14.5 (Тишина перед бурей)

Глава 14.5. Тишина перед бурей Северные острова Шотландии. Магическая коммуна. Две недели после ритуала. Она научилась не считать дни. Это было слишком больно — просыпаться каждое утро и понимать, что прошло ещё двадцать четыре часа, а он всё ещё там. В замке. Пустой. С чёрными глазами, которые смотрят сквозь неё, даже когда её нет рядом. Гермиона сидела на каменном полу в самом глубоком подвале коммуны, скрестив ноги, и смотрела на свои руки. На бледной коже, освещённой тусклым светом единственной свечи, пульсировали золотистые нити. Её магия. Она всегда была здесь — под кожей, в крови, в каждом вдохе. Но теперь она была другой. Гермиона подняла руку, сосредоточилась. Золотой свет вырвался из ладони — яркий, ослепительный. Она сжала кулак, и свет погас. Потом снова разжала — вспышка. Сжала — тьма. Она повторяла это снова и снова, как мантру, как заклинание, которое должно было вернуть ей контроль над тем, что когда-то было её второй натурой. Но контроль не возвращался. Вместо этого, в золотых вспышках стали появляться чёрные прожилки. Сначала тонкие, почти незаметные — как трещины на древней фреске. Потом толще, глубже, злее. Они пульсировали в такт её сердцу, и каждый раз, когда они появлялись, Гермиона чувствовала странное, незнакомое тепло. Не то, которое дарит жизнь. То, которое забирает. — Ты опять здесь, — раздался голос Гарольда от двери. Она не обернулась. — Где ещё мне быть? Он вошёл в подвал, бесшумный, как всегда, и сел напротив неё. Его лицо было бледным — бледнее обычного — а под глазами залегли тёмные круги, он выглядел уставшим. Усталым от всего — от бегства, от страха, от бесконечного ожидания. — Ты тренируешься уже пять часов, — сказал он. — Без перерыва. Без воды. Без еды. — Я не голодна. — Ты не голодна уже три дня. Это начинает меня пугать. Гермиона наконец повернулась к нему. В её глазах горело золото — не яркое, как раньше, а тусклое, почти болезненное. Но в глубине, там, где зрачки встречались с радужкой, мерцали чёрные искры. — Моя магия изменилась, Гарольд, — сказала она. — Я не могу это контролировать. Раньше она была чистой. Золотой. Тёплой. А теперь… — она подняла руку, и из ладони вырвалась вспышка — золотая, но с чёрными прожилками. — Теперь в ней есть что-то ещё. Гарольд смотрел на её руку, и в его глазах было что-то, похожее на страх. Не за себя — за неё. — Это тьма Драко, — сказал он тихо. — Она смешалась с твоей магией. Во время ритуала. Когда он пил твою кровь. Когда вы были… близки. Это осталось в тебе. — Но как? Я же не вампир. — Ты — слишком уникальна в своей природе, — сказал Гарольд. — Твоя магия — это не просто магия. Это сама жизнь. И она впитывает всё, с чем соприкасается. Тьму — тоже. Гермиона опустила руку. Свет погас, и подвал снова погрузился в полумрак. — Я чувствую его, — сказала она. — Не постоянно. Но иногда… когда тихо. Когда я закрываю глаза. Я чувствую пульс. Не свой — его. Он слабый, едва уловимый. Но он есть. — Связь не оборвалась, — кивнул Гарольд. — Она истончилась. Но не исчезла. — Как это возможно? Люсита сказала, что ритуал уничтожил его душу. Что он пуст. — Люсита многого не знает, — голос Гарольда стал жёстче. — Она древний вампир, но не всеведуща. Есть вещи, которые древнее любой магии. Связь между двумя существами, которые прошли через кровь, боль и… — он запнулся, — и любовь, не так просто разорвать. Гермиона опустила голову. Волосы упали на лицо, скрывая глаза. — Что, если он никогда не вернётся? — прошептала она. — Что, если я навсегда останусь с этим… с этим отголоском? Буду чувствовать его пустоту, но не смогу ничего изменить? Гарольд молчал долго. Потом подвинулся ближе и положил руку ей на плечо. — Тогда мы найдём способ, — сказал он. — Мы уже нашли ритуал. Найдём и способ его провести. — А если не найдём? — Найдём. Я не позволю тебе сдаться. Она подняла голову. В её глазах блестели слёзы — не от слабости, от отчаяния. — Почему ты так заботишься обо мне? — спросила она. — Ты мог бы бросить меня. Уйти. Спрятаться где-нибудь, где Люсита тебя не найдёт. Но ты остаёшься. Почему? Гарольд посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом — тёплым настолько, насколько вампир вообще может быть тёплым. — Потому что ты стала мне родной, — сказал он. — Не по крови. По духу. Я видел, как ты росла. Как училась ходить, говорить, убивать. Я видел, как ты плакала по ночам, когда думала, что никто не слышит. И я видел, как ты улыбалась, когда Драко впервые похвалил тебя. Ты — не оружие, Гермиона. Ты — человек. И я не позволю никому, даже тебе самой, убедить меня в обратном. Она не выдержала. Слёзы хлынули из глаз, и она уткнулась лицом в его плечо. Он обнял её — осторожно, почти по-отечески — и гладил по волосам, пока она рыдала. — Всё будет хорошо, — шептал он. — Я обещаю. Она не верила. Но ей было легче от того, что кто-то рядом. Коммуна. Дни и ночи. Время в подземельях коммуны тянулось иначе, чем наверху. Здесь не было ни дня, ни ночи — только вечный полумрак, запах сырости и древних книг, и редкие свечи, которые Гарольд зажигал, чтобы Гермиона могла читать. Она читала всё, что находила. Фолианты на латыни, на древнеанглийском, на старонорвежском — языках, которые она выучила за годы жизни в замке. Она искала любой намёк на ритуал Забвения, на обратную магию, на способы вернуть душу в пустое тело. Гарольд помогал ей. Он приносил книги из дальних углов подземелий — те, что не открывали столетиями. Он переводил сложные пассажи, объяснял древние символы, спорил о трактовках. Но пока они находили только отрывки. Обрывки знаний, которые складывались в мозаику, но не давали целой картины. — Здесь говорится, что ритуал Забвения был создан в третьем веке, — сказал Гарольд однажды, водя пальцем по пожелтевшей странице. — Группой вампиров, которые хотели избавиться от… чувств. — От чувств? — переспросила Гермиона. — Зачем? — Затем, что чувства делают нас слабыми, — усмехнулся Гарольд. — Или они так думали. Они хотели создать армию идеальных солдат — тех, кто не знает страха, не колеблется, не сомневается. Просто убивает. — И что с ними стало? — Они уничтожили друг друга, — сказал Гарольд. — Без чувств не осталось ничего — ни лояльности, ни даже инстинкта самосохранения. Они просто убивали, пока не остался один. А он сошёл с ума от одиночества. Гермиона сжала кулаки. — Значит, Драко тоже… если его не вернуть, он просто будет убивать, пока не погибнет? — Или пока кто-то не остановит его, — кивнул Гарольд. — Люсита думает, что сможет контролировать его. Но рано или поздно он выйдет из-под контроля. И тогда… — Тогда она уничтожит его, — закончила Гермиона. — Или он — её. Они замолчали. В подвале было тихо — только свечи потрескивали, и где-то далеко капала вода. — Мы должны вернуть его, — сказала Гермиона. — До того, как это случится. — Мы должны найти способ, — поправил Гарольд. — А для этого нужно время. — А если времени нет? Гарольд не ответил. Потому что не знал, что сказать. Тренировки. Каждый день Гермиона поднималась на поверхность, в туманные поля вокруг коммуны, и тренировалась. Гарольд был её наставником — как когда-то Драко, но мягче, терпеливее. Он учил её контролировать магию — ту, что изменилась, стала непредсказуемой, опасной. — Не дави на неё, — говорил он, когда очередная золотисто-чёрная вспышка едва не подожгла куст вереска. — Ты не укрощаешь дикого зверя. Ты становишься им. — Это не помогает, — стиснула зубы Гермиона, вытирая пот со лба. — Это единственный способ, — сказал Гарольд. — Твоя магия — это часть тебя. Не враг, которого нужно победить. Не оружие, которое нужно наточить. Это ты. Просто… другая. Она попробовала снова. Закрыла глаза, глубоко вдохнула. Ветер доносил запах моря и торфяников. Где-то далеко кричали чайки. А внутри, под рёбрами, пульсировала магия — горячая, живая, нетерпеливая. Она не стала сжимать её в кулак. Не стала подавлять. Она просто… открылась. Позволила течь. Золотой свет вырвался из её рук — но не вспышкой, а ровным, спокойным потоком. Чёрные прожилки никуда не делись, но они не боролись со светом. Они переплетались с ним, танцевали, становились единым целым. Гермиона открыла глаза. Перед ней, в воздухе, парил шар — золотисто-чёрный, пульсирующий, как сердце. — Я сделала это, — прошептала она. — Сделала, — кивнул Гарольд. — Теперь повтори. Она повторяла снова и снова. Сотни раз. Тысячи. Пока мышцы не начали ныть, а голова — кружиться. К вечеру она могла создать шар, удержать его минуту, другую, третью. Потом направить в цель — камень, дерево, старый пень. Шар взрывался золотисто-чёрным огнём, оставляя после себя выжженную землю. — Сильно, — сказал Гарольд. — Очень сильно. — Недостаточно, — ответила она. — Люсита сильнее. — Люсита стара. И самоуверенна. Ты — молода. И зла. Это даёт тебе преимущество. Гермиона посмотрела на свои руки. На бледной коже, освещённой закатным солнцем, всё ещё мерцали золотистые нити. — Я не хочу быть злой, — сказала она тихо. — Тогда будь справедливой, — ответил Гарольд. — Иногда это одно и то же. Ночью, когда коммуна затихала и даже Гарольд уходил в свои мысли, Гермиона лежала на койке и закрывала глаза. Она искала его. Ту самую нить — тонкую, почти невидимую, которая соединяла её с Драко. Она пульсировала — слабо, едва уловимо — но она была. Гермиона сосредоточилась на этом пульсе. Представила его как тропу в тёмном лесу — узкую, заросшую, но всё ещё различимую. — Драко, — прошептала она. — Ты слышишь меня? Ничего. Только пульс. Ровный, холодный, чужой. — Я не оставлю тебя, — сказала она. — Слышишь? Я вернусь. И я верну тебя. Пульс дрогнул. Она не знала, почудилось ли ей. Но в ту секунду ей показалось, что тьма, которая была на том конце связи, стала чуть светлее. Или ей просто хотелось в это верить. Замок Ласомбров. Те же две недели. Драко стоял у окна в своих покоях и смотрел на лес. Луна освещала верхушки деревьев, отбрасывая длинные, причудливые тени. Где-то там, за горизонтом, было море. А за морем — острова. Он не знал, откуда взялось это знание. Не помнил, чтобы когда-либо бывал на островах. Но его тело помнило. Каждую ночь, когда замок затихал, он чувствовал… зов. Не голос. Не слово. Ощущение. Будто где-то далеко пульсировало что-то, что когда-то было частью его. Он поднёс руку к груди, туда, где у живых бьётся сердце. У него оно не билось. Но сейчас, в тишине, ему казалось, что он чувствует чужой пульс. Тёплый. Живой. Близкий. — Что это? — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. Он не знал, кто она. Не помнил её лица, голоса, имени. Но когда он закрывал глаза, перед ним возникал образ — золотистое свечение, тёплое, как огонь, и чёрные прожилки, пульсирующие в такт его собственной тьме. Он хотел забыть это. Но не мог. Люсита говорила, что он должен быть пустым. Что ритуал освободил его от слабости, от привязанностей, от всего, что делало его уязвимым. Но тогда почему он чувствовал эту тоску? Почему он смотрел на север и хотел идти туда, даже не зная, что там? — Ты не должен думать, — раздался голос за спиной. Драко не обернулся. Он знал, кто это. Люсита. Только она входила без стука. — Я не думаю, — сказал он. Голос был ровным, пустым, механическим. — Ты стоишь у окна уже три часа, — она подошла ближе, встала рядом. Её силуэт в лунном свете был острым, хищным. — Ты смотришь на север. Что там? — Не знаю. — Ты лжёшь. Он повернул к ней голову. Его чёрные глаза смотрели сквозь неё, не видя. — Я не умею лгать, — сказал он. — Я пуст. Люсита вгляделась в его лицо, ища любые признаки того, что ритуал дал трещину. Но не нашла. Оно было непроницаемым, как каменная маска. — Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай приказ. Он замер, готовый подчиниться. — На южных болотах снова объявилась стая оборотней. Уничтожь их. Всех. — Понял. Она развернулась и вышла. Драко остался стоять у окна. Ещё несколько секунд он смотрел на север. Потом развернулся и вышел из комнаты. Он убивал оборотней механически, бездумно, как машина. Семеро. Двое — женщины. Один — почти ребёнок. Ему было всё равно. Но когда он стоял посреди кровавого месива, и его руки были в чужой крови, он снова почувствовал это. Зов. С севера. Он поднял голову. Там, за лесом, было море. А за морем — острова. Он сделал шаг в ту сторону. Потом ещё один. И остановился. — Что ты делаешь? — спросил он себя. Он не знал. Но его ноги горели желанием идти. Он развернулся и пошёл обратно в замок. Потому что там был приказ. А приказы он выполнял. Но всю дорогу его руки дрожали. Люсита сидела в своих покоях, перебирая донесения от разведчиков. Ничего. Нигде. Ни следа. Девочка исчезла. Гарольд исчез. Даже Монтано стал появляться реже, отмалчивался, уходил в тень. Люсита сжала пергамент в кулаке. — Где вы? — прошептала она. — Где вы прячетесь? Она не понимала. Она перекрыла все порты, все дороги, все магические пути. Она отправила отряды в каждый город, в каждую деревню, в каждый лес на сотни миль вокруг. Но они исчезли. Будто растворились в воздухе. — Ничего, — сказала она себе. — Ничего. Они не могут прятаться вечно. Рано или поздно они совершат ошибку. Она встала, подошла к ларцу, который стоял на столе. Открыла. Кинжал Пустоты лежал на чёрном бархате, и его лезвие впитывало свет свечей, не отражая ни единого луча. Она провела пальцем по рукояти. Кость была холодной, живой, пульсирующей. — Ты ещё пригодишься, — прошептала она. — Скоро. Она не знала, что за ней наблюдают. В тени у двери, скрытый иллюзией, стоял Монтано. Он видел, как она сжимает пергамент, как шепчет проклятия, как гладит кинжал. И делал выводы. Люсита теряет контроль. Она мечется, злится, боится. Она не всесильна. Она просто древняя вампирша, которая слишком долго была у власти и начала верить в собственную непогрешимость. Монтано бесшумно отступил в коридор. У него был свой план. Он проводил много времени в одиночестве. Не потому, что ему нравилось — просто так было безопаснее. Люсита не должна была знать, что он замышляет. А он замышлял. Он видел, как трещит по швам её власть. Как её люди начинают сомневаться. Как Драко — даже пустой — не до конца подчиняется. И он видел, что единственный способ всё закончить — это избавиться от неё. Но не своими руками. Слишком рискованно. Если он убьёт её — клан взбунтуется. Его обвинят в предательстве. А он не хотел умирать. Не сейчас. Не от рук тех, кто ещё вчера клялся ему в верности. Ему нужен был кто-то другой. Кто-то, кто имел право на месть. Кто-то, кого Люсита сама создала. Гермиона. Монтано вспоминал её лицо — золотистые глаза, в которых горел огонь. Она была живой. Слишком живой для этого мира мёртвых. Она ненавидела Люситу. И она хотела спасти Драко. Идеальное орудие. Он достал из тайника ларец с кровью. Открыл. Тёмная жидкость пульсировала, как живое сердце.  Кровь Гермионы. Он собрал её после ритуала, когда Люсита порезала ей руку. Капли упали на пол, впитались в камень, но он успел. Собрал в флакон и спрятал. Он чувствовал, что это пригодится.  И не ошибся. — Ты приведёшь меня к ней, — прошептал он. — Я знаю. Он капнул кровь на древнее зеркало — тот самый артефакт, что хранился в подземелье. Поверхность ожила. Он увидел море. Скалы. Туман. И её лицо. Бледное, уставшее, но живое. Коммуна.  Гермиона не спала. Она сидела на берегу, глядя на тёмное море, и чувствовала, как внутри неё пульсирует связь. Слабо. Едва уловимо. Но она была. — Ты там, — прошептала она. — Я знаю. Я чувствую. Ветер трепал её волосы, бросал в лицо солёные брызги. Вода была чёрной, холодной, бесконечной. Где-то там, за горизонтом, был он. — Я вернусь за тобой, — сказала она. — Обещаю. Связь дрогнула. Ей показалось, или пульс стал чуть сильнее? Она закрыла глаза и сосредоточилась. Представила его лицо — не чёрными глазами, каким он стал, а серыми. Теми, которые смотрели на неё с теплом. — Драко, — позвала она. — Драко, ты слышишь? Тишина. Но в тишине ей почудился отклик. Она не знала, было ли это реальным или просто игрой воображения. Но она решила верить. Сзади послышались шаги. Гарольд. — Тебе пора отдыхать, — сказал он. — Завтра будет тяжёлый день. — Откуда ты знаешь? — спросила она, не оборачиваясь. — Чувствую, — ответил он. — Что-то надвигается. Она кивнула. — Я тоже чувствую. Они сидели на берегу до рассвета — молча, глядя на море, каждый думал о своём. Гермиона — о нём. Гарольд — о ней. А где-то за горизонтом, на лодке, которая шла с юга, Монтано сжимал ларец с её кровью и смотрел на север. Они все чувствовали: что-то надвигается. И это «что-то» изменит всё. Утро перед прибытием. Гермиона проснулась от того, что внутри неё что-то изменилось. Она села на койке, прижала руку к груди. Связь пульсировала — сильнее, чем вчера. Гораздо сильнее. — Он близко, — прошептала она. Гарольд, который сидел у стены и чистил кинжал, поднял голову. — Кто? — Не знаю, не могу точно описать это чувство, но я чувствую. Кто-то, кто связан с ним. Гарольд напрягся. — Люсита? — Нет. Другой. Гермиона закрыла глаза, пытаясь понять. Перед внутренним взором возник образ — чёрные глаза, седые волосы, плащ, струящийся как дым. — Монтано, — сказала она. — Это Монтано. Гарольд замер. Его лицо, и без того бледное, стало пепельно-серым. — Это ловушка, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Нам нужно уходить. Немедленно. Он схватил её за запястье и потянул к выходу, но она вырвалась. — Нет. Мы останемся. — Гермиона, это безумие! Если он здесь — значит, Люсита знает... — Если бы Люсита знала, здесь была бы армия, а не он один, — перебила она. — Он пришёл один. Это что-то значит. Гарольд хотел возразить, но не успел. Сверху, из церкви, донёсся голос старой женщины: «У вас гости». Они переглянулись. Гарольд выругался сквозь зубы и выбежал из подвала. Гермиона — за ним Она отступила в сторону. На пороге стоял он. Монтано. Глава клана Ласомбров. — Здравствуй, Гермиона, — сказал он. Его губы растянулись в улыбку — слишком широкую, слишком слащавую, чтобы быть искренней. Глаза оставались чёрными, пустыми, как у Драко после ритуала, но в их глубине мерцало что-то — расчёт, хитрость, может быть, даже предвкушение.