Часть 24. Записка от Молли

— Есть новости? Гермиона покачала головой и постаралась не унывать. Каждый день, проходящий без личного обращения от Ордена, все больше подрывал ее уверенность в том, что все это стоит того. Перси сидел в тюрьме, Яксли сидел в Министерстве, а Рон даже не мог отправить ей простое «привет». Недели. Прошло уже несколько недель с тех пор, как она получила ответ, содержащий больше, чем «Понятно. Спасибо». Никто так и не отреагировал на то, что она сделала в суде. Они не сказали, что злятся. Они не сказали, что понимают. Было только молчание. Молчание было гораздо хуже. Молчание казалось наказанием. Драко положил руки ей на плечи и начал массировать, сначала осторожно, а когда она не отдернула руки, то уже более уверенно. — Я уверен, что все в порядке, — сказал он. — Они просто не хотят тебя раскрывать. — Не хотят лишить себя источника информации, ты имеешь в виду, — сказала Гермиона. Ее рука все еще болела от переписывания документов в тот день. Она украла меморандумы. Она их переписала. Она положила их обратно. Это казалось таким бессмысленным. — Даже если они ничего не делают. — Я уверен, что они что-то делают, — сказал Драко. Он провел большими пальцами по бокам ее шеи и надавил, снимая боль, которую она чувствовала от того, что так долго сидела, наклонившись над столом. — Рисуют фениксов на заброшенных зданиях баллончиками, — сказала Гермиона. — Вот это да. Его руки на мгновение замерли, и она извинилась. Ему тоже было тяжело. — Я просто в плохом настроении, — сказала она. — Сегодняшний ужин. Он снова начал массировать, пока она не оттолкнула его и не встала. Они уже знали эту процедуру. Он вернет бумаги, она оденется для очередного ужина, где в хороший вечер Люциус Малфой будет небрежно оскорблять маглов, а она будет игнорировать его, пока он будет пить слишком много, а в плохой вечер к ним присоединятся Пожиратели смерти, как будто они желанные гости. Сегодня будет плохой вечер. Вино было лучше в те вечера, когда их не было. Качество еды тоже ухудшалось. Нарцисса не упускала возможности уколоть их. — Увидимся за ужином, — сказала она. Драко кивнул, взял результаты дневного шпионажа и исчез. Она скривила губы, глядя на пергамент перед собой, и убрала его. Протеевы чары не были такими уж сложными. Да, это был материал уровня Ж.А.Б.А., но Рон не был глупым. Он мог бы это сделать, если бы захотел. Эти гневные мысли крутились в ее голове, пока она надевала вечернее платье. Еще один изящный наряд. Еще одна пара туфель на каблуках. Еще больше украшений. Жаль, что она никогда не интересовалась одеждой, макияжем и всем этим. Она жила чужой мечтой, с бесконечным гардеробом и всем, что можно было купить за деньги, но все, чего она хотела, чтобы все это закончилось. Когда она вошла в небольшую комнату, где перед ужином собрались Пожиратели смерти и их злобные друзья, притворяясь цивилизованными людьми, которые беседуют за бокалом вина, а не кровожадными головорезами, Драко взял ее руку и поднес к своим губам. — Ты прекрасно выглядишь, — сказал он. — Как всегда. — Молодая любовь — это всегда так прекрасно. Гермиона повернулась и, глубоко в своем лживом сердце, нашла улыбку, которую могла показать Антонину Долохову. — Надеюсь, мы не слишком неприятны для окружающих, — сказала она. — Я всегда недолюбливала, когда друзья начинали демонстрировать свои чувства на публике. — Некоторые вещи лучше оставлять за закрытыми дверьми, — сказала Нарцисса. Она протянула Гермионе бокал и той хватило одного глотка, чтобы понять почему. Это было не то дешевое вино, которое обычно подавали нежеланным гостям. — Спасибо, — сказала Гермиона и сделала ещё один глоток. — Ты всегда была образцом сдержанности, — сказала Нарцисса. — Только дураки выставляют чувства напоказ. Гермиона не была до конца уверена, но ей показалось, что это был комплимент. В сочетании с хорошим вином это вызывало почти головокружительное осознание того, что, каким-то образом, Нарцисса Малфой решила, что она ей нравится. Жизнь была странной штукой. — Ну, — вмешался Долохов, — некоторые из твоих друзей всегда были… чересчур страстными. Драко встал чуть позади нее и обнял ее за талию, что было скорее чрезмерным проявлением публичной нежности, но, вероятно, он боялся, что она пустит заклятие на мужчину перед ней. Это было, безусловно, заманчиво. — Мы все были так молоды, — сказала Гермиона. — И была война. — Бедный Гарри Поттер, — сказал Долохов. — Он все еще воюет в своей голове. Это было началом разговора, и она вздохнула, опустив взгляд в бокал. — Для Гарри это тяжело, — тихо сказала она. — Вы должны понять, что его семья… Она замолчала, словно не могла подобрать слов, и, по правде говоря, маггловские родственники Гарри так ее злили, что она хотела бы видеть их мертвыми. — Не все магглы такие, — добавила она. — Мои родители были… совсем другими. А его — они морили его голодом, запирали в комнате, поставили решётки на окно. Одна ведьма из рядов подхалимов, имени которой она так и не запомнила, выглядела испуганной, но в то же время жаждущей продолжения. — Бедный мальчик, — сказала она, прижимая руку к груди. — И Дамблдор, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы это прозвучало так, будто слова вырываются у неё с огромным трудом. В мыслях она извинилась перед этим человеком за то, что собиралась сказать. Это ради общего блага, сказала она ему мысленно. — Он годами внушал ему, что его единственная цель в жизни бороться с Тёмными волшебниками. — И потом Тёмный волшебник умер, — задумчиво сказал Долохов. — Ему, наверное, было тяжело. — Тяжело было всем, — сказала Гермиона. Тяжело Луне, которая ушла в себя, на грань безумия. Тяжело Джорджу, который до сих пор не может смотреть в зеркало. Тяжело ей, стоящей здесь. — Изменения всегда даются тяжело. — Человек, утративший ориентиры, — сказал Долгохов. — Это интересный взгляд на него. Так легко считать Поттера просто фанатиком, знаете ли. Ты рисуешь его как трагическую фигуру. — Грюм немного фанатик, — признала Гермиона. Это заставило собравшихся рассмеяться, как на коктейльной вечеринке. Все они знали аврора с его волшебным глазом и паранойей. — Гарри, — сказала она, покрутила вино в бокале и сосчитала до пяти, чтобы создать впечатление, будто ей трудно выговорить эти слова. — Он просто потерянная душа. — Некоторым людям нужны демоны, — сказал Драко. Его слова были очень мягкими и слишком серьезными. — Если такого демона нет, они его создадут. — Но ты же сейчас здесь, — сказала женщина, которая любила трагедию Гарри Поттера. — Вдали от всего этого безумия. Гермиона одарила ее грустной улыбкой. — Но я все же волнуюсь, — сказала она. — Потому что ты хорошая подруга, — ответил Долохов. — И верная, но также умная молодая женщина, пример того, какими могут быть маглорожденные. — Вот, вот, — сказала женщина и подняла бокал в сторону Гермионы или, скорее, в честь своей собственной терпимости. Шрам на плече Гермионы зачесался под силой улыбки Долохова. Он поднял свой бокал в ее сторону, сделав едва заметный жест, и она почти почувствовала, как ткань обжигает ее. Она опустила глаза. — Я ничем не особенная, — сказала она. — Для меня особенная, — сказал Драко, а затем Нарцисса помахала им рукой, приглашая в столовую на ужин. Первая часть мучительного вечера закончилась, вторая часть еще впереди. Рудольфус Лестрейндж остановил ее, прежде чем она успела войти. — Ты должна верить, — сказал он. Он положил руку ей на рукав, и ей с трудом удалось не оттолкнуть его. Его глаза светились ужасным блеском, и она вспомнила Беллатрису и ее фанатизм. — Я знаю, что это трудно, но ты правая рука. Ты — основа. — Она старается, — сказал Драко. — Колеса вращаются медленно. Это, казалось, его удовлетворило, и он кивнул. — Да, — сказал он. — И мы все должны играть свои роли. К тому времени, когда Драко отодвинул ей стул, Гермиона уже успокоилась и смогла поблагодарить его ровным голосом. Лестрейндж снова стал немного странным, но не заметно сумасшедшим, и начал спорить с тупым мужчиной в поношенном черном костюме о квиддиче и о том, какие команды дойдут до финала в этом году. Остальная часть ужина прошла без особых ужасов. Вино было посредственным. Еда — безвкусной. Компания была ужасной. Но в итоге она ни с кем не дуэлировала. Она не истекала кровью. Она не оказалась в саду, пытаясь тихо напиться, сначала немного, потом сильнее, потом до беспамятства. В целом, она решила, что это была победа. Драко льстил ей, что сначала раздражало, но потом стало забавно, особенно когда она поймала его взгляд, и он прищурился с небольшим заговорщическим блеском в глазах, который, как она знала, был предназначен только для нее. Они все такие глупые, говорил этот блеск. Он втянул ее в свой личный круг, и она была довольна тем, что могла оставаться там и улыбаться в ответ. В конце концов, они должны были выглядеть как молодые влюбленные дураки. Она должна была улыбаться этому человеку. Когда всё закончилось и он проводил её до комнаты, в её шаге даже появилась лёгкость. Он держал её под руку и шептал ей на ухо язвительные замечания о некоторых Пожирателях смерти. Драко Малфой был ещё тот задира, и прекрасно умел видеть слабости людей. Она ненавидела его за это тогда, когда он звал её грязнокровкой и насмехался над её зубами. Но было трудно не оценить ту же самую черту сейчас, когда он указывал, что у Кэрроу одинаковые родинки с волосками на подбородках, или что Долохов каждый раз поглядывает, какой нож берёт Люциус, прежде чем взять свой. — Ты такой придурок, — сказала она, когда они наконец-то оказались в ее комнате. Она сняла туфли пальцами ног. — Скажи мне еще раз, почему ты мне нравишься? — Я тебе нравлюсь? — спросил Драко. Он поднял ее ногу и начал массировать ступню большими пальцами, снимая боль от каблуков. — Я могу только предположить, что это потому, что ты выпила столько вина, что потеряла контроль над своим разумом. — Того, что подавали сегодня вечером? — сказала Гермиона. — Ха. Не смеши. — Тогда война затуманила твой разум, — сказал Драко. — Другого объяснения нет. Она ворчливо хмыкнула и с помощью Акцио призвала пергамент со своего стола. Она не ожидала, что Молли пришлет ей что-то, и, честно говоря, если бы она это сделала, то это была бы просто просьба предоставить больше информации об этом Пожирателе смерти или больше информации о том Пожирателе смерти. Бесконечные просьбы о предоставлении информации, ни одна из которых, похоже, не приводила к каким-либо действиям с их стороны. Она знала, что правительство было настолько обременено бюрократией, что практически не могло действовать, но не ожидала, что это приведет к восстанию. — О да, — сказала она. — Именно там. Она пошевелила ногой в его руке, и он рассмеялся, но сделал, как она просила, и сильнее надавил большими пальцами на ту часть свода стопы, которая болела больше всего. Она развернула бумагу. Она прочитала ее. Она прочитала ее еще раз. Она осторожно убрала ногу с колен Драко Малфоя, прижалась спиной к подлокотнику и в третий раз перечитала записку, словно ища в строчках то, что ускользнуло при первых прочтениях. Затем она аккуратно сложила ее и сказала: — Пожалуй, я пойду спать. Возможно, его внимание привлекли слезы, стекавшие по ее лицу. Такое резкое изменение настроения было невозможно не заметить. Он наклонился и протянул руку, чтобы взять бумагу из ее рук. Она не остановила его. Она не была уверена, что сможет это сделать. Он открыл листок и начал читать.

Гермиона. Мне очень жаль, что именно я должна сообщить тебе эту новость. Я просила Рональда сделать это, но он отказался. Думаю, теперь, когда он знает всю историю, ему стыдно, но что сделано, то сделано.

В ту ночь, когда он узнал, что ты дала показания против Перси, он сильно напился. Он и Габриэль стали очень близки, он провел с ней ночь, и в результате она забеременела. Он решил поступить правильно и жениться на ней, чтобы его ребенок не вырос бастардом. Очевидно, это означает конец ваших отношений.

Мне очень жаль. Я всегда считала тебя своей дочерью.

Пожалуйста, перешли мне любую информацию, которую найдешь о Кэрроу и о том, насколько Я доверяет им.

Уничтожь эту записку.

Он сложил его такими же аккуратными и осторожными движениями, как и она. — Гермиона, — сказал он. — Не говори ничего, — ответила она. Это только ухудшит ситуацию. Она не хотела слышать, что он сожалеет, что Рон придурок, что Молли лжет, говоря, что считает ее своей дочерью. Она не хотела, чтобы он говорил что-либо из этого, независимо от того, насколько это было правдой. Она просто хотела плакать. Так она и сделала. Он обнял её, сжёг записку, трансфигурировал пепел и поставил перед ней на пол крошечную стеклянную сову. А она просто плакала.