10. (Рассвет, который не наступил)

Глава 10. Рассвет, который не наступил В комнате не было часов — только свечи, которые догорали одна за другой, и луна, медленно плывущая по небосводу за плотными шторами. Но даже если бы часы были, Драко вряд ли обратил бы на них внимание. Он не мог насытиться. Вампиры не чувствуют усталости — их тела не знают изнеможения, мышцы не требуют отдыха, дыхание не сбивается. И этой ночью его тело словно решило наверстать всё, что он запрещал себе все эти семь дней. Он брал её снова и снова. Иногда — нежно, почти благоговейно. Его губы скользили по её коже, целовали каждый дюйм, каждую родинку, каждый шрам. Он шептал её имя — тихо, хрипло, будто молитву. Он входил в неё медленно, глубоко, и они двигались в унисон, как будто были одним существом, одним дыханием. Иногда — жадно, почти дико. Он переворачивал её на живот, вжимал в простыни, входил резко, глубоко, и она стонала в подушку, вцепляясь в ткань пальцами. Он кусал её плечи, её спину, оставляя следы — не глубокие, не до крови, а просто — метки. Доказательства того, что это было по-настоящему. А иногда — просто лежал внутри неё, не двигаясь, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как её тело отвечает на его присутствие. И в эти моменты он смотрел на неё — на её закрытые глаза, на приоткрытые губы, на растрёпанные волосы, разметавшиеся по подушке. — Ты такая красивая, когда спишь, — прошептал он один раз. Она не спала. Открыла глаза — золотистые, тёплые — и улыбнулась. — Я не сплю. — Тогда тем более. Он поцеловал её — долго, глубоко, и снова начал двигаться. Под утро — когда небо за окном начало сереть, а свечи догорели почти все — Гермиона почувствовала, что силы покидают её. Она была живой. Её тело требовало отдыха. Мышцы ныли, веки тяжелели, дыхание сбивалось даже в покое. Но она не жаловалась. Она отдавалась ему полностью — каждым вздохом, каждым прикосновением, каждым тихим стоном. Сейчас она лежала на нём, уткнувшись лицом в его грудь. Его кожа была холодной — всегда холодной, даже после стольких часов близости. Но сейчас этот холод не пугал её. Он был привычным. Родным. Её пальцы медленно вырисовывали круги на его груди — вверх по ключицам, вниз к животу, обратно. Простое, успокаивающее движение. Она чувствовала, как его рука лежит на её спине — тяжёлая, большая, чужая по температуре, но такая своя. Он гладил её. Медленно. От шеи до поясницы, от поясницы до шеи. Его пальцы путались в её спутанных волосах, и он не торопился их распутывать — ему нравилось ощущать их шёлк на своей коже. — Устала? — спросил он тихо. — Немного, — прошептала она в его грудь. — Спи. — Не хочу, — она подняла голову и посмотрела на него. — Я боюсь, что если засну — ты снова исчезнешь. Он посмотрел на неё долгим взглядом — в его серых глазах отражался тусклый свет утра, пробивающийся сквозь шторы. — Не исчезну, — сказал он. — Я здесь. — Обещаешь? Он помолчал секунду. Потом кивнул. — Обещаю. Она снова уткнулась лицом в его грудь, и он почувствовал, как её губы растянулись в улыбку на его коже. Они лежали так несколько минут — тихо, неподвижно. Только его рука продолжала гладить её спину, а её пальцы — вырисовывать круги на его груди. — Знаешь, — сказал он вдруг, — я не делал этого больше ста лет. — Чего? — спросила она сонно. — Не лежал вот так. С кем-то. Не чувствовал... этого. Она подняла голову и посмотрела на него. — Чего? — Спокойствия, — сказал он, и в его голосе было удивление. — Я забыл, каково это — просто лежать и не хотеть никуда бежать. Не охотиться. Не убивать. Просто... быть. Она протянула руку и коснулась его лица. Пальцами провела по скуле, по губам, по подбородку. — Ты заслуживаешь этого, — сказала она. — Не заслуживаю. — Я так не считаю. Он поймал её руку и поцеловал кончики пальцев — каждый по очереди. — Ты слишком добрая для этого мира, — прошептал он. — Я не добрая, — ответила она. — Я просто люблю тебя. Он замер. Его пальцы, державшие её руку, слегка дрогнули. Она не ждала ответа. Не требовала. Просто сказала — как есть. — Знаю, — сказал он наконец. — И это пугает меня больше, чем всё, что я встречал за свою жизнь. — Монстр боится любви? — Монстр боится её потерять. Она приподнялась и поцеловала его — мягко, нежно, обещая что-то, чего не могла обещать. — Не потеряешь, — прошептала она в его губы. — Я никуда не уйду. Он обнял её — крепко, почти болезненно — и уткнулся лицом в её волосы. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит, — сказал он. — Тогда покажи, — прошептала она. Он показал. Ещё раз. Медленно, нежно, почти печально. Как будто прощался с чем-то — или, наоборот, начинал что-то новое. Потом он отнёс её в ванную. Вода была тёплой. Гермиона почти спала у него на руках, когда он опустился с ней в большую каменную купель, выдолбленную прямо в скале. Она сидела верхом на нём — лицом к лицу. Вода доходила им до груди, тёплая, расслабляющая. Пар поднимался над поверхностью, запотевал зеркала на стенах, делал воздух влажным и тяжёлым. Он взял кусок мягкой ткани и начал мыть её. Медленно. Аккуратно. Его руки скользили по её плечам, по спине, по рукам. Он смывал пот, следы их близости, запёкшуюся кровь из ран на её плече. Она смотрела на него. Прямо в глаза. В её золотистых зрачках отражался тусклый свет свечей — единственный источник света в ванной. И в этом отражении она видела себя — растрёпанную, уставшую, счастливую. Она тонула в его глазах. Серых, холодных, с лёгким отливом стали. В них не было тепла — не могло быть. Но в них было что-то другое. Что-то, что она не умела назвать. Жажда? Тоска? Благоговение? — Ты смотришь на меня так, будто я — чудо, — прошептала она. — А ты и есть чудо, — ответил он. — Моё личное, необъяснимое, бесячее чудо. Она улыбнулась. Он наклонился и поцеловал её — не страстно, не жадно. Просто — коснулся губами её губ, задержался на секунду, отстранился. — Я люблю твою улыбку, — сказал он. — Она делает этот мир менее серым. Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Потому что она почувствовала. Его член, прижатый к её животу, начал твердеть. Снова. — Драко... — прошептала она. — Прости, — сказал он, и в его голосе не было сожаления. — Не могу себя контролировать, когда ты так смотришь на меня. Он приподнял её — легко, будто она ничего не весила — и опустил на себя. Она ахнула — от неожиданности, от ощущения наполненности, от того, как глубоко он вошёл в неё. — Сама, — прошептал он, сжимая её бёдра. — Сделай это сама. Она начала двигаться. Медленно. Неуверенно. Она никогда не была сверху — в прошлый раз он вёл сам. Но сейчас он просто лежал, глядя на неё, и его руки гладили её бёдра, помогая, направляя, но не контролируя. Вода плескалась вокруг них, тёплая, успокаивающая. Пар запотевал стены, и капли стекали по камню, как слёзы. Она двигалась быстрее. Нашла ритм — её бёдра поднимались и опускались, и каждое движение заставляло её стонать — тихо, сорванно. — Да, — прошептал он, сжимая её талию. — Вот так. Моя хорошая. Моя девочка. Она кончила первой — с криком, который отразился от каменных стен и вернулся к ней эхом. Её тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг него, и она упала на его грудь, тяжело дыша. Он кончил следом — уткнувшись лицом в её мокрые волосы, шепча её имя, как заклинание. Они сидели в воде, обнявшись, пока та не начала остывать. Потом он вынул её из купели, закутал её и отнёс в спальню. Она почти спала, когда он укладывал её в постель. Её глаза закрывались, дыхание становилось ровным, тело расслаблялось. Он поправил подушку, натянул одеяло — чёрное шёлковое, прохладное — и укутал её так, чтобы ей было тепло. Она уже проваливалась в сон, когда почувствовала его губы на своём виске. — Спи, — прошептал он. — Я рядом. Она хотела ответить — сказать что-то важное, что вертелось на языке — но сон унёс её раньше, чем она успела открыть рот. Драко стоял у кровати, глядя на её спящее лицо. Растрёпанные волосы разметались по подушке. Ресницы — длинные, тёмные — подрагивали во сне. Губы были приоткрыты, и из её горла вырывалось тихое, ровное дыхание. Она была прекрасна. Он наклонился, поправил одеяло — она уже скинула его во сне — и коснулся её щеки тыльной стороной ладони. — Моя, — прошептал он. Она не ответила. Он выпрямился, надел чёрные штаны, накинул рубашку — не застегнул, оставил нараспашку. Потом подошёл к двери, оглянулся. Она спала, свернувшись калачиком на его кровати, и в сером утреннем свете, пробивающемся сквозь шторы, она выглядела почти нереальной. Он вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. В замке было тихо. Только тени скользили по стенам — длинные, холодные, равнодушные. Драко стоял в полумраке и смотрел на свои руки. На них ещё оставался её запах. Её тепло. Он сжал кулаки. — Что же ты со мной делаешь? — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. Он развернулся и пошёл по коридору — туда, где его ждали. Туда, где его ненавидели. Туда, где плелись интриги и ковались заговоры. Но в груди — там, где у живых бьётся сердце — у него было только одно. Тишина. И её образ. Он нашёл Гарольда в дальней заброшенной части замка. Там, где коридоры не освещались факелами, где камни покрылись мхом, а воздух пах сыростью и древностью. Вампиры редко сюда заходили — слишком далеко от тронного зала, слишком близко к старым подземельям, где когда-то пытали пленных. Гарольд стоял у пробитого окна, глядя на серое утро. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Он не обернулся, когда Драко вошёл — просто услышал шаги и понял, кто это. — Ждал тебя, — сказал Гарольд, не оборачиваясь. — Значит, вернулся. — Как видишь, — ответил Драко, останавливаясь в нескольких шагах. — И сразу к ней? — Не твоё дело. Гарольд усмехнулся — горько, без радости. Наконец повернулся. Его лицо было уставшим — не физически, вампиры не знают такой усталости. Другая усталость. Глубокая, въевшаяся в кости. — Моё, — сказал он. — Ты сам сделал это моим делом, когда пришёл ко мне перед отъездом. Ты сам попросил присмотреть за ней. А теперь я смотрю и вижу, что она едва жива от твоего отсутствия. Драко дёрнулся, будто от удара. — Она в порядке. — В порядке? — Гарольд шагнул к нему, и в его глазах вспыхнул гнев. — Она не ела четыре дня. Она сломала манекен в щепки. Она угрожала Люсите. Ты называешь это «в порядке»? Драко молчал. Его челюсть была сжата, руки дрожали — едва заметно. — Я знаю, — сказал он наконец. — Я знаю, что сделал ей больно. Но я не мог... — Не мог остаться? — перебил Гарольд. — Или не мог справиться с тем, что чувствуешь? — И то, и другое. Гарольд отвернулся, прошёлся по комнате — его шаги гулко отдавались от каменных стен. Он остановился у окна, провёл рукой по подоконнику, стирая вековую пыль. — Ты влюбился, Драко. Впервые за сотни лет. Это страшно. Я понимаю. Но убегать — не выход. — Я не убегал. — А что ты делал тогда все эти дни? Сидел на скалах и смотрел на море? Убивал матросов в порту? — Гарольд повернулся, и его взгляд был острым, как лезвие. — Я знаю, где ты был. Я чувствовал твою тьму. Она была... рассеянной. Злой. Ты убивал не потому, что был голоден. Ты убивал, чтобы заглушить боль. Драко промолчал. Не мог возразить — потому что всё было правдой. — Что ты хочешь от меня услышать, Гар? — спросил он тихо. — Что я слаб? Что она — моя слабость? Я знаю это. Но я ничего не могу с этим сделать. — Никто не просит тебя что то делать с этим, — Гарольд подошёл ближе, и его голос стал тише, почти неслышным. — Я прошу тебя быть рядом с ней. Не убегать. Не оставлять. Потому что если ты сделаешь это снова — она не выдержит. Она сломается. — Она сильная. — Она — живая, — сказал Гарольд. — А живые ломаются. Ты забыл, каково это? Быть человеком? Чувствовать так остро, что каждое прикосновение оставляет шрам? Драко сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я помню, — сказал он. — Я помню, каково это — бояться. Помню, каково это — терять. Помню, как моё сердце остановилось в ту ночь, и я понял, что никогда больше не почувствую ничего живого. А потом появилась она, и всё пошло к чёрту. Гарольд долго смотрел на него — изучающе, внимательно. Потом кивнул, будто принял какое-то решение. — Ладно. Хватит о чувствах. — Он отошёл к стене, прислонился плечом к холодному камню. — Нам нужно поговорить о другом. — О чём? — О Люсите. Драко напрягся. Его лицо стало непроницаемым — маска, которую он носил столетиями. — Что с ней? — Я не доверяю ей, — сказал Гарольд. — И уже очень давно. — Это не новость. Ей никто не доверяет. — Нет, ты не понимаешь, — Гарольд покачал головой. — Я не просто не доверяю. Я думаю, она что-то замышляет. Что-то против тебя. Драко шагнул ближе, его серые глаза сузились. — Ты что то знаешь? — Пока нет. Но я наблюдаю за ней. Она слишком часто пропадает. Слишком много шепчется с Монтаной.  — Я не думаю, что Монтана замышляет что то против меня. Я слишком ценный для него. — Монтана видит, что ты неуправляем. Они понимаю, что ты пойдешь против Шабаша и Клана, если ей что то будет угрожать. Они этого просто так не оставят.  Драко замер. — Пусть только попробуют с ней что то сделать. Я сотру их в пепел и уничтожу каждого. — Вот об этом я и говорю.  Драко отошёл к окну, встал рядом с Гарольдом. Они смотрели на серое небо, на деревья, качающиеся на ветру, на дорогу, которая вела к воротам замка. — Монтана слеп, когда дело касается власти, — сказал Гарольд. — Он видит только то, что хочет видеть. А Люсита умеет показывать нужную картинку. — Что ты предлагаешь? Гарольд повернулся к нему. Его лицо было серьёзным, почти суровым. — Нужно уводить Гермиону из замка. Что то придумать, что бы спасти её. Она не заслуживает того, что бы стать пешкой в этой войне. Драко дёрнулся, будто его ударили. — Что? — Ты слышал. Гермиону нужно уводить. Чем дальше — тем лучше. Пока Люсита не сделала то, что задумала. — Нет, — Драко покачал головой. — Нет. Это невозможно. — Почему? — Потому что она — оружие. Ты сам знаешь. Монтана не отпустит её. Она нужна клану для войны с люпинами. Если я попытаюсь её вывезти — это будет предательство. — А если не вывезешь — её убьют, — сказал Гарольд тихо. — Или хуже. Используют. Люсита не остановится. Ты знаешь её. Драко провёл рукой по лицу — жест усталости, который он редко себе позволял. — Я знаю, — сказал он глухо. — Но если я увезу её... куда? Где мы будем в безопасности? Люпины ищут её. Клан будет искать. Мы не сможем прятаться вечно. — Сможем. Хотя бы на время. Пока я не выясню, что задумала Люсита. Пока не найду способ её остановить. — А если не найдёшь? Гарольд посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда будем думать дальше. Драко молчал. Его пальцы сжимали подоконник, и камень под ними начал трескаться — мелкая сеть паутины разбегалась в стороны. — Мне больно, Гар, — сказал он вдруг. — Понимаешь? Мне, вампиру, которому уже сто лет ничего не должно быть больно. А сейчас... — он коснулся рукой груди. — Здесь. Всё время. И когда я с ней — тоже. Но по-другому. Как будто что-то живое пытается пробиться наружу. — Это называется чувства, Драко. Давно забытое чувство. То, что ты пытаешься забыть. — Я не хочу их забывать, — сказал он тихо. — Я хочу рассказать ей всё. Гарольд замер. Его лицо побледнело — ещё больше, чем обычно. — О чём? — О пророчестве. О том, кто она на самом деле. О том, что я... — Драко запнулся, сглотнул. — Что я должен был её убить. В ту ночь. В деревне. Мне приказали. А я не смог. — Ты не должен ей этого говорить, — сказал Гарольд резко. — Почему? — Потому что это убьёт её. Не физически — духовно. Она считает тебя спасителем. Единственным, кто был добр к ней. Если ты расскажешь правду... она не простит. Или простит, но сломается. Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы она знала правду, — сказал Драко, и в его голосе была боль. — Она заслуживает знать. — Заслуживает? — Гарольд шагнул к нему, схватил за плечо — жесткий, почти грубый. — А что ты заслуживаешь? Ты думаешь только о себе? О том, чтобы облегчить свою совесть? Расскажешь ей — и что дальше? Она возненавидит тебя. Уйдёт. И тогда её схватят люпины или Люсита. Ты этого хочешь? Драко молчал. — Я не хочу, — сказал он наконец. — Тогда молчи, — Гарольд отпустил его плечо, отступил на шаг. — Молчи и защищай её. Это единственное, что ты можешь сейчас сделать. — А если правда всё равно выйдет наружу? — Тогда будем решать по ситуации. Но сейчас — нет. Сейчас ты будешь держать язык за зубами. Драко закрыл глаза. Его лицо было напряжённым, болезненным — будто каждое слово Гарольда врезалось в него, как нож. — С каждым днем мне все тяжелее становиться скрывать от неё правду, — сказал он тихо. — Я говорил, что это заходит слишком далеко, — ответил Гарольд.  Драко открыл глаза. В них не было слёз — вампиры не плачут. Но было что-то другое. Тоска. Безысходность. — Хорошо, — сказал он. — Я не скажу. Пока. — Этого достаточно, — Гарольд кивнул. — А теперь иди к ней. Она скоро проснётся. И не оставляй её больше. Ни на день. Ни на час. Понял? — Понял. Драко развернулся и направился к выходу. Но на пороге остановился, не оборачиваясь. — Гар. — Что? — Спасибо, что присмотрел за ней, — сказал он тихо. — Иди уже. Драко вышел. Гарольд остался один в полумраке заброшенной комнаты. Он смотрел на дверь, за которой исчез его друг, и чувствовал, как тяжесть на его плечах становится всё больше. Сознание возвращалось медленно, тяжелыми толчками, как кровь из раны. Гермиона открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Потолок был чужим — темный камень, на котором мерцали руны. Не её потолок. Не её комната. А потом всё вернулось. Она резко села на кровати — и замерла от резкой боли во всём теле. Мышцы ныли, тянули, жаловались на каждое движение. Между ног пульсировала глухая, ноющая боль. Плечо саднило там, где его клыки оставили следы. Но не это было главным. Её сердце бешено колотилось, пока она оглядывала комнату. Где он? Ушёл? Снова? Опять исчез без слова, без объяснений, оставив её одну? Страх холодной волной поднялся в груди. Она уже открыла рот, чтобы позвать его — или закричать, сама не зная что — как вдруг заметила. В дальнем углу комнаты, в глубоком кресле из чёрного дерева, сидел он. Драко. Он не спал — вампиры не спят. Он просто сидел, откинувшись на спинку, сложив руки на подлокотниках, и смотрел на неё. Его серые глаза были прикованы к её лицу — пристально, неотрывно, будто он боялся, что если моргнёт, она исчезнет. — Ты здесь, — выдохнула она, и голос её сорвался. — А где я должен быть? — ответил он спокойно. Гермиона не стала отвечать. Она улыбнулась — широко, радостно, с облегчением, которое разлилось по всему телу, смывая остатки страха. Она была счастлива. Просто от того, что он здесь. Рядом. Но его лицо оставалось неподвижным. В глазах не было тепла — только холодный, изучающий взгляд. Он не улыбнулся в ответ. — Ты спала почти до вечера, — сказал он. — Что? — она повернула голову к окну. Сквозь плотные шторы пробивался тусклый, серый свет. Не утренний — вечерний. — Я проспала весь день? — Весь день, — подтвердил он, и в его голосе послышалось что-то... недовольное. — Твоё тело нуждалось в отдыхе. Ты довела себя до изнеможения. Она опустила глаза. В груди кольнула вина. — Я... я тренировалась. — Я знаю, — он подался вперёд, и его пальцы сжали подлокотники кресла. — Гарольд рассказал. Ты не ела. Ты не спала. Ты угрожала Люсите. — Она меня спровоцировала, — тихо сказала Гермиона. — Мне всё равно, кто тебя спровоцировал, — его голос стал резче. — Ты не должна была доводить себя до такого состояния. Это моя вина — я уехал. Но больше этого не повторится. Она подняла глаза. В его взгляде было что-то — не злость, нет. Беспокойство. Тревога. Он боялся за неё. — Я скучала, — сказала она просто. Это было не оправдание. Это была правда. Он замер. Его лицо дрогнуло — едва заметно, но она увидела. Увидела, как его глаза потеплели, как напряжение в плечах спало. А в следующую секунду он исчез. Она не успела испугаться — он материализовался рядом с кроватью, навис над ней, схватил её лицо в ладони и поцеловал. Не нежно. Не жадно. А так, как будто хотел сказать всё, что не мог выразить словами. Его губы давили на её губы, его пальцы вжимались в её щёки, его дыхание — холодное, прерывистое — смешивалось с её тёплым. Она ответила — бездумно, отчаянно. Её руки обвили его шею, притягивая ближе, её пальцы запутались в его волосах. Она целовала его так, будто он мог исчезнуть в любую секунду. Будто это был последний раз. Он отстранился первым. Их лбы соприкоснулись. Они дышали одним дыханием — её тёплым, его холодным. — Больше никогда не доводи себя так, — прошептал он. — Слышишь? Никогда. — Слышу, — ответила она. Он ещё раз поцеловал её — коротко, в уголок губ — и выпрямился. — Ты голодна, — сказал он, возвращаясь к своему обычному тону — спокойному, командному. — Я прикажу слугам принести еду. Гермиона смотрела на Драко, и в её глазах было что-то похожее на благоговение. Он заботился о ней. Даже сейчас, когда говорил резко, когда хмурился — он заботился. — Драко, — позвала она. — Что? — Ты сказал, что больше не уйдёшь? Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Она кивнула, и улыбка снова вернулась на её лицо — тихая, уставшая, но счастливая. Он сел на край кровати, взял её руку и поднёс к своим губам. Поцеловал костяшки пальцев — каждый по очереди. — Ты будешь жить здесь, — сказал он, не глядя на неё. — В моих покоях. С сегодняшнего дня. Она замерла. — Что? — Ты слышала. Твоя комната пустует. Я распоряжусь, чтобы твои вещи перенесли сюда. — Но... — она запнулась. — Что скажут другие? — Мне плевать, что скажут другие, — он поднял на неё глаза, и в них горел холодный огонь. — Ты будешь рядом со мной. Под моей защитой. Это не обсуждается. Она хотела возразить — но не стала. Потому что, если честно, она этого хотела. Хотела просыпаться рядом с ним, засыпать в его объятиях, чувствовать его холодную кожу на своей горячей. — Хорошо, — сказала она. Он кивнул — один раз, коротко — и встал. — Еда скоро будет. Одевайся. Он отошёл к окну, давая ей приватность. Она спустила ноги с кровати — и поморщилась от боли. Всё тело ныло, мышцы жаловались на каждое движение. — Больно? — спросил он, не оборачиваясь. — Немного, — призналась она. — Пройдёт, — сказал он. — Твоё тело привыкнет. Она не уточнила — к чему именно. К тренировкам? Или к нему? Слухи расползались быстро — быстрее, чем пламя по сухой траве. О том, что Драко переселил девочку в свои покои, узнали все. О том, что он не выходит оттуда часами, шептались в каждом углу. О том, что он смотрит на неё так, как не смотрел ни на кого за последние сто лет — это видели все, кто хоть раз пересекался с ними в коридорах. Гермиона больше не пряталась. Она ходила по замку с гордо поднятой головой, и её золотистые глаза не опускались перед чужими взглядами. Она была его. И все знали это. Вампиры реагировали по-разному. Некоторые отворачивались, делая вид, что ничего не замечают. Другие шептались — злобно, завистливо. Третьи — очень немногие — одобрительно кивали, признавая её силу. Но Люсита... Люсита Арагонская смотрела на них так, будто видела приговор. Это случилось в обеденном зале. Гермиона сидела за длинным столом рядом с Драко — настолько близко, что их плечи почти касались. Она ела суп — горячий, наваристый, который слуги приносили по его приказу. Он не ел — вампиры не нуждались в пище — но сидел рядом, положив руку на спинку её стула, и наблюдал. Люсита вошла не одна — с ней была свита из трёх вампиров, её приближённых. Она скользнула к столу, села напротив, и её холодные глаза впились в Гермиону. — Какая идиллия, — сказала она, и в её голосе была приторная сладость. — Трогательно. Почти по-человечески. Гермиона подняла глаза, но Драко опередил её. — У тебя есть дело, Люсита? — спросил он, даже не взглянув на неё. — Просто наблюдаю, — она улыбнулась — той улыбкой, от которой хотелось вытереть лицо. — Твоя воспитанница... прости, твоя... кто она теперь тебе? — Это не твоё дело, — ответил он. — О, но моё, — Люсита наклонилась вперёд, и её голос стал тише. — Ты — лидер, Драко. Твои... привязанности влияют на всех нас. Драко медленно повернул голову. Его серые глаза встретились с её ледяными. — Мои привязанности, — сказал он, — не твоя забота. Занимайся своими делами, Люсита. И не лезь в мои. Люсита откинулась на спинку стула, но её взгляд не отрывался от него. — Я просто надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, — сказала она. Она встала и вышла, не дожидаясь ответа. Гермиона смотрела ей вслед, сжимая ложку так сильно, что костяшки побелели. — Она меня ненавидит, — тихо сказала она. — Она ненавидит всех, — ответил Драко. — Не принимай на свой счёт. Но в его глазах было что-то — беспокойство. Он знал, что Люсита не отступит.