Часть 36. У искусства есть последствия

Ужин в тот вечер был настоящей пыткой. Но не той пыткой, которой Гермиона опасалась, когда впервые пришла в этот дом, подумала она, наполняя себе еще один бокал вина. Это была социальная пытка в виде пьяного Люциуса, рассеянного, но любезного Долохова, который заглянул в гости, потому что так скучал по своей дорогой Нарциссе, и нервного Драко. Долохов часто так влиял на людей. — Какая милая заколка для волос, — сказал он Гермионе. — Она новая? Она натянуто улыбнулась. — Мы купили ее сегодня, — ответила Гермиона. — Хорошо выглядеть соответственно, — Он подцепил вилкой салат и немного пожевал, пока все сидели в неловком молчании. — Некоторые люди, конечно, никогда не примут тебя. Он многозначительно посмотрел на Люциуса. — Гермиона — прекрасная дочь, — сказал Люциус. Он даже не запнулся на этих словах. Гермиона почувствовала странный прилив симпатии к старому лжецу. Если он решил выбрать курс, то придерживался его, и если его жена выдала его единственного сына замуж за женщину, которую он считал едва ли достойной внимания всего за несколько месяцев до этого, то он будет улыбаться этому, пока ад не замерзнет, и вести себя так, словно он ни разу не произнес ни слова и не фыркнул, что такие, как она, имеют наглость существовать. Она должна была отдать ему должное за последовательность. Конечно, именно из-за этого упрямства он и стал Пожирателем смерти. Это было не совсем благородно. — Она прекрасна, — согласился Долохов. По ее коже пробежали мурашки, когда он провел глазами по ее лицу и волосам. — И все же ты знаешь, какими бывают люди. — Расскажи нам, что их тревожит, — сказала Нарцисса. — Они чувствуют себя небезопасно. Маглорожденные заставляют их нервничать. — Он улыбнулся, и все его зубы сверкнули. Они были очень белыми. Кто-то должен был сказать ему, чтобы он прекратил использовать отбеливающие чары. Немного — это хорошо. Слишком много выглядит жутко. — Вряд ли это твоя вина, моя дорогая. У людей бывают предрассудки. — Хм, — сказала Гермиона, двигая картошку на тарелке. — Я бы подумала, что люди испытывают дискомфорт из-за того, что я в Ордене. — И это тоже, — согласился он. — Но веяния меняются, и то, что было в моде в одном году, выходит из моды в следующем. Сегодня люди воспринимают Орден как усталых бунтарей, цепляющихся за устаревшее дело, а на следующей неделе? — Он пожал плечами. — Кто знает. — Но я всегда буду грязнокровкой, — сказала она. — И Малфой, — ответил Долгохов, как будто этим все было решено. Он повернулся к Нарциссе, и это движение показало, что одна тема закончилась и пора переходить к следующей. Гермиона отправила в рот одну из картофелин, чтобы жевание дало ей повод не говорить. Она была уверена, что он идеально приправлен. Но он казался опилками. — Ты слышала о Лестрейнджах, дорогая Цисси? Нарцисса не растерялась. — Расскажи нам, — сказала она так, словно ее родная сестра не была вхожа в эту семью. Как будто они были незнакомцами, которыми она просто интересовалась. Гермиона вспомнила презрение Люциуса к братьям и бросила на него взгляд. Он поймал ее взгляд и скривил рот в улыбке. — Они всегда были семьей с бурными страстями, — сказал Долохов. Он сделал паузу, словно опасаясь задеть чьи-то нежные чувства. — Тебе не будет больно это слышать? — Из-за дорогой Беллы? — Нарцисса подняла бровь. — Я всегда считала, что они хорошо подходят друг другу. Она была яркой, страстной девушкой, которая выросла в такую же могущественную женщину. — Похоже, Рудольфус мог быть не совсем… верным, — сказал Долохов. — О? — Нарцисса промокнула рот салфеткой. — У него есть ребенок, — безразлично сказал Люциус. — По крайней мере, он так утверждает. Я полагаю, что это означает, что он хотя бы раз занимался сексом. — Арчибальд не очень похож на… мадам Лестрейндж, — предположила Гермиона. Долохов улыбнулся им с явным сочувствием к их наивности. — Думаю, дело было не только в этом, — сказал он. — Похоже, он развлекался со многими в Лондоне, оставляя за собой след из маглов, чья память была заботливо стерта обливиэйтом. Люциус издал резкий звук, похожий на то, как павлин выкашливает кусочек не понравившегося ему зерна. — Везучие девчонки, — сказал он. Гермиона сузила глаза, и он пояснил. — Ты бы хотела запомнить, как тебе пришлось трахаться с этим придурком? Потому что я бы не хотел. Она подавила смех, быстро глотнув из своего бокала. — Не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь, — сказала Нарцисса. — Ты ждешь, что я отомщу за честь сестры? — Он и Амикус, по всей видимости, были ещё той парочкой, — сказал Долохов. — И Алекто тоже, упокой ее душу. Похоже, они оставили немало следов. Трудно поверить, что порядочные чистокровные могли быть такими невоспитанными, но люди бывают разные, не так ли? — Кто-то написал об этом книгу? — спросила Гермиона. — Я не хочу быть невежливой, но почему нас это должно интересовать? — Он сплетник, — сказал Люциус. Он прищурился и посмотрел на Долохова, что-то вроде отвращения появилось у него на лице, рядом с полоской вина, застывшей на верхней губе. — Как старая базарная бабка. Гермиона и раньше замечала, что Люциус Малфой — человек крайне неприятный. Он был снобом и давно оставил за спиной понятие «морально сомнительный», прошёл мимо «аморального» и уверенно пристал к берегу под названием «безнравственный». Если он и сожалел о чём-то из своего прошлого Пожирателя смерти, то лишь о том, как это повлияло на его жену и сына. Она могла представить, как он переступает через истекающего кровью щенка на улице, злясь, что тот испачкал его обувь. Он был, как сказала бы её мать, «непростой человек». Он не вымещал на ней свою злсть в последнее время, но даже полупьяный и небритый он мог использовать презрение как оружие. Сейчас он использовал его. — Выкладывай, Долохов, или продолжай притворяться, что девчонки из «Ведьминого еженедельника» обращают на тебя внимания. Антонин Долохов пережил правление Волдеморта, и там, где Малфой увядал, он процветал. Он даже не вздрогнул от оскорбления. — То, что ты не держишь руку на пульсе власти, всегда было одним из твоих недостатков, Люциус. Люциус фыркнул. — Высокомерие, — мягко сказал Долохов. — Высокомерие губит величайших, мой старый друг. Оно погубило Темного Лорда. Никогда не пренебрегай массами. — Или школьником, — сказала Гермиона. Долохов улыбнулся ей. Гермиона с большим трудом удержалась от того, чтобы сжать челюсти при виде этой улыбки. Если Люциус был той еще задачкой, то он был целой головоломкой. А может, это был Яксли. — Действительно, — сказал Долохов. — А что вообще стало с дорогим Гарри Поттером? — Думаю, он уехал на континент, — сказала она. — Вы, наверное, знаете об этом лучше меня. — На континенте, работает с этой Молли Уизли и стариной Грюмом, — сказал Долохов. Он говорил так, будто обдумывал какую-то идею, но она уже видела, как он любит играть на публику, и знала, что он пришел, чтобы рассказать ей какую-то новость. Она ненавидела соглашаться с Люциусом Малфоем, но хотела, чтобы он поскорее сказал то, что хотел, и ушел. Она решила, что не будет думать о том, что он, возможно, дрочит на «Ведьмин еженедельник». — В любом случае, — сказал он, поднимая бокал и лениво покручивая в нём дорогое вино, — кто-то напечатал брошюру о их похождениях. Без фотографий, за что, думаю, мы все должны быть благодарны, но с такими пикантными подробностями, что разговоров в пабах хватит надолго. Гермиона пожала плечами. — И что? — сказала она. — Я могла бы напечатать листовку, в которой написано, что ты превращаешься в кошку в полнолуние. Любой может напечатать что угодно. — Да, — сказал он, — но, как оказалось, это задело за живое. Это заставило уважаемых ведьм и волшебников Британии говорить о том, что Дамблдор никогда так себя не вёл, что Уизли — хорошая семья. Бедные, но чтоб про них такую гадость болтали — никогда. Гермиона не знала, что на это ответить. Она отправляла бесконечные подробности о Кэрроу и Лестрейнджах. Некоторые из них были более чем неприятны. Она бы не подумала, что именно их сексуальные наклонности станут тем клином, который вышибет их из рядов Пожирателей смерти, но в этом определённо чувствовался почерк Грюма. Ей никогда не нравился этот магический глаз, вращающийся вокруг, видящий сквозь вещи. — Вы поступили мудро, женив своего сына на этой очаровательной девушке, — сказал Долохов. Он отодвинул свой стул. — И каким бы ты ни был, Люциус, мы все знаем, что ты никогда не изменял. Полагаю, Родди повезло, что дорогой Беллы не стало. Выражение лица Нарциссы стало совершенно холодным. — Поясни, — сказала она. — Ну, — сказал Долохов, — она бы его убила. — De mortuis nihil si bonum , — сказала Нарцисса. Это прозвучало как предупреждение, и предположение Долохова о том, что он умеет чувствовать перемены власти, было не совсем лишено основания, потому что он встал, кивнул ей в знак извинения и направился к двери. — И еще кое-что, — сказал он. — О, ради всего святого… — протянул Люциус. — Хотя нас всех милосердно избавили от фотографий в брошюре, которую кто-то с изяществом назвал Падение Вальпургии, я всё же видел два ваших милых лица на одной недавней фотографии. А с учётом того, что Яксли теперь в бешенстве из-за этого скандала… я бы на вашем месте ожидал неприятного визита. Гермиона открыла рот, но тут же закрыла его. — Предупреждение кажется справедливым, — сказал Долохов. А затем он исчез. — Надеюсь, на него нападет павлин, — пробормотал Люциус. — Драко? — спросила Нарцисса. — Возможно, нас сфотографировали, когда мы выходили с выставки этой женщины Фикус, — медленно произнес он. Гермиона закрыла глаза. Она была так рада, что им удалось уйти, что их не поймали авроры, когда действие оборотного зелья закончилось, что она даже не задумывалась о вспышке света, которая произошла прямо перед тем, как они аппарировали. А зря. Она должна была выяснить, что это было. Как она могла удержать в голове столько вещей одновременно? — Вряд ли посещение художественной галереи может быть преступлением, — сказал Люциус. — Может, если художник ведет подрывную деятельность. В комнату вошел Яксли, за ним по пятам следовал Амикус Кэрроу. За ним вошли четверо головорезов. Они были в меньшинстве. Он привел достаточно людей, чтобы никто из них не смог противостоять ему, но не так много, чтобы ожидать схватки. Он видел, как она их пересчитывает. Видел, как она пришла к такому выводу. Его улыбка напомнила Гермионе девушку, которую она знала в начальной школе. Она была хорошенькой девочкой. Ее одежда всегда была безупречной, и все учителя любили ее. Она была умной и милой, и каждый взрослый мог сказать о ней что-то хорошее. А еще она отрывала крылья у мух и заставляла непопулярных мальчиков их есть. — Не очень хорошая выставка, — сказала Гермиона. — Нет, — согласился Яксли. Он снял сначала одну кожаную перчатку, потом другую и протянул их Амикусу, который взял их с жадностью. — Не то чтобы я сильно разбирался в искусстве, но мне оно показалось второсортным. — Теперь это не имеет значения, — сказал Амикус. Гермиона попыталась изобразить на лице вежливое любопытство, но в животе у неё уже что-то сжалось. Что-то плохое. Что-то тяжелое. — Почему? — спросила она. — Мы сожгли все, — сказал Яксли. — Мне говорили, что краска ужасно воняла, но мы просто не можем допустить, чтобы искусство, которое ставит под сомнение государство, было выставлено на всеобщее обозрение. — Даже плохое искусство? — спросила Нарцисса. Яксли слегка пожал плечами. — То, что делает искусство хорошим, настолько субъективно, — сказал он. — Но оно должно поднимать людям настроение, не так ли? Оно должно напоминать нам о том, что делает волшебную Британию уникальной. Почему мы лучше. Гермиона с трудом сдержала желание спросить «А мы лучше?» — Мы, Малфои, обычно ограничиваемся семейными портретами, — сказал Люциус. — Привычка, которую я бы посоветовал перенять вашей новой дочери, — сказал Яксли. В его голосе звучало сожаление. Гермиона ни на секунду не поверила. — Мне удалось замять новость о том, что вы были на этой позорной выставке, — сказал он. — Я оценил ваше благоразумие, что вы пошли в маскировке. Я уверен, что выбраться в свет самой обсуждаемой паре непросто, но вы были недостаточно осторожны, и, как Малфой, всё, что вы делаете, отражается на режиме. — В будущем мы будем осторожнее, — сказал Драко. — Это точно, — Амикус едва сдерживал смех. — Я думаю, мужу полезно наказывать жену, как вы считаете? — спросил Яксли. Люциусу хватило ума не отвечать на этот вопрос, а взгляд Нарциссы стал таким холодным, что Гермиона удивилась, как на окнах не образовался иней. — Конечно, это немного старомодно с моей стороны, но мы же старомодная страна, возвращаемся к традиционным устоям. — Традиции часто являются хорошей основой для жизни, — сказал Драко. Он знал свою роль, и она видела, как ему больно произносить эти слова, но он собирался играть дальше. — Это то, что придает нам силу как стране. — Именно так, — сказал Якссли. — Вот почему ты сейчас достанешь свою палочку и применишь Круцио на своей жене — в наказание за то, что она отвела тебя на ту выставку и чуть не выдала вас. Рука Драко дрожала, когда он потянулся за палочкой в боковой карман. Гермиона резко вдохнула носом и попыталась успокоиться. — Сделай это, — беззвучно сказала она ему. Выхода не было. У Яксли было слишком много людей, чтобы рисковать. Драко побледнел, словно его стошнит, но всё же поднял палочку и произнёс: — Круцио.