Любовь — это четвероногое слово

ВИСЕТЬ НА ВОЛОСКЕ — значит выживать с минимальным отрывом, цепляясь за жизнь, надежду, здравомыслие, за самую тонкую из возможных нитей. Мир был слишком шумным. Хён Так не помнил, как долго он бежал. Его ноги перестали болеть много миль назад, сменившись жжением в легких, которое он не чувствовал из-за пульсации в груди. Все началось с одного пропущенного звонка. Всего одного. Но он был от нее. И этого было достаточно, чтобы вывернуть весь его мир наизнанку. К тому времени, как он перезвонил, телефон прозвенел один раз. Два. Три раза. Тишина еще никогда не звучала так громко. Он выругался громко и сердито, столько раз, что не смог бы сосчитать. Но ругательства ничего не дали, как и то, что он обошел окрестности Е Сыль четыре раза подряд, выкрикивая ее имя в пустую ночь, как сумасшедший. Паника была недостаточно сильным словом. Это был страх. Пронзительный, пробирающий до мозга костей страх. Что, если он опоздал? Эта мысль крутилась в его голове, цепляясь за край разума, как будто у нее были когти. Что, если он придет, а она уже не дышит? Что, если, что, если, что, если— Уличные фонари тянулись длинными, бесполезными линиями по асфальту, пока он проносился по каждой улице в ее районе. Мир расплывался перед глазами, его пульс бешено колотился, дыхание вырывалось неровными толчками, которые едва удерживали его от крика. — Возьми трубку, - бормотал он снова и снова, хотя и знал, что она не ответит.  — Пожалуйста, возьми трубку. Она не отвечала. И с каждым неотвеченным звонком спираль закручивалась все туже. Мысль о том, что она мертва, впилась ему в грудь, впилась в ребра, заставляя задыхаться. Он вспомнил выражение ее лица сегодня утром. Она держалась отстраненно. Бледная. Она не встретилась с ним взглядом. Она ни с кем не встретилась взглядом. И он позволил ей уйти. Он позволил ей уйти одной. Там, на краю парка, того самого проклятого парка, где она однажды смеялась над его умением строить замки из песка, когда им было по семь лет, Е Сыль лежала, свернувшись калачиком, в траве, ее руки и ноги были безвольны, а фигура слишком неподвижна, слишком мала. Как будто она была сделана из бумаги. Смятая и забытая. Хён Так побежал, не успев подумать, как будто ее дыхание было нитью, удерживающей его вместе. Как будто то, что он нашел ее живой, означало, что ему не придется страдать. Он упал на колени рядом с ней, прерывающимся голосом произнося ее имя. Один раз. Два раза. В третий раз, еще более дрожащий, чем в прошлый. Его руки задрожали, когда он потянулся, чтобы потрогать ее щеку, уже холодную. — Е Сыль... Пожалуйста. Е Сыль лежала, скорчившись, на траве, как будто ее туда бросили. Одна рука была согнута так, как не должна была. Ее лицо было повернуто в сторону, из виска сочилась кровь, губы были разбиты. Ее рубашка прилипла к телу от влаги, грязи, воды, пота, крови. Он не мог сказать наверняка. Ему было все равно. Его руки дрожали, когда он обхватил ладонями ее лицо, убирая волосы с глаз. Пряди слиплись от крови. Ее кожа была холодной. Ее дыхание было поверхностным и слабым, он едва чувствовал его на своей щеке. Но она дышала. И этого было достаточно, чтобы плотина внутри него рухнула. Го Хён Так плакал всего дважды в своей жизни. Однажды, когда ему было девять, Е Сыль рассказала ему, что у нее есть парень в третьем классе. Он заперся в своей комнате на несколько дней, отказываясь выходить, пока его мать не приготовила джимдак и жареного цыпленка. Теперь был второй раз. Слезы застилали ему глаза, когда он прижал ее к себе, его руки дрожали под тяжестью ее изломанного тела. Он прижимал ее к себе, как будто мог защитить от того, что уже произошло. Как будто он мог это исправить. Ее лицо распухло, на скулах, под глазами и на шее уже появились кровоподтеки. Губа была разбита, бровь рассечена. На руках и ногах виднелись царапины. Пальцы были ободраны до крови, ногти потрескались и кровоточили. Она боролась... упорно боролась. И все же она проиграла. Хён Так крепко сжал ее руку, прижимая ее к своей груди, как будто это было единственное, что привязывало его к этому миру. Она была причиной того, что он плакал, но она же была и причиной того, что он не развалился на части окончательно. Единственное, что удерживало его, — это то, как поднималась и опускалась ее грудь. Потому что, если она умрет или если ее дыхание остановится, то и он умрет. Его голос сорвался, когда он упал на колени, положив руки ей на плечи. Он осторожно повернул ее, боясь, что может сломать ее еще больше. Время размылось. Только что он был на парковой площадке, держа ее на руках. А в следующее мгновение он уже неподвижно сидел на больничном стуле у ее кровати, весь в поту и крови, которые ему не принадлежали. Он даже не помнил, как его привезли на машине скорой помощи. Он не помнил, как оказался в холодном пластиковом больничном кресле, над ним горели лампы дневного света, а в легкие проникал резкий запах антисептика. Все, что он знал, было это: Прошло уже несколько часов с тех пор, как он нашел ее. И он ни разу не отпустил ее руку. Аппарат рядом с ней непрерывно издавал звуковые сигналы. Теперь ее рука была в гипсе, а лицо обернуто марлей. Линии от капельниц тянулись от ее запястий, как тонкие нити позаимствованной жизни. Ее кожа все еще была слишком бледной, а тело — слишком неподвижным. Слова доктора продолжали звучать у него в голове, кружась, как петля, затягивающаяся с каждой новой петлей. — У нее обширные травмы. Множественные ушибы и перелом лучевой кости. Ушибы ребер. У нее, вероятно, легкая черепно-мозговая травма или сотрясение мозга. Когда она прибыла, у нее было переохлаждение. Ей повезло, что вы доставили ее сюда вовремя. Если бы вы пришли на час позже... у нее был бы шок. Он часто заморгал, вглядываясь в ее лицо под бинтами. Ее губы были слегка приоткрыты, в уголке все еще виднелась полоска засохшей крови. Дыхание было медленным и затрудненным. Сотрясение мозга. Перелом. Ушибы. Каждое слово молотом отдавалось в его черепе. Что, если бы она испустила свой последний вздох еще до того, как он смог ее найти? Эти мысли повторялись в его голове, жестокие и безжалостные. И все, что он мог делать, это сидеть здесь, сжимая ее руку, как будто это было последнее, что у него было. Он даже не осознавал, что слишком крепко сжимает ее руку, пока трубка капельницы немного не натянулась. Он ослабил хватку и провел большим пальцем по костяшкам ее пальцев, словно это могло успокоить ее даже во сне. В другом конце комнаты молча стояла мать Хён Така, наблюдая за своим сыном с печалью, которую она не знала, как выразить. Она помнила Е Сыль с самого начала, когда она и Хён Так были малышами, обмениваясь закусками в песочнице, когда они засыпали друг на друге на вечерах кино, когда Хён Так впервые начал причесываться и пользоваться одеколоном в средней школе и не признавался, для кого это было сделано. Она посмотрела на своего сына, который был изможден, бледен и измучен. Он так сильно сжал челюсти, что зубы чуть не хрустнули. Его глаза покраснели, но сейчас были сухими, как будто все слезы высохли несколько часов назад. Он был похож на статую, изваянную из скорби. Ее муж легонько подтолкнул ее локтем, наблюдая за той же сценой, и она заговорила.  — Он вообще двигался? Ее муж стоял рядом с ней с выражением беспокойства на лице.  — Он ничего не ел. — Знаешь, они выросли вместе, - тихо сказала она, сжимая в пальцах бумажный стаканчик из-под кофе, к которому так и не притронулась. — Когда они были детьми, он угощал ее десертами в школе, хотя и притворялся, что ненавидит сладкое. Тогда я все поняла. Ее муж ничего не сказал, но положил руку ей на плечо и нежно сжал его. — Дорогой, я боюсь... за нашего сына. Я боюсь, что вся его жизнь будет вращаться вокруг Е Сыль, - призналась она. — Я тоже.