кажется, всегда находят его самые уязвимые места. — Он поднял на нее глаза. — Поттер знает в этом толк. — Молли, — сказала Гермиона. Молли, Рон и Грюм. Хотя Грюм был параноидальным психом, а Рон отличался вспыльчивым характером и действовал раньше, чем думал, люди, недооценивавшие кого-либо из них, были глупцами. Люди видели бедную домохозяйку в грязной одежде, люди видели калеку. Люди видели широкое, простое лицо Рона с копной рыжих волос. Они забывали, что Молли участвовала в двух войнах. Они забывали, что она видела, как умирали братья, как умирали дети, что она направила свою собственную палочку на самого верного, самого опасного соратника Волдеморта и уничтожила эту женщину. Более того, люди не переставали спрашивать, откуда у Рона взялся ум, который видит на столько ходов вперед на шахматной доске или, теперь уже, на войне. Уж точно не от Артура. Она посмотрела на свои руки. На большом пальце была маленькая капля чернил, и она с помощью заклинания убрала её. Она уже так сильно скучала по всем. — У него есть хорошая помощь, — сказала она. — Верные люди. — Верность — это самое важное, — сказал Малфой. — Не та черта, которую я бы ассоциировала с Пожирателями смерти, — сказала Гермиона. — Не та, которой обладают многие из них, — сказал Драко. На это нечего было ответить. Она была согласна с ним в том, что преданность значит все. Преданность делу, вот почему она здесь. С этой мыслью она достала новый лист пергамента, взмахнула палочкой и прошептала заклинание, наложив на короткое время Протеевы Чары.

      1. Я. интересуется пророчеством. Дала ему версию. Немного добавила. Не уверена в причине интереса.

На мгновение она замешкалась, а затем записала всю строку, которую добавила к печально известному пророчеству. Секундное шептание, и слова исчезли, отправившись в маленькую книжечку, которую Молли хранила у себя и которая служила центральным пунктом связи. Лишь немногие люди могли справиться с этим заклинанием, что несказанно расстраивало Гермиону. Ни Гарри, ни Рон не могли этого сделать. Однако Молли Уизли была удивительной ведьмой. — Отправляешь отчет со всеми нашими секретами? — спросил Драко. — Один хороший шпион может спасти сто жизней, — сказала Гермиона, не совсем соглашаясь. — И ты сам привел меня сюда. — Привел, — сказал Драко. Он встал, так крепко сжимая в руке секрет, который она ему дала, что бумага помялась, и сказал, — Я оставлю тебя на некоторое время, если ты не возражаешь. Мне нужно навестить отца. — Как он? — спросила Гермиона. — Ты можешь спросить его за ужином, — сказал Драко. Его улыбка расплылась, как только она не успела скрыть эмоции на лице. — Я безумно влюблен в тебя, дорогая, — сказал он. — Конечно, мы будем ужинать с моими родителями. Не забудь нарядиться к ужину. Они в этом плане старомодны. Затем он ушел, а она в ярости уставилась на дверь и, подойдя к шкафу, распахнула его настежь. Там должно быть что-то, что она могла бы надеть, чтобы ошеломить этого ублюдка. Что-то нашлось. Оно было чёрным. Оно было шелковым. Платье облегало её талию, словно идеально подогнанное под нее, а высокий воротник держался чётко, подчёркивая строгую элегантность её образа. Она улыбнулась себе с мрачным удовлетворением и получила удовольствие, увидев, как глаза Малфоя расширяются, когда он пришёл её забрать. — По крайней мере, ты красивая, — сказал он, и ее удовлетворение немного поутихло. Это не было самым восторженным комплиментом, который она когда-либо получала. Воротник, однако, оставался неподвижным, и она позволила своей спине следовать за его примером. — И ты тоже, — сказала она. На нем, конечно же, была черная одежда, а обтягивающая рубашка делала его еще более худым. Он выглядел почти измождённым, и «красивым» её язык не повернулся бы его назвать. Возможно, драматичным или даже измученным. Однако фраза вроде «Ты выглядишь так, будто тебе не помешала бы неделя на побережье и много калорийной пищи» прозвучала бы так, будто ее это заботит. Толстые ковры поглощали стук его ботинок и цокот её каблуков, а когда она спросила: — Что будет, если я покину свою комнату без тебя? — наступила гнетущая тишина. Молчание продолжалось несколько шагов, а потом он сказал: — Ты здесь гостья, Грейнджер, а не пленница. Никто не запирает тебя в твоей комнате. — Тогда, пожалуй, я просто пойду домой, — сказала она. Она думала об этом весь день, пока ходила из гостиной апартаментов в спальню. Она думала об этом, стоя под струями горячей воды и пытаясь смыть с себя ощущение его руки, прижимавшей ее к каменной стене. Она думала об этом, пока сопротивлялась, чтобы не написать Рону отчаянную записку с рассказом о том, как сильно она по нему скучает. Любовные записки, которые приходилось передавать через мать твоего парня, были не совсем тем, что хотелось бы. — И упустить прекрасную возможность пошпионить? — спросил Драко. — Свободный доступ в Малфой Мэнор, палочка в руках, доверие влюбленного и избалованного единственного сына дома? Он старался скрыть легкую дрожь в голосе, но она все равно ее услышала. Это заставило ее остановиться. — Малфой, — сказала она. — Что с тобой будет, если я уйду? — Ничего такого, чего не случалось бы раньше, — сказал он. — Хотя я не уверен, куда бы ты пошла. То убежище сгорело дотла. Гермиона представила себе крошечный домик, в котором остановилась она и остальные. Его нельзя было назвать шикарным. Краска отслоилась, створки покосились, а краны издавали громкий лязгающий звук, прежде чем выплеснуть воду, которая иногда была коричневой. Она удивилась тому, как больно было думать о том, что дом подвергся налету и разрушению. — С прошлой ночи? — спросила она. Теперь ее голос дрожал. У них не было никаких предупреждений о том, что Пожиратели смерти так близко. Им и раньше приходилось убираться из этих мест, и не раз. Но в этот раз, кроме того, что Малфой пытался достать для них портключи и затащить ее в свой дом, ничего не было. — Они научились двигаться быстро, — сказал он. — Ты тоже, — сказала она. Он пожал плечами. — Что бы с тобой случилось, — спросила она снова. — Если бы я ушла? Он глубоко вздохнул. — Яксли не садист, пойми это, — сказал он. — Не такой… не такой, каким был Лорд. Лорд получал удовольствие от страха. Он был ужасен. Он смеялся. Его глаза блестели, когда он наблюдал за пыткой. Было видно, что Круциатус — это почти развлечение для него, как будто боль других его возбуждала. На мгновение он замолчал, а затем продолжил. — А Яксли… Он просто считает страх инструментом. Политикой. Он не мучает людей ради удовольствия. Он мучает их по расписанию. Если он приговорил тебя к десяти минутам — это будут ровно десять минут. Неважно, станет ли ему скучно, или отвлекут делами — заклятие будет держаться, пока не истечёт твой срок. И знаешь, иногда это даже страшнее. — Сколько раз? — спросила она. Ее взгляд остановился на руке, которая дрожала в то утро за завтраком. Сейчас она не дрожала, но он прижимал ее к боку брюк слишком небрежно и с излишним нажимом. — Малфой, сколько раз? — Шесть, — ответил он. Голос его был удивительно ровным. У нее пересохло в горле. — Один раз, — прошептала она. Однажды она уже пережила это. — Я знаю, — сказал он. — Я помню. — А если ты уйдешь? — Мои родители, — сказал он. Простая фраза, абсолютная в своей законченности. Он никогда не уйдет. — Что ж, — сказала она. Ей захотелось протянуть руку, к той которую он держал неподвижно, но она подумала, что он, скорее всего, отдернет ее от ее прикосновения. — Хорошо для тебя, что твои секреты так интересны. — Еда тоже хорошая, — сказал он. — Я рекомендую нам перестать тратить время и пойти поесть. Моя мама умеет давать понять, что она не одобряет опозданий, и я бы не хотел, чтобы она тебя невзлюбила. Гермиона фыркнула. Нарцисса Малфой не любила её за то, что она вообще существует. Ей приходилось делать мысленные упражнения, чтобы найти способ принять идею — или, может быть, хотя бы притвориться, что она приняла — что её сын мог влюбиться в грязнокровку. Быть вовремя на ужине не избавит её от осуждения. — Ну, — сказал Малфой, — невзлюбила бы тебя ещё сильнее. — А она могла бы? — спросила Гермиона. Драко Малфой улыбнулся ей своими идеальными зубами и узким лицом, и каждая черта на мгновение обещала, что под всеми этими слоями самосохранения скрывается хищник. Может быть, хитрый, но этот человек не был кроликом, прячущимся в зарослях. Он был ястребом. — Я бы не советовал недооценивать то, как глубоко моя мать может ненавидеть из-за меня, — сказал он. — Нет ничего, чего бы она не вынесла или не сделала ради семьи.