9. (Осколки тишины)

Глава 9. Осколки тишины Гермиона залезла под ледяную воду. Обычно она не выносила холодного душа, но сейчас казалось, что только так можно смыть с себя этот липкий, въедливый жар, который разливался по телу каждый раз, когда она вспоминала его лицо над собой. Вода стекала по спине, смешиваясь с потом и кровью. Она терла кожу мочалкой, пока та не покраснела, пытаясь стереть следы его пальцев, его губ, его присутствия. Но синяки не сходили. Они багровели на её бледной коже, как клеймо. Как доказательство того, что это было по-настоящему. Она вышла из ванной, закуталась в халат и села на край кровати. И заплакала. Не от боли — от того, что не понимала, что чувствует. От того, что внутри неё боролись два совершенно разных существа. Одна — та, которую он воспитал: сильная, холодная, неуязвимая. И вторая — та, которая проснулась сегодня утром: разбитая, испуганная, жаждущая услышать его голос, почувствовать его прикосновение. — Глупая, — прошептала она себе. — Ты же знала, чем это кончится. Но разве это конец? Или только начало? Она так и сидела на кровати, обняв себя, пока за окном серый рассвет не сменился тусклым, хмурым утром. Слёз больше не было. Только пустота. Где-то в коридоре раздались шаги. Медленные, тяжёлые. Гермиона напряглась, но дверь никто не открыл. Шаги прошли мимо. Он не пришёл. Она не знала, ждала ли его. Но сердце всё равно пропустило удар, когда тишина за дверью стала полной. Гермиона поднялась, надела свою обычную тренировочную одежду — чёрные штаны, тугой корсет, рубашку с длинными рукавами, чтобы скрыть синяки на запястьях. Волосы стянула в высокий хвост. В зеркало она больше не смотрела. Когда она вышла в коридор, замок казался вымершим. Обычно здесь всегда кто-то был — слуги сновали с подносами, вампиры перешёптывались в тени, Гарольд встречал её у дверей. Сегодня — никого. Только тени. Длинные, холодные, скользящие по стенам. Она прошла в тренировочный зал. Каменные стены, закопчённые факелы, запах металла и пота — всё это было таким родным, почти уютным. Но сегодня здесь чего-то не хватало. Того, кто обычно стоял напротив, сжимая клинок, и чьи серые глаза следили за каждым её движением. Его здесь не было. Гермиона подошла к стойке с оружием, провела пальцами по лезвию меча. Металл был холодным, но не настолько, как его кожа. Она помнила это прикосновение — каждый дюйм, каждую секунду. — Прекрати, — сказала она себе вслух. Голос в пустом зале прозвучал глухо, почти жалко. Она взяла меч, встала в стойку и начала отрабатывать удары. Раз — выпад. Два — блок. Три — уход в сторону. Каждое движение отдавалось болью в бёдрах, в плече, в том месте, где его клыки оставили две глубокие раны. Но она не останавливалась. Она хотела чувствовать эту боль — она напоминала ей, что она жива. Хотя после сегодняшней ночи Гермиона не была в этом уверена. Она атаковала воображаемого врага снова и снова. Меч со свистом рассекал воздух, её дыхание становилось тяжелее, мышцы горели. Она не использовала магию — только тело, только сталь. Ей нужно было устать настолько, чтобы мозг перестал думать. Но мысли всё равно возвращались. Его лицо над ней. Его шёпот: «Терпи, маленькая». Его холодные губы на её шее. И кровь — её кровь, которую он пил, как будто она была единственным, что могло утолить его голод. — А-а-а! — вырвалось у неё, когда она со всей силы всадила меч в деревянный манекен. Лезвие вошло в дерево на два дюйма и застряло. Гермиона выдохнула, упёрлась ладонями в рукоять и опустила голову. — Если ты продолжишь в таком темпе, от манекена ничего не останется. Голос был мягким, почти тёплым. Не его. Она резко обернулась. Гарольд стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Его лицо было спокойным, но в глазах — тех самых, что всегда смотрели на неё с какой-то странной грустью — читалось что-то новое. Беспокойство. — Гар, — выдохнула она, чувствуя, как напряжение в плечах чуть спадает. — Я не слышала, как ты вошёл. — Ты была слишком увлечена, — он кивнул на манекен. — Бедное дерево тебя не устраивает, или у вас личные счёты? Гермиона усмехнулась — горько, без радости. Она вытащила меч из треснувшего дерева и бросила его на стойку. — Просто тренируюсь. — С утра пораньше? — Гарольд отлепился от косяка и медленно вошёл в зал. — Ты обычно начинаешь позже. И не одна. — Сегодня решила иначе. Он не ответил. Подошёл к стене, снял со стойки два клинка, взвесил их в руках, покрутил. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми — но Гермиона знала, что за этой кажущейся расслабленностью скрывается острый, как лезвие, ум. Гарольд никогда ничего не делал просто так. — Драко не пришёл на тренировку сегодня, — сказал он, не глядя на неё. Это был не вопрос. — Я заметила, — ответила она ровно. — И ты не спрашиваешь, где он? — Он сам решит, когда вернуться. Он не нуждается в моих вопросах. Гарольд положил клинки обратно и медленно повернулся к ней. В его глазах вспыхнуло что-то — то ли сочувствие, то ли предостережение. — А ты нуждаешься? — тихо спросил он. Гермиона замерла. Её пальцы, лежащие на рукояти меча, слегка дрогнули. — Не понимаю, о чём ты. — Понимаешь, — Гарольд сделал шаг к ней, потом ещё один. Его голос стал тише, но от этого — тяжелее. — Я знаю тебя с тех пор, как ты была вот такой, — он опустил ладонь почти к полу. — Я видел, как ты училась ходить, как произнесла своё первое слово, как впервые призвала магию. Я знаю тебя, Гермиона. Лучше, чем ты думаешь. Она сглотнула. В горле пересохло. — Тогда ты знаешь, что я не буду с тобой это обсуждать. — А придётся. Она напряглась, но Гарольд не выглядел угрожающе. Он выглядел уставшим. Старым. Будто нёс на плечах груз, который был тяжелее любого оружия. — Он говорил со мной сегодня на рассвете, — сказал Гарольд, и Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. — Перед тем как уехать. — Что? — выдохнула она. — Драко. Он пришёл ко мне. Не знаю, зачем — может быть, чтобы предупредить. Может быть, чтобы... я не знаю. Чтобы кто-то знал. — Гарольд помолчал, собираясь с мыслями. — Он рассказал мне всё. О прошлой ночи. О том, что между вами произошло. О том, что он... — Гарольд запнулся, подбирая слово. — Что он не смог остановиться. Гермиона отвернулась. Смотрела в стену, потому что если бы она посмотрела на Гарольда, то разрыдалась бы. — И что ты ему сказал? — спросила она тихо. — Сказал, что он идиот, — Гарольд усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Сказал, что он перешёл черту, которую не стоило переходить. И что теперь последствия лягут на всех нас. — А он? — Он молчал. Просто смотрел в пол, как мальчишка, которого отчитывают за провинность. Потом сказал: «Присмотри за ней». И ушёл. — Ушёл? — она обернулась. В глазах горело золото — не яркое, а тревожное, почти болезненное. — Просто сказал «присмотри за ней» и ушёл? — Он взял лошадь и ускакал в сторону побережья. Я пытался его окликнуть — не обернулся. Гермиона сделала шаг назад. Потом ещё один. Её руки дрожали. — Он даже не попрощался со мной? — Он не умеет прощаться. — Гарольд покачал головой. — И не умеет быть рядом, когда... когда становится слишком реально. Слишком страшно. — Ему страшно? — она почти засмеялась — нервно, горько. — Ему, Драко Малфою, страшно? Он, который уничтожал целые деревни, который убивал не моргнув глазом, который... — голос сорвался. — Который прошлой ночью смотрел на меня так, будто я была единственным, что имело значение в этом проклятом мире... — Именно поэтому, — тихо сказал Гарольд. — Потому что ты стала для него слишком важной. А важность — это уязвимость. Уязвимость — это страх. А страх — это то, что он похоронил в себе сотню лет назад. Гермиона прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рвущийся наружу всхлип. — Он боится, что не сможет тебя защитить, — продолжил Гарольд. — Боится, что его враги узнают о его слабости. Боится, что... что ты станешь мишенью. И боится, что однажды ему придётся выбирать между тобой и всем, что он построил. — А что он построил? — прошептала она. — Царство из пепла и страха? Что в нём такого ценного, что он готов бросить меня ради этого? — Не бросать, девочка. Подумать. — Какая разница? — она отвернулась и подошла к окну. За толстым стеклом серело хмурое утро. Деревья качались на ветру, и листья срывались с веток, кружились в бесконечном танце. — Его нет. А я здесь. И я не знаю, вернётся ли он вообще. Гарольд подошёл к ней, встал за спиной. Не касался — просто был рядом. — Он вернётся, — сказал он твёрдо. — Я знаю его около ста лет. Он никогда не был... привязан. Ни к кому. Ни к чему. А к тебе — да. Это пугает его до чёртиков, но это не то, от чего можно просто уйти. — А если всё же уйдёт? — Тогда он дурак, каких свет не видывал. — Гарольд помолчал. — Но я в это не верю. Гермиона обернулась. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Сдерживалась. — Ты против, да? — спросила она. — Ты сказал ему, что это неправильно. Что ты против. Гарольд посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я против того, чтобы ты страдала, — сказал он наконец. — А то, что между вами происходит — это... это не то, что я могу одобрить или запретить. Это то, что уже случилось. И теперь мы все будем жить с последствиями. — Какими последствиями? — Ты знаешь, какими. — Он кивнул на её плечо, где под тканью рубашки скрывались следы укуса. — Он пил твою кровь. Ты — живая, он — мёртвый. Это не просто близость, Гермиона. Это связь. Магическая. Кровная. И никто не знает, что это значит на самом деле. — А если это ничего не значит? Если это просто... просто то, что было? — Ты сама в это веришь? Она промолчала. Потому что не верила. Она чувствовала это. Каждую секунду. Как что-то тёмное, холодное пульсирует в ней в унисон с чем-то далёким, едва уловимым. Как его присутствие — даже когда его нет рядом — остаётся под её кожей. Как его мысли иногда прорываются сквозь её сознание обрывками — не словами, а образами, чувствами. Боль. Страх. Отчаяние. Он был так же напуган, как и она. Просто не умел этого показывать. — Что мне делать, Гар? — спросила она тихо. — Ждать? Забыть? Уйти? — Ждать, — ответил он. — Но не сидеть сложа руки. Готовься. Тренируйся. Становись сильнее. Потому что когда он вернётся — а он вернётся, — мир вокруг вас изменится. И вам нужно быть готовыми к этому. — К чему именно? — Ко всему. — Гарольд посмотрел на неё, и в его глазах была такая серьёзность, что у неё перехватило дыхание. — Люсита уже шепчется с кланом. Монтана наблюдает. А враги только и ждут, когда мы ослабеем. Ваша связь — это не только ваше личное дело. Это оружие. Против вас. Или для вас. — Для нас? — переспросила она. — Если вы научитесь им пользоваться, — он чуть склонил голову. — Если нет — оно уничтожит вас обоих. Она смотрела на него, и внутри неё что-то щёлкало, вставало на место. Страх никуда не ушёл. Боль — тоже. Но появилось что-то ещё. Решимость. — Сколько его не будет? — спросила она. — Не знаю. Дня три. Может, неделю. — Неделю... — она кивнула, будто принимая вызов. — Хорошо. Тогда у меня есть неделя, чтобы стать сильнее. Гарольд почти улыбнулся. — Вот это моя девочка. Он протянул руку и сжал её плечо — осторожно, по-отечески. — Если я понадоблюсь — ты знаешь, где меня найти. — Знаю. Он вышел. Дверь закрылась с тихим, почти беззвучным щелчком. Гермиона осталась одна. Она подошла к стойке, взяла меч. Взмахнула. Ещё. Ещё. Каждое движение было точнее предыдущего. Каждый удар — злее. Он вернётся. Она сделает всё, чтобы он вернулся не к слабой, испуганной девчонке, а к той, кто сможет выдержать его тьму. И, может быть, однажды — осветить её. День первый Она проснулась и впервые за много лет не поняла, где находится. Потолок был знакомым — тёмный камень, на котором мерцали древние руны, нанесённые ещё до её рождения. Стены — те же. Кровать — та же. Запах — его подушка, его постель. Она проснулась в его покоях, но не помнила, чтобы засыпала там. Гермиона села на кровати, свесила ноги на холодный пол и уставилась в одну точку. В груди было пусто. Не больно — пусто. Будто кто-то выскреб всё, что там было, оставив только голые, кровоточащие стены. Он уехал. Гарольд сказал — на несколько дней. Может, на неделю. Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Она усмехнулась собственным мыслям. Считать — это единственное, что она сейчас могла. Считать минуты до его возвращения. Считать удары собственного сердца, которое билось ровно, слишком ровно, будто тоже ждало. Она не плакала. Слёзы кончились ещё вчера, когда она сидела на полу в ванной, прижимая к груди его рубашку, и рыдала так, что, казалось, лёгкие вот-вот разорвутся. Теперь осталась только пустота. Гермиона оделась медленно, механически. Чёрные штаны. Тяжёлые ботинки. Рубашка с длинными рукавами — следы на запястьях ещё не сошли, багровели на коже, как напоминание. Корсет затянула туже обычного — боль от сжатых рёбер отвлекала. Волосы стянула в высокий хвост. В зеркало не смотрела. Когда она вышла в коридор, замок встретил её тишиной. Не той мирной, утренней, а тяжёлой, давящей — будто все вокруг затаили дыхание, наблюдая за ней. Она прошла в тренировочный зал. Взяла меч. Взмахнула. И замерла. Напротив не было никого. Только пустое пространство, где обычно стоял он, сжимая клинок, и его серые глаза следили за каждым её движением. «Слишком медленно.» «Слишком предсказуемо.» «Думаешь, а нужно чувствовать.» Гермиона закрыла глаза, глубоко вдохнула и начала отрабатывать удары. Один. Два. Три. Каждое движение отдавалось болью в плече — там, где его клыки оставили две глубокие раны. Раны затянулись, но не зажили до конца. Кожа вокруг них была бледной, почти прозрачной, и если присмотреться, можно было увидеть тонкие тёмные нити, расходящиеся от укусов в стороны — будто что-то чужое пустило корни под её кожей. Она не показывала это Гарольду. Не показывала никому. Она била мечом по манекену снова и снова, пока дерево не начало трескаться. Потом бросила клинок и перешла на магию — золотистые вспышки вырывались из её рук, ослепляя, обжигая каменные стены. Она остановилась только когда упала от изнеможения, тяжело дыша, лёжа на холодном полу и глядя в потолок. Его нет. Его нет. Его нет. Эта мысль пульсировала в голове в такт сердцу. День третий Она перестала есть. Не потому, что не хотела — просто забывала. Желудок сводило голодом, но она не чувствовала этого. Всё, что она чувствовала — это холод, который расползался изнутри, и гнев, который рос с каждым часом. Гнев на него. За то, что уехал. Гнев на себя. За то, что ждёт. Гнев на всех них — на вампиров, которые шептались за её спиной, на Люситу, которая смотрела с приторной жалостью, на Монтану, который наблюдал, как хищник за добычей. День пятый Гарольд пришёл к ней в комнату. Не с завтраком — он давно перестал его приносить, потому что она не ела. Он пришёл просто так. — Ты выглядишь ужасно, — сказал он, садясь на стул у её кровати. Она сидела на подоконнике, поджав колени к груди, и смотрела в окно. За стеклом было серо — небо смешалось с землёй в однородной, безрадостной массе. — Спасибо, — ответила она без выражения. — Гермиона... — Гарольд помолчал, подбирая слова. — Ты не ешь. Ты не спишь. Ты тренируешься до тех пор, пока не падаешь. Это не здорово. — Я в порядке. — Ты врёшь. Она повернула к нему голову. Под глазами залегли тёмные круги, губы потрескались, лицо было бледным — бледнее обычного. — А что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила она. — Что я страдаю? Что я не могу думать ни о чём, кроме него? Что каждую ночь мне снятся его глаза, его руки, его голос? — она усмехнулась горько. — Ты это хочешь услышать? — Я хочу, чтобы ты перестала себя убивать, — сказал Гарольд тихо. — Он вернётся. — А если нет? — Вернётся. — Откуда ты знаешь? Гарольд посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Потому что я видел его лицо, когда он говорил о тебе. Он не сможет остаться в стороне. Ты — единственное, что заставило его почувствовать себя живым за последние сто лет. Гермиона отвернулась к окну. Её пальцы, сжимавшие колени, побелели. — Я ненавижу его, — прошептала она. — Нет, — сказал Гарольд. — Ты ненавидишь то, что он с тобой сделал. Но его самого... ты не ненавидишь. Она не ответила. Потому что он был прав. День седьмой Она сломала тренировочный манекен. Не просто расколола — разнесла в щепки. Дерево разлетелось по всему залу, и один из осколков поранил вампира, который случайно зашёл посмотреть, что за шум. Она даже не извинилась. Только посмотрела на него — и тот поспешил убраться прочь. Она стояла посреди зала, тяжело дыша, сжимая в руке обломок меча — лезвие не выдержало, сломалось у самой рукояти. Её волосы растрепались, выбились из хвоста, рубашка промокла от пота и прилипла к телу. Она была похожа на дикого зверя, загнанного в клетку. — Гермиона. Голос Гарольда прозвучал мягко, но она вздрогнула, будто от удара. — Что? — бросила она резко. — Иди в душ. Отдохни. Завтра будет новый день. — Я не устала. — Ты на грани, — он подошёл ближе, но не коснулся. — Ещё немного, и ты сорвёшься. А если ты сорвёшься, девочка, пострадают не только манекены. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она чувствовала это — как тьма внутри неё растёт, пульсирует, требует выхода. Не та тьма, которой он научил её управлять. Другая — дикая, неконтролируемая, голодная. Она бросила обломок меча на пол и вышла из зала, не оборачиваясь. Ночью она не спала. Сидела на подоконнике, смотрела на луну, которая висела над лесом, и считала минуты. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Он обещал вернуться. Он должен вернуться. Побережье Хайленд. Он убивал уже третью ночь подряд. Драко вышел из тени, и его жертва — пьяный матрос, забредший слишком далеко от портовых таверн — даже не успел вскрикнуть. Клыки вошли в горло быстро, почти аккуратно. Кровь хлынула на язык — тёплая, солёная, живая. Он пил и чувствовал... ничего. Никакого облегчения. Никакой радости. Только пустоту, которая разрасталась в груди с каждым глотком. Тело матроса рухнуло на землю, и Драко отступил, вытирая губы тыльной стороной ладони. Кровь осталась на коже — тёмная, почти чёрная в лунном свете. Он смотрел на неё и думал о другом. О её крови. Сладкой. Горячей. Обжигающей. Вкус врезался в память так глубоко, что никакая другая кровь не могла его перебить. Она была везде — в каждой глотке, в каждом запахе, в каждой тени, которая падала на землю. — Проклятие, — прошептал он в пустоту. Ветер не ответил. Драко отошёл от тела, скрылся в лесу. Он шёл быстро, не разбирая дороги — ноги сами несли его вперёд, подальше от замка, подальше от неё, подальше от всего, что напоминало о той ночи. Но она была везде. Он закрывал глаза — видел её лицо. Открывал — видел её тень. Он вдыхал запах сосен и моря, а чудилось — её волосы, её кожа, её дыхание. Он остановился на обрыве, глядя на море. Вода была чёрной, тяжёлой, и луна отражалась в ней бледным, больным пятном. — Что ты со мной сделала? — спросил он тихо. Она не слышала. Но вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Он убивал, чтобы забыть. Убивал, чтобы заглушить голод — не тот, что утоляется кровью. Другой — тот, что утоляется только ею. Но ничего не помогало. Она была под его кожей. В его мыслях. В каждой тени, которая следовала за ним. Он просидел на обрыве до рассвета, глядя, как тьма отступает перед серым, холодным светом. Солнца он не боялся — оно не могло его убить, только ослабить. Но сегодня ему хотелось, чтобы оно сожгло его дотла. Не сожгло. Он остался. И она осталась — в нём. Время не помогало. Он вернулся быстрее, чем планировал. Замок Ласомбров, пятый день отсутствия Драко — Он стал неуправляем. Люсита Арагонская стояла у окна в личных покоях Монтаны, и её голос был холоден, как лёд. Чёрное платье струилось по полу, когда она повернулась к главе клана. — Ты преувеличиваешь, — ответил Монтана, не поднимая головы от древнего фолианта, который листал. — Драко всегда был своенравным. Это не новость. — Это новость, потому что раньше у него не было слабых мест, — Люсита подошла ближе, её глаза блестели в полумраке. — А теперь есть. И она живёт в этом замке. Монтана закрыл книгу и медленно поднял голову. Его чёрные глаза впились в Люситу. — Ты говоришь о девочке. — Я говорю о Гермионе. О том, что Драко привязался к ней. О том, что он готов бросить всё — нас, клан, Шабаш — если ей будет угрожать опасность. — Ты не можешь этого знать. — А ты можешь? — Люсита усмехнулась, и в её усмешке было что-то змеиное. — Ты видел, как он смотрит на неё. Как отреагировал, когда кто-то посмел усомниться в её силе. Он уничтожил одного из своих же — за одно слово. — Тот заслужил, — спокойно ответил Монтана. — Может быть. — Люсита сделала паузу, собираясь с мыслями. — Но дело не в том, заслужил он или нет. Дело в том, что Драко теперь действует не по указу Шабаша, а по велению сердца. А сердце, как ты знаешь, у вампира — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Монтана встал и медленно подошёл к ней. Он был выше, и его тень накрыла Люситу, как чёрное крыло. — Чего ты хочешь, Люсита? — Я хочу защитить клан, — ответила она, не отводя взгляда. — Драко — наш лучший воин. Но он же — наша самая большая слабость. Если враги узнают о его привязанности... — Они уже знают, — перебил Монтана. — Вампиры шепчутся. Слухи расползаются. Вопрос не в том, узнают ли враги. Вопрос в том, что мы будем делать, когда это случится. Люсита склонила голову. — Я знаю один способ. Древний. Забытый. — Какой? — Ритуал Забвения. Монтана замер. Его лицо, всегда непроницаемое, на мгновение исказилось — тень эмоции, которую он тут же подавил. — Это запрещённая магия. И она требует крови дитя Кровавой луны и артефакта, которого у нас нет. — Артефакт можно найти, — голос Люситы стал тише, почти мурлыкающим. — Кровь — она у нас под носом. А три месяца до следующей Кровавой луны — достаточный срок, чтобы подготовиться. — Ты говоришь о том, чтобы выжечь из него чувства? — Я говорю о том, чтобы вернуть ему контроль, — поправила Люсита. — Он станет таким, как прежде. Холодным. Расчётливым. Неуязвимым. — И пустым, — добавил Монтана тихо. — Пустота — это цена за силу. Ты сам это знаешь. Монтана отошёл к окну, за которым сгущались сумерки. Он смотрел на лес, на дорогу, которая вела к замку, и молчал долго — так долго, что Люсита уже начала сомневаться, ответит ли он. — Что нужно для ритуала? — спросил он наконец. — Кровь девочки. Артефакт — Сердце Тьмы. И ночь Кровавой луны. — Сердце Тьмы... — Монтана покачал головой. — Его никто не видел столетиями. — Я знаю, где его искать, — Люсита улыбнулась — той улыбкой, от которой у нормального человека кровь стыла бы в жилах. — Дайте мне три месяца. Монтана повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но в глазах — в самой их глубине — что-то мерцало. Сомнение? Или согласие? — Никому ни слова, — сказал он. — Если он узнает... — Он не узнает, — перебила Люсита. — Я сама всё сделаю. Тихо. Без лишних глаз. — И девочка? — Девочка — всего лишь инструмент. Когда ритуал завершится, она станет не нужна. Монтана кивнул — один раз, коротко, будто отсекая что-то. — Действуй. Люсита поклонилась — почтительно, но в её глазах горел торжествующий огонь — и вышла, оставив Монтану одного. Он снова повернулся к окну. Луна только начинала подниматься над горизонтом — бледная, холодная, равнодушная. — Прости, старый друг, — прошептал он в пустоту. — Но клан важнее. Седьмой день отсутствия Драко. Глубокая ночь. Гермиона не спала. Она сидела на подоконнике в своих покоях, как и каждую ночь этой бесконечной недели. За окном было темно — луна спряталась за тучами, и только редкие звёзды мерцали на бархатном небе. Она смотрела на дорогу, которая вела к воротам замка. Пусто. Пусто. Пусто. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Она считала. Она помнила каждую минуту. И вдруг — она почувствовала. Не услышала шаги. Не уловила запах. Просто — внутри неё что-то щёлкнуло. Та тёмная, холодная нить, которая пульсировала под её кожей все эти дни, вдруг натянулась, загудела, будто струна, по которой ударили. Он вернулся. Сердце пропустило удар — не от радости. От облегчения. От того, что напряжение, которое держало её в тисках целую неделю, вдруг отпустило. А потом пришла ярость. Он вернулся. Через семь дней. Без письма. Без весточки. Без единого знака, что он жив. Она спрыгнула с подоконника, даже не заметив, как приземлилась. Босая. В тонкой рубашке, которая была на ней всё это время — она даже не переодевалась последние два дня. Волосы растрепаны, под глазами тёмные круги, губы искусанные в кровь. Она вылетела в коридор, даже не заперев дверь. Бежала по холодным каменным плитам, не чувствуя боли. Ноги сами несли её — к нему. К той тёмной нити, которая пульсировала в груди, ведя за собой. Она не думала. Не анализировала. Не спрашивала себя, правильно ли поступает. Она просто бежала. Коридоры мелькали мимо — тёмные, пустые, освещённые редкими факелами. Тени скользили по стенам, но она не обращала на них внимания. Она чувствовала его. Близко. Очень близко. Она вылетела на галерею, ведущую к его покоям, и остановилась. Дверь. Чёрная, тяжёлая, с резными рунами, которые мерцали тусклым серебром. За ней — он. Гермиона стояла, тяжело дыша, сжимая кулаки. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри всё кипело — злость, обида, облегчение, радость, ярость — всё смешалось в один горячий, пульсирующий ком. Она подняла руку, чтобы постучать — и замерла. Пальцы дрожали. Что ты скажешь? Что будешь кричать? Что бросишься на него с кулаками? Что обнимешь и никогда не отпустишь? Она не знала. Она знала только одно — она не может больше ждать. Ни секунды. Гермиона толкнула дверь. Та открылась без звука — будто ждала её. И она шагнула через порог. Дверь закрылась за её спиной с тихим, почти беззвучным щелчком. Гермиона стояла на пороге его покоев и чувствовала, как пыл, который нёс её по коридорам, вдруг начал угасать. Не исчез — просто отступил, уступив место чему-то другому. Тяжёлому, вязкому, пугающему. В комнате было темно. Луна не пробивалась сквозь плотные шторы — только редкие блики от догорающих свечей на стенах. Тени сгущались по углам, и в этой полутьме она разглядела его. Драко стоял у окна, спиной к ней. Чёрный плащ всё ещё был на нём — он не успел его снять. Волосы спутаны, плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Он даже не обернулся, когда она вошла. Будто знал, что она придёт. Или боялся посмотреть на неё. Тишина тянулась, густая, как смола. — Убирайся, — сказал он. Голос был глухим, чужим. Не тем, которым он шептал её имя. Холодным. Отстранённым. Гермиона вздрогнула, будто он ударил её. В груди вспыхнуло — не золото, не магия. Обида. Острая, как лезвие. Она не сдвинулась с места. Стояла у двери, сжимая в кулаках край рубашки, и смотрела на него. На его спину. На его руки, побелевшие от напряжения. На то, как его плечи едва заметно подрагивают. — Ты слышала меня? — его голос стал резче. — Убирайся, пока я не... — Я скучала, — сказала она. Тихо. Почти шёпотом. Не крик. Не упрёк. Не вопрос. Просто — правда. Он замер. Его плечи напряглись ещё сильнее, и она увидела, как его пальцы разжались, а потом снова сжались в кулаки. Он вздрогнул — едва заметно, но она заметила. Он ничего не сказал. Тогда она сделала шаг. Босиком по холодному камню. Потом ещё один. Её сердце билось где-то в горле, но она не останавливалась. Он не двигался. Не оборачивался. Ещё шаг. Она уже почти рядом — протяни руку, и коснёшься его плаща. И в этот миг — пустота. Он исчез. Резко, беззвучно — просто растворился в воздухе, как тень, которую поглотила тьма. Гермиона замерла, не понимая, что произошло. А потом — холодные пальцы сжали её запястье, дёрнули назад, и она прижалась спиной к его груди. Он стоял сзади. Материализовался из ниоткуда, как призрак. Она почувствовала его дыхание на своих волосах — холодное, прерывистое. Его рука сжимала её запястье так сильно, что кости, казалось, сейчас хрустнут. Другую он положил на её талию — не ласкал, не гладил. Просто держал, будто боялся, что она исчезнет. Он наклонился и вдохнул запах её волос. Глубоко, жадно, будто это был его первый вдох за всю жизнь. — Зачем ты пришла? — прошептал он ей в макушку. Голос дрожал. Она не ответила. Не могла. Его рука отпустила запястье и скользнула выше — к её плечу, к шее. Он убрал волосы с её шеи, откинув их набок. Его пальцы касались её кожи — ледяные, но почему-то обжигающие. Он приблизился к её горлу. Гермиона замерла. Сердце забилось чаще — так сильно, что она была уверена — он слышит это. Каждый удар. Каждый испуганный толчок крови по венам. Он ждал, что она испугается. Что отшатнётся. Что попросит остановиться. Она не сделала ни того, ни другого. Она наклонила голову в сторону, открывая ему доступ к шее. И прикрыла глаза. Полная покорность. Полное доверие. Она чувствовала его губы у своей кожи — холодные, сухие. Чувствовала, как он колеблется. Как его дыхание сбивается. Как его пальцы на её талии дрожат. Она ждала укуса. Ждала боли. Но вместо этого — он поцеловал её. Нежно. Почти невесомо. Его губы коснулись того места, где пульсировала кровь — мягко, осторожно, будто он целовал что-то хрупкое, бесценное. У неё перехватило дыхание. — Это ёбаный пиздец, — прошептал он ей в шею. И в следующую секунду тьма сомкнулась вокруг них. Они материализовались у окна. Гермиона не поняла, как это произошло — просто пол под её ногами исчез, а потом появился снова, и она стояла, прижатая к подоконнику. Холодный камень впивался в её бёдра, а сзади неё был он. Драко. Его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке. Он выглядел уставшим. Истощённым. Но его глаза — серые, холодные — горели таким огнём, что у неё перехватило дыхание. Он не дал ей опомниться. Его губы снова нашли её шею — теперь не нежно, а жадно, страстно. Он целовал кожу у неё под ухом, спускаясь ниже, к плечу. Его язык скользил по её коже, оставляя холодные мокрые следы, и она выгибалась под этими поцелуями, забывая, как дышать. — Драко... — прошептала она, и её голос сорвался. Он не ответил. Только сжал её талию сильнее, прижимая к себе. Его рука скользнула под её рубашку. Пальцы коснулись живота — холодные, но её кожа горела, и этот контраст заставлял её дрожать. Он гладил её живот медленно, круговыми движениями, и каждое прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри. Потом его рука опустилась ниже. Он нашёл её клитор через тонкую ткань нижнего белья и начал поглаживать — медленно, ритмично, дразняще. Гермиона вцепилась в подоконник пальцами, костяшки побелели от напряжения. Она опёрлась на камень, чувствуя, как ноги становятся ватными, как тело становится податливым, как каждое его движение заставляет её хотеть больше. — Такая чувствительная, — прошептал он ей в плечо. — Такая моя. Он убрал руку — она почти застонала от потери — и его пальцы скользнули под ткань белья, коснувшись её напрямую. Влажная. Горячая. Готовая. Один палец вошёл в неё медленно, осторожно. Гермиона замерла. Дискомфорт — не боль, но что-то близкое — заставил её напрячься. Он был холодным, чужим, и её тело не сразу приняло его. — Тшш, — прошептал он, целуя её в висок. — Расслабься. Я не сделаю тебе больно. Она кивнула, зажмурилась и попыталась расслабиться. Дышать. Чувствовать. Он добавил второй палец. Теперь дискомфорта было больше, но она не просила остановиться. Она хотела этого. Хотела его — всего, даже если это было странно и непривычно. Он начал двигать пальцами — медленно, ритмично, и каждое движение заставляло её забывать о дискомфорте. Тело привыкало, расслаблялось, и вскоре она уже сама двигалась ему навстречу, ловя ритм. Его большой палец нашёл её клитор и начал ласкать его в такт движениям. Гермиона выгнулась, из её горла вырвался тихий стон. Она чувствовала, как напряжение растёт внутри, как тело становится тяжёлым, как всё сжимается в тугой узел где-то внизу живота. — Не останавливайся, — прошептала она. — Пожалуйста... Он ускорился. Его пальцы двигались быстрее, глубже, и она уже не контролировала себя — её бёдра двигались ему навстречу, её пальцы вцепились в подоконник. Она была почти на пике. И он остановился. — Нет, — выдохнула она, открывая глаза. — Нет, пожалуйста, Драко... Он не ответил. Просто развернул её, усадил на холодный камень. Она оказалась лицом к нему, ноги обвили его бёдра, и она чувствовала его член через ткань штанов. Он прижался к ней вплотную. Одним движением он спустил свои штаны, потом приподнял её, помогая избавиться от белья, и на секунду замер, глядя на неё. В полумраке его глаза горели алым. — Смотри на меня, — сказал он. — Не закрывай глаза. Она кивнула. И он вошёл. Не так резко, как в первый раз — медленнее, осторожнее. Но всё равно это было... много. Его размер, его холод, его присутствие внутри неё — всё это было почти невыносимо. Она вцепилась в его плечи, её дыхание сбилось, и она прикусила губу, чтобы не закричать. Он замер, давая ей привыкнуть. — Всё хорошо? — спросил он, и в его голосе была такая нежность, что у неё защипало глаза. — Да, — выдохнула она. — Да, продолжай. Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждое движение было выверенным, аккуратным — он старался быть сдержанным, не причинить ей боль. Его пальцы гладили её спину, её бёдра, её грудь. Он целовал её лицо — лоб, щёки, уголки губ. Но сдержанность быстро ушла. Гермиона сама ускорила темп — её бёдра двигались ему навстречу, её руки тянули его за волосы, её губы искали его губы. Она хотела больше. Глубже. Быстрее. Он сорвался. Его движения стали резче, жёстче. Она чувствовала только то, как он заполняет её, как растягивает, как заставляет забыть обо всём на свете. Он вжимал её в камень, его пальцы сжимали её бёдра так сильно, что на коже оставались следы. Он дышал тяжело, прерывисто — странно для того, кому не нужен воздух. — Твою мать, — прошептал он, уткнувшись лицом в её шею. — Твою мать, Гермиона... Она не ответила. Она не могла говорить. Только стонать — тихо, отчаянно, когда он попадал в нужную точку, и всё внутри сжималось в тугой узел. Она чувствовала, как приближается пик. Как тело становится чужим, как мысли путаются, как мир сужается до его глаз, его рук, его дыхания. — Драко... — выдохнула она. — Я сейчас... Она кончила с криком — негромким, сорванным, и всё тело содрогнулось в судороге. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её магия вырывается наружу золотистыми вспышками, и это подтолкнуло его за грань. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её плечо, и её имя сорвалось с его губ — хриплое, отчаянное. Они замерли так на несколько секунд — тяжело дыша, переплетённые, живые. Потом он поднял её на руки — легко, будто она ничего не весила — и отнёс на кровать. Она упала на шёлк простыней, и он навис над ней — не давая опомниться, не давая прийти в себя. Его руки скользили по её телу, снимая рубашку, которую она так и не сняла. Ткань полетела на пол, и она лежала перед ним обнажённая — вся в синяках, следах от его пальцев, с багровыми кругами от клыков на плече. Он смотрел на неё долгим, жадным взглядом. — Ты моя, — сказал он. — Только моя. И снова вошёл в неё — теперь без боли, без дискомфорта. Легко. Плавно. Она была мокрой, раскрытой, готовой. Он двигался медленно, глубоко, и каждое движение отзывалось в ней волной удовольствия. Она обвила его ногами, притягивая ближе, и он уткнулся лицом в её грудь, целуя, лаская языком соски. Она запустила пальцы в его волосы, гладила, тянула, и он отвечал — рычал, кусал, лизал. Его руки сжимали её бёдра, её талию, её грудь — везде, где мог достать. Они двигались в унисон — быстро, страстно, неистово. Простыни сбились, подушки упали на пол, но им было всё равно. Он кончил первым — с глухим стоном, уткнувшись в её шею. Она последовала за ним, выгибаясь под ним, впиваясь ногтями в его спину. Они лежали так долго — переплетённые, мокрые, обессиленные. Он первым нарушил тишину. — Я скучал, — прошептал он ей в макушку. — Сильнее, чем ты можешь представить. Она не ответила. Только прижалась к нему крепче и закрыла глаза.