8. (Провокация)

Глава 8. Провокация. Они стояли друг напротив друга в темном коридоре, и между ними было столько невысказанного, что воздух, казалось, трещал от напряжения. Драко смотрел на нее. В ее золотистые глаза, в которых горел огонь, не тот, что она использовала в бою — другой. Живой. Горячий. Опасный. Она не отступала. Не опускала взгляд. Не боялась. И это было хуже всего. — Уходи, — сказал он, и голос его был глухим. — Нет. — Гермиона... — Я сказала нет. Он сделал шаг назад. Потом еще один. Отступал от нее, как от пропасти, в которую боялся упасть. — Пожалуйста, — прошептал он, и это слово, которое он не произносил веками, обожгло его губы. — Уйди. Пока я еще могу это контролировать. Она смотрела на него, и в ее глазах промелькнуло что-то, похожее на жалость. Но не жалость — понимание. — Ты не хочешь, чтобы я уходила, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы я осталась. Он замер. — Ты просто боишься, — продолжила она, делая шаг к нему. — Боишься того, что чувствуешь. Боишься, что это сделает тебя слабым. — Замолчи. — Но это не слабость, Драко. Это... — Я сказал, замолчи! — прорычал он, и тени вокруг него взорвались, гася факелы на стенах. Но она не замолчала. — Это единственное, что делает тебя живым, — закончила она. Он смотрел на нее, и его грудь ходила ходуном — странно, ведь он не нуждался в дыхании. Его пальцы дрожали. Его глаза горели алым. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, — что ты со мной делаешь. — Представляю, — ответила она. — То же самое, что ты делаешь со мной. Он отступил еще на шаг. Потом развернулся и вошел в свои покои. Дверь осталась открытой. Гермиона не колебалась ни секунды. Она шагнула внутрь, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком. В комнате было темно. Камин не горел, свечи были погашены. Только луна светила сквозь высокие окна, отбрасывая серебристые полосы на пол. Драко стоял у окна, спиной к ней. Его фигура была напряжена, как струна. Он не оборачивался. — Зачем ты это делаешь? — спросил он, и голос его был тихим, почти беззвучным. — Ты знаешь зачем, — ответила она. Она сделала шаг. Потом другой. Ее босые ступни бесшумно ступали по каменному полу. Он не двигался. Не пытался остановить ее. Она подошла к нему вплотную, встала за спиной, и ее рука поднялась, чтобы коснуться его плеча. Но она не коснулась. Замерла в дюйме от него, чувствуя холод, который исходил от его тела. — Я не боюсь тебя, — сказала она. — Я никогда не боялась. Он медленно повернулся. Его лицо было в тени, но глаза горели — алым, голодным, отчаянным. — А должна была бы, — сказал он. — Может быть, — она убрала руку. — Но не боюсь. Он смотрел на нее, и в его взгляде было столько боли, что у нее защемило сердце. — Ты разрушаешь меня, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она. Она сделала последний шаг, и теперь они стояли вплотную. Ее грудь почти касалась его груди. Ее дыхание было теплым на его холодной коже. Она подняла руку и коснулась его лица. Пальцами провела по скуле, по губам, по подбородку. Он не отстранился. Не отвел взгляд. — Я хочу, чтобы ты перестал бороться, — сказала она. — Не могу. — Можешь. Она наклонилась ближе, и ее губы замерли в дюйме от его губ. — Просто перестань сопротивляться, — прошептала она. И поцеловала его. Ее губы были теплыми, мягкими, и они прижались к его холодным губам с такой нежностью, от которой у него перехватило бы дыхание, будь он живой.  Но он не ответил. Драко стоял неподвижно, как каменное изваяние, и ее поцелуй разбивался о его ледяное молчание. Его руки, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки. Он должен был оттолкнуть ее. Должен был остановить это безумие, пока не стало слишком поздно. — Гермиона, — прошептал он в ее губы, и его голос дрожал. — Прекрати... Она не прекратила. Она положила руку на его грудь, и тепло ее магии медленно разлилось по его телу, проникая сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь тьму, которая жила в нем столетиями. Это было странное ощущение. Не боль. Не наслаждение. Что-то среднее — тепло, которое он не чувствовал уже очень давно. Оно разливалось по его груди, спускалось ниже, заставляло его мертвое сердце сжиматься и разжиматься в странном ритме. — Что ты... — начал он, но она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В ее взгляде была мольба. Не приказ. Не вызов. Не провокация. Настоящая, глубокая, отчаянная мольба. Она просила его перестать бороться. Просила позволить себе упасть. Просила поверить, что это не уничтожит их. Он смотрел в ее золотистые глаза, и в них он увидел то, чего не видел никогда. Не страх. Не сомнение. Любовь. Настоящую, болезненную, невозможную любовь. И он понял, что пропал. Он понял, что все эти годы, все его стены, все его запреты — все это рухнуло в одно мгновение. Потому что она смотрела на него так, как никто никогда не смотрел. И он хотел быть достойным этого взгляда. Он наклонился и поцеловал ее. Не нежно. Не осторожно. А так, как хотел — жадно, голодно, отчаянно. Его руки обвили ее талию, прижимая к себе, и он чувствовал, как ее тело отвечает ему, как ее пальцы впиваются в его плечи, как ее дыхание сбивается. Она была такой теплой. Такой живой. Такой его. Он оторвался от ее губ, и их лбы соприкоснулись. Они дышали одним дыханием — ее теплым, его холодным, и это было странно, неправильно, невозможно. — Нам лучше остановиться, пока еще не поздно. — прошептал он, и в его голосе было столько сомнения, сколько не было за все столетия. — Поздно, — ответила она. Драко подхватил её на руки и понес в кровать. Он опустил ее на шелк простыней, и ее темные волосы рассыпались по черной ткани, как река в ночи. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах не было страха. Только желание. И доверие. Он навис над ней, и его руки скользнули по ее телу, снимая одежду. Ткань упала на пол — сначала его рубашка, потом ее платье, потом остальное, и она лежала перед ним обнаженная — прекрасная, уязвимая, живая. — Ты так прекрасна, — прошептал он, и это была не ложь. Она потянулась к нему, помогая снять штаны, и когда их тела соприкоснулись — ее горячее, его ледяное, — она вздрогнула. Но не отстранилась. Наоборот — прижалась ближе, впуская его холод, впуская его тьму. — Драко, — прошептала она, и в этом имени было все. Он целовал ее — шею, плечи, грудь, живот. Его губы были холодными, но каждое прикосновение обжигало ее, как огонь. Она выгибалась под ним, и ее пальцы вплетались в его платиновые волосы, притягивая ближе. Он опустился ниже, раздвинул ее бедра и его язык скользнул между ее ног. Она вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия, от того, что это был он, и он делал это с ней. Его язык был холодным, но скользил по ней с такой нежностью, что она забыла, как дышать. Он ласкал ее медленно, мучительно, смакуя каждый ее стон, каждую дрожь, каждое движение. — Драко... — прошептала она, и ее пальцы сжали его волосы сильнее. Он поднял голову, посмотрел на нее снизу вверх, и в его глазах горел алый огонь. — Не торопись, — сказал он. — Я хочу запомнить тебя всю. Он снова опустился к ней, и его язык продолжил свое движение — медленное, глубокое, сводящее с ума. Она чувствовала, как напряжение растет внутри нее, как тело становится тяжелым, как дыхание сбивается. — Драко, пожалуйста, — прошептала она, уже не понимая, о чем просит. Он отстранился, и она застонала от потери. Но он не ушел далеко. Его палец — холодный, длинный — скользнул туда, где только что был его язык. Она вздрогнула от неожиданности. Было непривычно, немного больно, но не настолько, чтобы просить остановиться. Он ввел палец медленно, осторожно, и она чувствовала, как ее тело напрягается, пытаясь привыкнуть к этому чужеродному ощущению. — Расслабься, — прошептал он, и его голос был мягче, чем она когда-либо слышала. — Доверься мне. Она закрыла глаза и попыталась расслабиться. Его палец двигался внутри нее медленно, плавно, и боль постепенно уходила, сменяясь странным ощущением наполненности. Он добавил второй палец. Это было больнее. Она вцепилась в простыни, и ее дыхание стало прерывистым. Он чувствовал ее напряжение, видел, как ее лицо исказилось, но не остановился. Он растягивал ее, готовя к тому, что должно было случиться, и одновременно его большой палец нашел ее клитор и начал ласкать его — мягко, ритмично, отвлекая от боли. — Тшш, — прошептал он, наклоняясь и целуя ее живот. — Терпи, маленькая. Еще немного. Его пальцы двигались внутри нее, растягивая, подготавливая, а его большой палец продолжал ласкать ее клитор, и постепенно боль начала отступать, сменяясь чем-то другим. Теплом, которое разливалось по телу, заставляя ее забыть о дискомфорте. Она чувствовала, как ее тело расслабляется, как мышцы перестают сопротивляться, как она становится влажной и податливой. — Драко, — прошептала она. Он убрал пальцы, и она почувствовала пустоту. Но пустота длилась недолго. Он навис над ней, и его член коснулся ее входа — холодный и твердый. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах не было страха. Только ожидание. — Смотри на меня, — сказал он. — Не закрывай глаза. Она кивнула. Он вошел резко. Одним движением. Боль была ослепительной. Она вскрикнула — не громко, но отчаянно, и ее тело выгнулось дугой. Из уголка глаз выступила слеза, и она вцепилась в его плечи, впиваясь ногтями в его бледную кожу. Она чувствовала, будто он разрывает ее изнутри. Как что-то ломается, уступая место чужеродному, огромному, холодному. Она чувствовала, как ее тело сопротивляется, как мышцы сжимаются вокруг него, пытаясь вытолкнуть. Но он не двигался. Он замер, давая ей привыкнуть. Его лицо было искажено усилием — он сдерживал себя, хотя каждое ее движение, каждая дрожь, каждый всхлип сводили его с ума. — Терпи, — прошептал он, и его голос дрожал. — Пожалуйста, терпи. Она дышала часто, поверхностно, и слезы текли по ее щекам. Но она не просила остановиться. Она смотрела на него — на его лицо, искаженное болью за нее, на его глаза, горящие алым, на его губы. —Дра.., — прошептала она. — Малышка.., — он смотрел на неё вымученно, уже намереваясь отступить. Она будто это почувствовала, и закинув ногу ему на бедро прижала его к себе сильнее. — Хочу чувствовать тебя. Всего. Он начал двигаться. Медленно. Осторожно. Каждое движение давалось ему с трудом — он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как ей больно, как ее тело напрягается при каждом толчке. Он старался быть нежным, но даже его нежность причиняла ей боль. Это было слишком для нее. Он был слишком холодным. Слишком сильным. Драко наклонился и поцеловал ее слезы, сцеловывая их с ее щек. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не могу иначе. Она не ответила. Она сжимала его плечи и дышала, пытаясь привыкнуть к нему, к его размеру, к его холоду, к его присутствию внутри себя. Он ускорился, и боль стала острее. Она чувствовала, как он растягивает ее изнутри, как каждое движение отзывается в ней спазмом, который невозможно контролировать. Но вместе с болью приходило и что-то другое — тепло, которое разливалось по венам, заставляя ее забыть об осторожности. Она выгибалась под ним, и ее стоны стали громче, ее пальцы впивались в его спину, оставляя красные полосы. — Драко, — прошептала она, и в этом имени была вся ее боль и все ее желание. Он наклонился и укусил ее за плечо. Не смог себя сдержать. Кровь хлынула на его язык, теплая, сладкая, живая, и мир взорвался. Боль от укуса смешалась с болью между ног, и она закричала — не от боли, от того, что эти две боли, две пытки, два наслаждения слились в одно, и это было невыносимо. Он пил ее кровь, и его глаза горели алым. Он чувствовал, как ее магия перетекает в него, смешиваясь с его тьмой, и это опьяняло его хуже любого наркотика. Он сжал ее бедра так сильно, что на коже остались темные отпечатки его пальцев. Он вошел в нее глубже, жестче, быстрее, и каждый его толчок отзывался в ней новой волной боли. Но она не просила остановиться. Она чувствовала, как ее тело начинает привыкать к нему. Как боль отступает, сменяясь чем-то другим — теплом, которое разливалось по венам, заставляя ее забыть об осторожности. Она выгибалась под ним, и ее стоны стали громче. Он ускорился. Драко чувствовал, как она сжимается вокруг него, как ее тело отвечает на каждое его движение, как боль уходит, сменяясь наслаждением. Он укусил ее снова — в то же место, в то же плечо, где уже алел след от его клыков. Кровь хлынула с новой силой, и она закричала — от боли, от наслаждения, от того, что это было слишком, слишком, слишком. Он вошел в нее в последний раз, глубоко, и его тело содрогнулось в кульминации. Он чувствовал, как ее мышцы сжимаются вокруг него, как ее тело выгибается, и как ее магия вырывается наружу, окутывая их золотистым светом. Он упал на нее, тяжелый и его лицо уткнулось в ее шею. Они лежали так долго — переплетенные, живые. Драко первым пришел в себя. Он лежал на ней, тяжелый, и чувствовал, как ее сердце бьется под его грудью — быстро, испуганно, но ровно. Ее дыхание было прерывистым, и она все еще дрожала — мелкой, едва уловимой дрожью, которая пробегала по ее телу, как рябь по воде. Он поднял голову. И то, что он увидел, заставило его мертвое сердце сжаться от боли. Ее лицо было мокрым от слез. Ресницы слиплись, щеки горели румянцем, губы были припухшими и слегка прикушенными — там, где она пыталась сдержать крик. На лбу выступила испарина, и несколько темных прядей прилипли к вискам. Она выглядела разбитой. И прекрасной. И такой уязвимой, что ему захотелось завыть от того, что именно он сделал это с ней. Его взгляд скользнул ниже. На ее плече алели два следа от его клыков — глубокие, четкие, еще не затянувшиеся. Вокруг них расплылся багровый синяк — след от того, с какой силой он впился в ее плоть. На бедрах темнели отпечатки его пальцев — пять багровых точек на каждом бедре, там, где он сжимал ее, чтобы войти глубже. Запястья были исцарапаны — не сильно, но достаточно, чтобы на бледной коже выступили тонкие красные полоски. И между ног, на простыне, он увидел кровь. Не много. Но достаточно, чтобы понять: он сделал ей больно. По-настоящему больно. Не той болью, которую она терпела на тренировках, не той, к которой привыкла. Другой. Интимной. Личной. — Прости, — прошептал он, и его голос был хриплым, чужим. — Я не хотел... я не умею иначе. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее золотистых глазах все еще стояли слезы. Но в них не было обиды. Не было обвинения. Только усталость. И что-то еще, чему он не мог дать имя. — Я знаю, — сказала она, и ее голос был тихим, почти неслышным. — Я знаю, что ты не хотел. — Я сделал тебе больно, — его пальцы дрожали, когда он провел ими по ее щеке, стирая слезы. — Посмотри на себя.. Он не мог закончить. Комок встал в горле — странно, ведь он не чувствовал этого столетиями. — Драко, — она подняла руку и прижала палец к его губам. — Остановись. Он замер. — Все нормально, — сказала она, и он вздрогнул, — Я не жалею. — Как ты можешь не жалеть? — его голос сорвался на шепот. — Я сделал тебе больно..  — Драко, — перебила она.  Она провела пальцами по его губам — там, где еще оставалась ее кровь, — и он вздрогнул от этого прикосновения. — Ты старался быть нежным, — сказала она. — Я видела. Ты сдерживался. — Недостаточно. — Достаточно для первого раза, — она слабо улыбнулась.  Он смотрел на нее, и в его глазах была такая боль, что у нее защемило сердце. — Ты не боишься? — спросил он. — Нет, — ответила она без колебаний. — Никогда не боялась. Он хотел сказать что-то еще, но она приложила палец к его губам. — Все хорошо, Драко. Правда. Он закрыл глаза и уткнулся лицом в ее волосы. Они пахли лесом и кровью, и потом, и чем-то еще, чем-то теплым, живым, что он не мог назвать. — Ты сломала меня, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она. Она уснула через несколько минут. Ее дыхание стало ровным и глубоким, ресницы опустились на щеки, и ее тело расслабилось, обмякло в его объятиях. Она прижалась к нему всем телом, и ее рука лежала на его груди, прямо над сердцем, которое не билось. Драко не спал. Он никогда не спал. Он лежал рядом, боясь пошевелиться, боясь разбудить ее, боясь, что это мгновение исчезнет, как исчезали все хорошие мгновения в его жизни. Он смотрел на нее. На ее лицо — спокойное, почти детское во сне. Губы слегка приоткрыты, щеки все еще розовые, ресницы влажные от слез. Она выглядела такой беззащитной. Такой живой. Он провел пальцами по ее волосам — темным, спутанным, рассыпавшимся по подушке. Они были мягкими, шелковистыми, и он не мог остановиться. Гладил их снова и снова, и в этом движении было столько нежности, что он сам не узнавал себя. Его взгляд скользнул по ее телу. Синяки на бедрах уже начали темнеть, становясь багровыми. Следы от его пальцев — четкие, страшные. Он провел по ним пальцами, осторожно, боясь разбудить, и его рука дрогнула. Он сделал это. Он оставил эти следы. Он посмотрел на ее плечо. Укусы — два аккуратных прокола, окруженных синяком. Он вспомнил вкус ее крови — сладкий, теплый, живой — и его рот наполнился слюной. Нет. Он закрыл глаза, пытаясь прогнать это желание. Но оно не уходило. Оно пульсировало в нем, как второе сердце, как голод, который невозможно утолить. Ее кровь. Он открыл глаза и снова посмотрел на укусы. На запекшуюся кровь, которая выступила вокруг ранок. На то, как ее кожа покраснела вокруг следов от его клыков. Она как наркотик. И он понял, что никогда не насытится. Никогда. Даже если будет пить ее кровь каждую ночь, каждую секунду, каждое мгновение — этого будет мало. Он всегда будет хотеть больше. Всегда будет жаждать ее вкуса, ее запаха, ее тепла. Он был проклят. Проклят с того самого момента, как попробовал ее кровь впервые. Проклят с того момента, как впервые увидел ее. Проклят с того момента, как она посмотрела на него золотистыми глазами. Он провел пальцами по ее губам — мягким, припухшим, теплым. Она вздохнула во сне и прижалась к его ладони, и этот жест — такой доверчивый, такой детский — разбил его сердце. — Что ты сделала со мной? — прошептал он, зная, что она не слышит. Ответа не было. Он смотрел на нее долго — час, два, три. Смотрел, как поднимается и опускается ее грудь, как бьется жилка на ее шее, как она улыбается во сне чему-то, чего он не видел. И он знал, что должен уйти. Должен, пока еще может. Должен, пока не сделал ей еще больнее. Должен, пока не разрушил ее окончательно. Он осторожно выскользнул из-под нее, стараясь не разбудить. Она застонала во сне и потянулась к нему, но ее рука упала на пустую простыню, и она затихла. Драко стоял у кровати, глядя на нее сверху вниз. Она была прекрасна в своей уязвимости. И он ненавидел себя за то, что не мог остаться. Он оделся молча. Луна светила сквозь окна, и ее серебристый свет падал на лицо спящей Гермионы, делая ее похожей на призрака. На видение. На сон, который развеется с рассветом. Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Его губы задержались на ее теплой коже дольше, чем следовало. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не могу быть тем, кого ты заслуживаешь. Он выпрямился, и в последний раз посмотрел на нее. Запомнил каждую черточку. Каждый локон. Каждый синяк, который оставил на ее теле. И ушел. Тихо. Бесшумно. Как тень. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и он прижался лбом к холодному камню, чувствуя, как его мертвое сердце разрывается на части. — Прости, — прошептал он в пустоту. Но его никто не слышал. Гермиона проснулась от холода. Она протянула руку, ища его тело, но рядом была только пустота. Простыни остыли, и запах, который остался от него — холодный, терпкий, с нотками чего-то древнего, — уже начал выветриваться. Она села на кровати, и простыня соскользнула, обнажая ее тело. И тогда она вспомнила все. Боль, которая разливалась внизу живота, когда она пошевелилась. Синяки на бедрах — темные, багровые, в форме его пальцев. Ссадины на запястьях, где он сжимал ее. Укусы на плече — два аккуратных прокола, которые все еще болели, когда она касалась их. Она провела пальцами по своему телу, касаясь каждого следа, и в груди поднялось что-то, чему она не могла дать имя. Не боль. Не стыд. Не раскаяние. Счастье. Гермиона прижала ладонь к губам, сдерживая всхлип, который рвался наружу. Она была счастлива. Несмотря на боль. Несмотря на синяки. Несмотря на то, что он ушел, не попрощавшись. Она опустилась на подушки, все еще прижимая руки к груди, и закрыла глаза. Ее тело болело. Каждый мускул, каждая кость, каждая клетка отзывалась болью. Но эта боль была приятной. Она напоминала ей о том, что случилось. О том, что он был рядом. О том, что он выбрал ее. Она повернула голову и посмотрела на подушку рядом с собой. На ней осталась вмятина — там, где лежала его голова. Она посмотрела на простыню, где осталась ее кровь. Небольшое пятно на черном шелке — почти незаметное, но она знала, что оно там. И почему-то это не пугало ее. Не отвращало. Наоборот — наполняло странной гордостью. Она отдала ему не только свое тело. Она отдала ему свою кровь. Свою боль. Свою душу. И он взял это. Взял, хотя и не просил. Гермиона медленно поднялась с кровати. Ее ноги дрожали, и она пошатнулась, когда ступила на холодный каменный пол. Каждый шаг отзывался тупой болью внизу живота, но она не обращала внимания. Она подошла к зеркалу, которое стояло в углу его комнаты, и посмотрела на свое отражение. На нее смотрела женщина. Не девочка, которую похитили из колыбели. Не ученица, которую учили убивать. Не оружие, которое точили для войны. Женщина, которая провела ночь с монстром. И которая хотела провести с ним еще одну. Она провела пальцами по синякам на бедрах, по ссадинам на запястьях, по укусам на плече. И улыбнулась. Она нашла свою одежду, разбросанную по полу, и медленно оделась. Каждое движение отзывалось болью, но она не обращала внимания. Гермиона вышла из его покоев, и коридор был пуст. Только тени скользили по стенам, и где-то далеко капала вода, отсчитывая секунды вечности. Гермиона пошла к себе, и ее шаги были тихими, но уверенными. Она знала, что это только начало. И что самое страшное еще впереди.