Часть 42. Ужин

К моменту ужина Гермиона не хотела ничего, кроме как прилечь и заснуть. За сегодняшний день она уже летала на метле, занятие, которое ей никогда не нравилось, увидела ухмыляющегося ей Долохова, пережила отвратительный обед и испытала неизмеримое удовольствие, увидев фотографию Рональда Уизли. Этот день мог катиться к чёрту. С неё хватит. Однако нет, потому что ей все еще предстояло сыграть роль хорошей маленькой невесты Малфоя, бодрой, самодовольной, полной ненависти и полностью преданной этому отвратительному фашистскому режиму. Если уж надевать нарядные брюки и обувать туфли на высоком каблуке, то лишь ради того, чтобы идти на городскую площадь и поджигать погребальный костёр Яксли. Фантазируя на эту тему, она вышла из комнаты, прошла по коридору, обогнула углы и дошла до парадной столовой. Там ее встретил Драко. — С какими счастливчиками мы сегодня ужинаем? — спросила она, так устало, что не смогла скрыть горечь в голосе. — Это настоящие бывшие Пожиратели Смерти или просто подхалимы? Он язвительно улыбнулся ей. — Мать не сообщила мне список гостей. — Значит, не друзья, — сказала Гермиона. Что ж, неудивительно. Она распахнула дверь, не дожидаясь, пока Драко проявит учтивость и аристократизм, и придержит её для неё. Сама отодвинула свой стул и села, не притворяясь, будто нуждается в его помощи, чтобы устроиться поудобнее. Ей уже надоело притворяться слабой, когда она на самом деле была сильной. — Миссис Малфой. Антонин Долохов сидел напротив нее. Она подумала, что в этом есть какой-то ужасный смысл. Она видела его здесь утром, и он, похоже, так и не ушёл. Как чума, он слонялся поблизости, выжидая момент, чтобы снова поднять свою мерзкую голову и заразить невинных. — Мистер Долохов, — сказала она. — Как приятно вас видеть. — Тебе нужно проверить зрение, — сказал Люциус. Три бокала. Какой бы фильтр у него ни был, он исчез. Он налил себе еще и поднял бровь, увидев взгляд, который, должно быть, показался ему осуждающим. Он ошибался. Она не осуждала его. Она ему завидовала. Драко забрал бутылку у отца и налил немного в её бокал. Остановился на вежливо допустимом уровне, а потом добавил чуть больше. — Хочешь немного, Рабастан? — спросил он, когда дверь открылась. Гермиона смогла не зажмурить глаза, когда в комнату вошёл Рабастан Лестрейндж. Он выхватил бутылку из протянутой руки Драко и сказал: — Я знаю, как наполнить бокал, Малфой. Он добавил немного в её бокал, а затем вылил остальное в свой, даже не сев за стол. Он не рассчитал, сколько вина осталось в бутылке, и оно перелилось через край и растеклось лужицей по белой скатерти. Красное вино. Гермиона вспомнила, как ее мама говорила, что это одно из самых трудновыводимых пятен. Хуже, чем кровь, говорила она. — Мистер Лестрейндж, — сказала она. — Я вас не видела в холле. — Только что пришёл, — ответил он. Он безуспешно промокнул пятно салфеткой, потом пожал плечами и бросил теперь уже тоже испачканную ткань себе на колени. Нарцисса сделала вид, что ничего не произошло. — Ты и Рабастана не заметила? — спросил Долохов с цокающим звуком. — Сегодня ты не самая наблюдательная, Гермиона. — У тебя и правда проблемы со зрением, дорогая, — сказал Драко. — Роза уже завяла? — спросил Долохов с таким фальшивым беспокойством, что Гермиона начала думать о том, что раз скатерть уже испорчена, то вполне возможно, что Нарцисса простит ей попадание на неё ещё большего количества красного вина, когда она швырнёт свой бокал в жалкое, гнилое лицо Пожирателя смерти. — Люди думают, что розы сложно выращивать, — спокойно сказала Нарцисса, как будто только что услышала только последнюю фразу и не следила за всем разговором в деталях. — На самом деле это заблуждение, порожденное невежеством. — В чем ваш секрет? — спросила Гермиона. Какой-то дьявольский порыв заставил её добавить, — Чтобы сохранить цветение розы, я имею в виду. Люциус поперхнулся вином. — Да, Люциус, — почти промурлыкал Долохов, — в чем секрет твоей прекрасной жены, чтобы роза цвела? — Всё дело в удобрении, — сказала Нарцисса. Она изящно отпила глоток вина и улыбнулась ему. — Если розам дать достаточно разлагающегося материала, они прекрасно растут. — А как же вредители? — спросила Гермиона. Она ужасно гордилась тем, что сохраняет спокойное выражение лица. — Они могут стать проблемой, — сказала Нарцисса, как будто соглашаясь с чем-то. — Но при правильном обращении их просто добавляют в компостную кучу. Гермиона продолжала сохранять самообладание, пока Нарцисса не бросила взгляд на Долохова. Тогда ей пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы боль помогла ей сосредоточиться и не рассмеяться. — Вы интересуетесь садоводством, мистер Долохов? — спросила она. — Пожалуйста, моя дорогая, — сказал он. — Зовите меня Антонин. Издать рвотный звук за обеденным столом было бы непростительно грубо, поэтому Гермиона сдержалась. — Садоводством, Антонин? — переспросила она. — Боюсь, это искусство мне незнакомо, — ответил он. — Я предпочитаю прорицание. — Прорицание? — Она не смогла скрыть своего искреннего удивления. Будь он проклят, ведь выглядел он явно довольным. — Это никогда не было твоим любимым предметом, верно? — спросил Драко. — Нет, — ответила Гермиона. — В Хогвартсе я бросила этот предмет. — Не большая поклонница дорогой Сивиллы? — спросил ее Долохов. Это была очень коварная почва и улыбка Гермионы стала ещё более натянутой. Давняя ложь о проклятом пророчестве Гарри кольнула её, как игла. Тогда ей казалось, что она поступила очень умно, но на деле она переиграла саму себя. Надо было просто держать язык за зубами. — Студенты часто не ценят те предметы, которые сильнее всего повлияют на их жизнь, — сказала она. — Проблема молодости. — Да, — спокойно ответил он. — Возраст приносит мудрость. — Тогда ты, безусловно, самый мудрый из нас всех, — пробормотал Люциус. Он осушил бокал и, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Нарциссы, снова налил себе вина. Долохов издал культурный смешок, от которого у Гермионы заскрипели зубы. Она заставила себя расслабиться. Ее мать всегда ненавидела, когда зубы разрушались из-за того, что люди сжимали челюсти. У тебя только один комплект взрослых зубов, с упреком говорила она после того, как они покидали клинику. Ты должна заботиться о них, Гермиона. Забавно, что именно вспоминается. — Я имел в виду, — сказал Долохов, — что, становясь старше и мудрее, человек учится читать чайные листья общественного мнения и, грубо говоря, ставить на правильную лошадку. Гермиона зажала язык зубами, чтобы не сделать ничего, что могло бы расстроить ее родителей-стоматологов. Она не собиралась сжимать челюсти, спрашивать этого козла, что он имел в виду, или делать что-либо, кроме как выглядеть безразличной и, возможно, немного озадаченной. — Вы любите скачки? — спросила она. — Я знаю, как выбрать победителя, — ответил он. — А ты, Рабастан? — Богоубийца, — сказал Рабастан, и все надежды Гермионы на то, что этот разговор удастся держать вдали от его бредовых идей, исчезли. Она потерла переносицу и задумалась о том, какие у них есть обезболивающие средства от головной боли, которая появляется из ниоткуда и начинает колоть за глазом. — Богоубийца становится богом. Какими бы ни были эти обезболивающие, их будет недостаточно. — Да, — сказал Долохов. — Похоже, что так оно и есть. Он достал из кармана конверт и подвинул его через стол к Гермионе. Когда она не сделала ни малейшего движения, чтобы взять его, он сказал таким слащавым голосом, что Гермиона вспомнила, что он не просто неприятный, коварный и жалкий человек, но и работал на Волдеморта и всячески демонстрировал, что ему это нравится. — Думаю, вам стоит взглянуть на это, миссис Малфой. Она приподняла бровь, но, со всей возможной беззаботностью, на которую была способна, взяла конверт и открыла его. В нем лежал небольшой клочок бумаги, на котором было написано всего три слова. Скучаю по тебе. Она побледнела? Задрожали ли у неё руки? Если и так, то она мгновенно взяла себя в руки и бросила бумагу с почерком Рона, записку, которую она так заботливо хранила долгое время, обратно на стол. — Боюсь, я не понимаю, — сказала она. — Протеевы чары, — сказал Долохов, но это не было объяснением. Теперь он был хозяином положения. — Очень сложная магия. Трудновыполнимая. Я бы сказал, что впечатлен, но меньшего от вас я и не ожидал. Они, конечно, оставляют следы. Возможно, вы не знали? — О чём ты говоришь? — нетерпеливо произнесла Нарцисса. Пробормотав Акцио бумага оказалась у нее в руке. — Скучаю по тебе? Что это вообще такое? — Я бы хотел притвориться, что подумал, будто это любовная записка, — сказал Долохов. — Но ни одна столь образованная женщина, как наша юная миссис Малфой, не стала бы тратить свое время на любовные записки. Я подозреваю нечто гораздо более коварное. Костяшки пальцев Драко побелели, сжимая ножку бокала с вином. — Вам придется просветить меня, — сказал он. — Простите меня за медлительность, но я совершенно не понимаю сути происходящего. — Тогда позвольте мне высказаться прямо, — сказал Долохов. Он произнес Акцио, и клочок бумаги вернулся в его руку, был вложен в конверт и спрятан в карман. — Ваша жена поддерживала связь с Орденом Феникса с помощью протеевых чар, и какая-то ошибочная сентиментальность заставила ее сохранить одну строку. — Гриффиндорцы, — пробормотал Люциус. — Ну, я бы возложил вину на ее пол, — сказал Долохов. — Женщины часто подвержены приступам сентиментальности. — Прошу прощения? — Нарцисса прозвучала более оскорбленной, чем Гермиона когда-либо слышала. — За исключением прекрасных дам из дома Блэков, — сказал Долохов, кивнув. Его взгляд слишком долго задержался на лице Нарциссы с ее тонкими губами, чтобы это можно было считать вежливостью. — Сколько тел в твоем саду, Нарцисса? — мягко спросил он. — Сколько трупов ты засадила цветами, не моргнув ни разу своими идеальными ресницами? Нарцисса достала палочку. — Всегда найдется место для еще одного, — сказала она. — Люциус, принеси лопату. Ее муж скривил рот. Это выражение лица высмеивало саму идею, что он когда-нибудь будет копать могилу с помощью чего-то столь плебейского — магловского — как лопата. Ручной труд был уделом низших слоев, людей, которые не могли выкопать идеальную яму с помощью одного заклинания. Убийство, однако, преодолевало все социальные барьеры. — Прежде чем убить меня, — сказал Долохов, — вам будет интересно узнать, что у меня есть друг, который отправит содержимое вскрытой коробки в Министерство, если я не вернусь сегодня вечером. Не утомляя вас подробностями, могу заверить вас, что если наш общий друг Лорд Яксли увидит содержимое, то для всех вас все закончится очень плохо. Нарцисса не опустила палочку. — Не угрожай моей семье, — сказала она. — Кто говорил об угрозах? — спросил Долохов. — Рабастан, друг мой, разве я им угрожал? — Это она направляет на тебя палочку, — отозвался Рабастан. — Да, убери ее, пожалуйста, — сказал Долохов. В этот момент на столе появились тарелки с салатом, и он взял вилку. — Груши, мои любимые. — Чего ты хочешь? — спросила Гермиона. Ее пальцы чесались, чтобы залезть в карман и вытащить свою палочку. Все в ней кричало, что нужно убить его, устранить угрозу, вернуть все на свои места. Если бы он не угрожал разоблачением, она бы так и сделала. А так она проклинала себя за то, что сохранила тот клочок бумаги. Это было глупо и сентиментально, как он и сказал. Она нуждалась в нем, когда только приехала сюда, нуждалась в подтверждении того, что друзья скучают по ней, что им не все равно, что она не одна. Она уже даже давно не вспоминала об этом. Теперь она черпала силу в Драко, в его пугающей матери и даже в ужасном пьянице-отце. Рон сделал свой выбор, а она — свой, и хотя сегодня она была шокирована, увидев его фотографию на каминной полке, он стал для нее не более чем другом из прошлого. В нормальной жизни они были бы крестными родителями детей друг друга и посылали бы неуместные подарки на дни рождения. Барабаны и тому подобное. Она хотела бы послать ему в качестве подарка на крестины ребенка целый набор барабанов для малышей. Было немного странно осознавать, что она не хотела ничего больше, и что она не держит зла. У нее была привычка обижаться. Но чтобы носить в себе обиду, нужно, чтобы тебе было не всё равно. А ей уже давно всё равно. Хотя объяснять это Драко ей совсем не хотелось. Если, конечно, они не убьют Долохова и не проведут ночь в бегах. Тогда у них не останется времени на разговор о записке, которую она сохранила. — Хочу? — сказал Долохов. Он наколол вилкой ломтик груши. — Я хочу вкусно поесть со старыми друзьями, их прекрасным сыном и его талантливой молодой женой. — А потом? — спросила она. Он улыбнулся. — А потом, когда вы свергнете Лорда Яксли, что неизбежно произойдет, я хочу, чтобы вы помнили, что я всегда работал с оппозицией и нахожусь на правильной стороне истории. — Боже, ты отвратителен, — сказала Гермиона. Он закинул дольку груши в рот, разжевал, проглотил, прежде чем сказать: — Но мы же договорились? Она закрыла глаза. — Да, — сказала она. В его голосе слышалось удовлетворение. — Тогда ты так же отвратительна, как и я.