5. Предел прочности.

Я всегда любила тишину библиотеки. Даже в больнице, где воздух был пропитан напряжением, а за каждой дверью могла притаиться экстренная ситуация, библиотека оставалась странным островком покоя. Особенно ночью.  Тусклая лампа над столом отбрасывает мягкий свет на страницы справочников, время давно за полночь, а я сижу, склонившись над толстой книгой, исписанной маркерами и пометками. Пациент сложный. Мне нужно было это найти. И найти быстро.  Я машинально закусываю губу, черчу строчку за строчкой в блокноте, пока не чувствую, как кто-то подходит сзади.  – Ты сейчас себе запястье вывихнешь. – голос мягкий и ленивый, с привычной насмешкой. Я даже не поднимаю головы.  – Отстань. – бурчу, продолжая писать.  В следующее мгновение он уверенно накрывает мою руку своей, останавливая, и я поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом и выгибая бровь. Чишия стоит совсем близко, глаза в полумраке блестят чуть ярче, чем обычно.  – Очки не давят? – говорит так, будто пытается спровоцировать, – У тебя уже вена на лбу вздулась от перенапряжения.  – Очень смешно. – хмыкаю, прищуриваясь, – Тебе заняться нечем? – Ты просто милая, когда злишься. – тянет, ухмыляясь.  Я отвожу взгляд, пряча невольную улыбку. – Ты вообще зачем сюда пришел?  Мы работаем вместе уже три месяца, и все это время он казался мне странным, но не в пугающем смысле, а наоборот. Чишия молчаливый, умный до раздражения, помогает, когда не просишь, и будто всегда оказывается ближе, чем должен.  Или он только ко мне так пристает?  – Отдохнуть. Тут тише. – пожимает плечами, и садится на край соседнего стола, все еще не отводя глаз, – А потом увидел тебя, и стало интересно, чем тут занимаешься.   – Бездельник. – говорю с прищуром, и мы оба усмехаемся.  Эта тишина между нами вдруг становится близкой, даже уютной. Я возвращаюсь к записям, пряча лицо, но понимаю: в эту ночь, среди строчек, диаграмм и запаха бумаги, он показался мне милым.  Мы даже могли бы подружиться. 

***

Сознание возвращается постепенно, как будто всплываю из-под воды. Первое, что ощущаю это тупая, глухая боль в затылке. Вскакивать даже не пытаюсь, интуитивно понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет. В ребрах саднит, словно кто-то выжег там след от удара, и я морщусь, приподнимаясь на локтях и медленно оглядываясь.  Из окна беспощадно слепит яркое солнце, заставляя щурится, и судя по его положению, я проспала всю ночь. Память возвращается кусками: крыша, Нираги, коридор, разговор с Чишией, странное головокружение, и теперь я здесь. В его комнате.  Мой взгляд натыкается на Чишию. Он стоит ко мне спиной у столика, перебирая пузырьки, бинты и салфетки из аптечки в своей аккуратной манере. И эта холодная методичность и раздражает, и успокаивает одновременно. Я ловлю себя на глупом желании зарыться с головой под одеяло, лишь бы он меня не заметил.  – Проснулась? – его голос звучит спокойно, будто между нами не было ни вчерашнего вечера, ни падения, ни ничего, что может заставить сердце выдать себя.  – Ага… – хрипло тяну, – Ты принес меня сюда? – Да, ты потеряла сознание. Я решил не будить. – говорит ровно, по-медицински, и оборачивается, – Болит?  Я молча киваю, пытаясь приподняться, но резко морщусь от неприятных ощущений.  – Пульс в норме, но нужно тебя осмотреть. – он не отводит взгляда, и я чувствую, как снова начинаю краснеть, – Лежи.  – Не нужно… – пытаюсь возразить, но выходит откровенно плохо, и я сдаюсь, обмякая в кровати.  – Я все-таки врач. – хмыкает, подсаживаясь ко мне. Мой желудок скручивается в узел, и я не знаю, куда деть руки. Он медленно закатывает рукава, доставая перчатки, но не надевает, будто решил, что без них лучше. Чишия просто сидит рядом, ожидая моего согласия, и я выдыхаю, стараясь сосредоточиться.  – Ладно… – бормочу, закатывая глаза, и он усмехается.  Чишия наклоняется ближе, и его голос становится тише, почти интимным – не от тональности, а от близости.  – Придется расстегнуть кофту. – говорит с той самой интонацией, от которой у меня вдруг пересыхает в горле.  Я киваю, почти незаметно, не доверяя голосу. Щеки жгут, а сердце словно запуталось в ритме. Он ждет еще секунду, будто дает шанс отказаться, а потом медленно тянется к молнии.  Пальцы едва касаются ткани, медленно скользя вниз предельно аккуратными движениями, и я ощущаю, как по позвоночнику проходит холодок, и бабочки в животе оживают.   Почему мое тело так реагирует на его прикосновения?  – Можешь просто сказать «стоп». – мягко произносит, но я лишь сильнее вжимаюсь в подушки.  Чувствую, как прохладный воздух касается кожи, а его руки осторожно отодвигают ткань, открывая вид на алый купальник и многочисленные побои. Он смотрит не как врач – не просто оценивает раны, его взгляд мягкий, внимательный и слишком личный. Склоняется ближе, рассматривая синяк на правом боку, не касаясь, но от его близости бегут мурашки. И он это замечает.  – Он перестарался. – говорит, сжимая челюсть.  – Нираги умеет быть убедительным. – пытаюсь отшутиться, но сама слышу, как дрожит голос.  Чишия осматривает меня выше, взгляд цепляется за шею и становится сосредоточеннее, он вдруг замирает, и я чувствую, как его дыхание задерживается на полсекунды. Он слегка прищуривается, всматриваясь в кожу у самой ключицы, и я напрягаюсь. Заметил засос.  – Это не синяк. – тихо говорит он, и голос становится каким-то другим - более сдержанным, с тем особым отстраненным холодом, который я начинаю распознавать все чаще.  – Неважно. – машинально прикрываю шею рукой, отводя взгляд, но он аккуратно убирает мою руку.  – Важно. – говорит, словно подавляет что-то внутри, пытаясь сдержаться, – Это от него?  – Он не спрашивал. – вспоминаю, хмуря брови и глядя вниз на свои руки, – Это было… быстро. И мерзко.  Между нами звенит тишина, и я чувствую, как его пальцы сильнее сжимаются у меня на боку, так, что кожа ощущает давление. – Прости… – шепчу, зная, как ему больно.  – За что ты извиняешься? – голос тихий, глухой, но в нем что-то ломается.  – Ты же сердишься. Ревнуешь. Очень. – произношу едва слышно, заглядывая ему в глаза.  Он смотрит прямо на меня, не отводя взгляда. Его лицо по прежнему спокойно, но в этом спокойствии натянутость, как у струны, которую достаточно чуть-чуть задеть, чтобы она сорвалась.  – Я два года держал это при себе, – выдыхает почти шепотом, – А потом кто-то другой посчитал, что может тронуть тебя, оставить след.  Он склоняется, его ладонь скользит к моей шее, и подушечкой пальца касается засоса, стирая его. Грудь тяжело поднимается – моя или его, уже не понять.  – Никто не имеет права на тебя, Мэй. Даже я. Но все во мне кричит, что это неправильно.  Его палец замирает на моей коже. Он будто борется сам с собой, а в глазах – пылающий огонь, но дыхание уже ровнее.  Чишия задерживается на мне дольше, чем нужно, но потом медленно опускает руку. Его взгляд словно приглушается, как пламя, которое кто-то решает спрятать под крышкой. Он будто снова надевает на себя привычную маску безразличия, возвращаясь в роль холодного, собранного врача. Мне почти больно видеть, как он прячет то, что только что вырвалось наружу. Как отступает – от чувств, от себя, от меня.  Он медленно выдыхает, и в его жестах снова появляется сдержанная аккуратность, но прикосновения уже не кажутся равнодушными, они такие точные, но теперь я чувствую: за ними не только контроль, но и попытка удержаться. Чишия кончиками пальцев касается моей кожи сбоку, там, где багровеет синяк.  И я вздрагиваю не от боли, а от теплого прикосновения, осторожного, почти ласкового. Он водит пальцами по краю ушиба, запоминая контуры, и мне хочется провалиться под землю от того, как он внимательным взглядом наблюдает за моей дрожью.  – Здесь?  – Чуть болит. – выдыхаю, не в силах отвести взгляд от его лица.  Чишия кивает и двигается дальше, к следующей ссадине. В его выражении читается сосредоточенность, но в уголках губ еле уловимая мягкость. И он все еще не надевает перчатки, будто не хочет чувствовать границу.  – Ты очень упрямая. – бормочет, почти себе под нос, – Надо было сразу сказать про синяки.  – Если бы ты осмотрел меня вчера, я бы точно не уснула. – проговариваю мысли вслух, и мы тут же встречаемся взглядами.  Мне хочется зарядить себе по лбу за такую откровенность, за то, что мы только играем в доктора и пациента, а на деле хотим сорвать маски.  По крайней мере, мне очень хочется, чтобы он снова показал, что чувствует. Он хмыкает, но на лице нет ни тени насмешки. Все еще смотрит на меня слишком близко и внимательно. И я ловлю себя на том, что даже не дышу.  – Закрой глаза. – вдруг говорит он, – Я смажу, может щипать.  Я молча подчиняюсь, ощущая, как его пальцы касаются чуть ниже груди, и чувствую, как сжимаюсь от чего-то слишком личного. Он медленно наносит прохладную мазь, задерживаясь особенно долго на каких-то местах.  – Чишия… – шепчу, приоткрывая веки.  – Молчи, Мэй, – перебивает почти нежно, – Или я забуду, что врач.  Забудь, пожалуйста.  Но он не забывает. Только его пальцы начинают двигаться медленнее, осторожнее, и в этом слишком много смысла. Я ощущаю, как он сдерживает себя, каждое его движение говорит об этом.  Он избегает моих глаз, глядя только на мою кожу – на синяки, пульсирующее пятно на животе, но даже взгляд у него не врачебный, а личный.  – Ты дрожишь. – тихо заключает.  – Это потому что ты так смотришь. – отвечаю слишком быстро.  Чишия замирает, чуть опуская голову, будто собирается с мыслями, или борется с собой. Затем его ладонь скользит от края мази к боку, выше, касаясь ребра. Я затаиваю дыхание, и по коже пробегает новая волна мурашек. В его прикосновениях нет ничего поспешного: оно осторожное, почти задумчивое, как будто он проверяет, насколько далеко может зайти, не потеряв контроль. Кончиками пальцев он словно обрисовывает меня, изучает границы дозволенного, а после резко останавливается.  – Нет. Не сейчас. – шепчет Чишия, и я слышу, как его голос слегка охрип, – Не после него.  Я смотрю на него в упор, не моргая. Он все так же избегает взгляда, будто не позволяет себе лишнего. Молчит. Дышит тяжело. – Я кажусь тебе грязной? – спрашиваю почти неслышно.  Эти слова, как будто ломают в нем что-то, он поднимает глаза, и в них нет ни тени отвращения. Только боль. Только злость – не на меня.  – Никогда. – произносит твердо, а затем тише, почти срываясь, – Ты - последнее чистое, что у меня осталось.  Его пальцы на моем боку замирают, словно боятся сжать сильнее.  – Я не позволю себе прикасаться к тебе, если хоть на секунду подумаю, что это не ради тебя. А ради того, чтобы стереть его след.  Мое сердце, будто подвешено в воздухе. – Но ты… хочешь? – голос предательски дрожит, и я не узнаю себя. Он смотрит на меня, и на лице нет ни одной маски, только пульсирующая правда в каждой черте.  – Слишком сильно. – отвечает почти с болью, – Поэтому не прикасаюсь туда, куда хочу.  Я замираю, чувствуя, как его пальцы лежат так близко к бедру, но не двигаются. Он не позволяет себе ни шага дальше, и это сводит с ума куда сильнее любого прикосновения.  – Тебе нужно отдохнуть. – выдыхает, поднимаясь с места.  Я сглатываю, не отводя глаз, и понимаю, что не могу позволить ему уйти. Тяну руку к его запястью, чтобы просто удержать, и проговариваю: – Может, просто посидишь со мной? – прошу, и он кивает, совсем не удивленный моей просьбой. Несколько долгих секунд мы молчим, просто дышим одинаково, будто синхронизируясь. Он устраивается рядом, подкладывая подушку под голову, и выдыхает.  – Мне приснился сон, – начинаю я, чтобы разбавить обстановку, – Или воспоминание, не знаю точно. Но там была больница и ты.  Он медленно поворачивает ко мне голову, не торопя и не подгоняя, всматривается мягким взглядом, который словно редкая тень тепла.  – Расскажешь?  Я киваю, глубоко вздыхая, и начинаю, будто читаю страницу из чужой книги, которая появилась передо мной внезапно и не перевернулась.  – Это было в библиотеке поздним вечером, я работала над сложным случаем. А потом… ты подошел, сказал, что я себе запястье вывихну, и остановил мою руку.  Уголки его губ чуть приподнимаются, будто он вспоминает.  – Я была в очках, – усмехаюсь, – А ты сказал, что у меня вена на лбу вздулась, и я милая когда злюсь. И что тебе интересно, чем я там занимаюсь.  – И ты назвала меня бездельником. – тихо добавляет Чишия, и я резко поворачиваюсь к нему.  – Так это было воспоминание? Помню, я подумала, что мы можем подружиться.  – И мы подружились. – с насмешкой тянет он, не отрывая пристального взгляда, – Но что-то пошло не так.  Сердце нехотя сжимается, будто между строк ускользает что-то важное. В его голосе проскальзывает странная нотка, словно он намекает на конкретный случай. Я вспоминаю ту фразу после семерки бубен… Он сказал, что мы должны поговорить, когда я вспомню семнадцатое июля.  Я замолкаю, ощущая, как воздух между нами становится плотнее. Внутри начинают копошиться вопросы, один за другим, будто в сонной памяти зашевелилось что-то важное, и я наклоняюсь к нему чуть ближе.  – Чишия… – начинаю медленно, – Ты ведь знал о том, что Рэн мне изменяет. Почему не рассказал сразу?  Он чуть морщится, не отводя взгляд и позволяя себе задержаться на мне дольше, чем надо. Его глаза становятся темнее, словно внутри что-то отзывается.  – Я уже говорил, что ты должна была узнать от него. – усмехается с отстраненным видом, – Не хотел быть тем, кто сделает больно.  – Но что было семнадцатого? – прищуриваюсь, – Ты поцеловал меня?  Несколько секунд он просто лежит, разглядывая меня, будто взвешивает: стоит ли вообще раскрывать ту дверь. А потом лениво улыбается, так, как умеет только он.  – Ну уж нет, – мягко тянет, – Не буду портить тебе удовольствие.  – Какое еще удовольствие? – хмурюсь, приподнимаясь на локте.  Он откидывает голову на подушку и закрывает глаза, но уголки губ все еще сгибаются в почти невидимой усмешке.  – Вспомнить самой в нужный момент. Так будет честно.  – Ты ужасно упрямый. – шепчу, выдавая злобный взгляд.  – Именно поэтому мы и подружились. – тихо отвечает он, не открывая глаз.  Я не сразу замечаю, как его улыбка растет вверх, словно он вспомнил что-то забавное.  – Хотя, если честно… я думал, ты возненавидишь меня после случая с кофе.  – С каким еще кофе? – я щурюсь, настораживаясь.  – Когда я случайно пролил двойной эспрессо на твой отчет, – голос у него почти невинный, – А потом молча положил сверху лист белой бумаги, и ушел, будто ничего не произошло.  Я издаю сдавленный смешок, но вдруг всего на миг вижу этот момент в голове: открытая папка, коричневое пятно на первых страницах, белый лист поверх, запах кофе, раздражение… и чье-то молчаливое бегство из кабинета.  – Я вспомнила! – подскакиваю, чувствуя, как накатывают эмоции, – Так это был ты?! Я думала, это кто-то из интернов, я тогда чуть не сорвалась… Столько ночей потратила на этот отчет!  – Я видел, – с ленцой признается он, – Ты стояла посреди кабинета такая злая, даже очки запотели. Я тогда понял, что, похоже, влип.  Я смеюсь, уткнувшись носом в подушку.  – Ты чудовище.  – Знаю. Но хотя бы честное. – ухмыляется, приоткрывая один глаз, чтобы посмотреть на меня.  – Это так странно… – шепчу, – Каждый кусочек возвращается неожиданно. Как вспышка.  – Так и должно быть.  – Тогда расскажи еще что-нибудь. Умоляю. – хватаю его за руку, усаживаясь перед ним, – Чем я тебе нравилась?  – Много хочешь. – выгибает бровь, глядя прямо в глаза.  – Ну, давай. – строю глазки, сама не замечая, как играю с его пальцами, – Пожалуйста.  Чишия делает вид, что долго размышляет, лениво уставившись в потолок, потом поворачивает голову ко мне, и в глазах у него появляется блеск.  – Рядом с тобой я менялся. – тихо произносит, вспоминая что-то, что отложилось в груди, – Однажды ты сказала, что я смотрю на людей, как на рентген. – усмехается.  Я не тороплю, видя, как его выражение теплеет. Даю ему время погрузиться в это снова, прочувствовать и медленно посвятить меня в свои мысли. Не хочу спугивать момент.  – И ты была права. – он делает паузу, чуть наклоняясь вперед, будто признается не мне, – Я просто не знал, как по другому. В нашей семье никто не интересовался, что ты чувствуешь. Главное - кем станешь.  Он замолкает, и в этой тишине я чувствую, как будто держу в руках хрупкий сосуд, и любое неосторожное слово может его разбить. Спустя мгновение я понимаю, что он уже когда-то открылся мне, рассказывал это все. И мне становится обидно от того, что я не могу вспомнить каждое мгновение того диалога.  – Твой отец? – тихо спрашиваю, когда в памяти постепенно вырисовывается тот разговор, и Чишия кивает.  – Я думал, если стану врачом, то докажу ему, что стою чего-то. – говорит почти без интонации, но я слышу, как в нем скрипит что-то старое и зажатое, – Но знаешь, я поступил в мед, закончил его, прошел практику. А ему все равно было плевать.  Он не смотрит на меня, только медленно проводит пальцами по моей руке, словно перебирает нотку воспоминаний.  – А потом я понял, что живу как рентген. Все вижу, но не чувствую. Потому что чувствовать - значит быть уязвимым. А уязвимость для него - слабость. – он криво усмехается, – Я просто стал хорош в том, чтобы ничего не показывать.  Мы молчим, и я боюсь выдохнуть, он говорит слишком откровенно, слишком… по-настоящему.  – Ты уже рассказывал мне это. – тихо проговариваю, опуская взгляд, – Почему ты решил мне открыться?  – Потому что ты никогда не пыталась меня чинить. – он чуть наклоняет голову, – Тебя не смущало мое молчание, но ты показала, что чувствовать тоже важно.  Шунтаро смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, насколько он чувствует себя уязвимо, будто лишился маски – щита, который закрывает его от всех.  – Ты всегда была такой простой. – хмыкает, словно в этой простоте видит сложность, – И я хотел взять с тебя пример. Но искренность - не мой конек.  – Сейчас ты искренний. – выговариваю на одном дыхании, сильнее сжимая его руку под пальцами.  Он чуть улыбается, почти тенью. Но это не насмешка, не маска. Это благодарность, такая, какую Чишия не умеет говорить вслух.  – Только с тобой. – тихо произносит, не отводя взгляда, – И это пугает. Потому что, я не умею быть беззащитным.  Опускает голову, и я замечаю, как дрожат его ресницы, словно в нем колеблется что-то непривычное, непривязанное к контролю и расчету.  – Я все время думаю, что если ты вспомнишь слишком много… – продолжает он, – То уйдешь.  Мое сердце сжимается от нежности и боли за него – за мальчика, который всю жизнь доказывал, что достоин быть увиденным, и за мужчину, который наконец осмелился открыться.  – Почему я должна уйти? – спрашиваю, пытаясь понять, о чем он думает.  – Потому что друзья себя так не ведут. – он словно цитирует меня, едва усмехаясь. – А я все время думаю, что если не вспомню, то потеряю что-то очень важное. – шепчу в ответ. Он поднимает голову и смотрит на меня, будто что-то в моих словах ломает последние внутренние преграды. Его пальцы скользят по моей ладони, мягко, почти как извинение.  – Ты не представляешь, как сильно я боялся признать, что скучаю по тебе.  Я сильнее сжимаю его руку, боясь, что если отпущу, то все растворится. Этот момент, эта искренность, его голос без маски… Чишия не отводит взгляда.  Нам вдруг становится слишком тесно в этой комнате, будто стены слышат больше, чем положено. Он подается чуть ближе, будто и сам не замечая этого – между нами не остается воздуха. Только пульс, только глаза, в которых я читаю все, что он так долго прятал.  Медленно, почти неосознанно, Чишия поднимает руку, отводит прядь от моего лица, его пальцы касаются щеки, и я замираю. Он смотрит на мои губы. Не как в фильмах – не голодно, не быстро. А с такой бережностью, будто боится стереть.  Наши лбы почти соприкасаются, и я чувствую, как тепло его дыхания щекочет кожу.  – Мэй… – выдыхает почти беззвучно, и в этом выдохе - все, что он не может себе позволить.  Мое сердце бьется так громко, что я уверена: он слышит. Приоткрываю губы, и между нами остается всего несколько сантиметров. Чишия медленно тянется ближе, но в самый последний момент замирает.  Тишина гудит, его взгляд скользит по моему лицу – глаза, губы, снова глаза. Он почти касается меня… Но потом делает вдох, и резко отстраняется, будто что-то внутри выдергивает его назад.  – Прости… – произносит хрипло, глядя в сторону, – Если сейчас… я не смогу остановиться.  А мне не хочется, чтобы он останавливался, и я сдерживаю желание закричать, потому что понимаю: он прячется не от меня, а от самого себя.  Целый день Чишия рассказывает мне о прошлом: о том, как спорили по мелочам; как я пыталась научить его готовить, и он сжег лапшу; о том, как однажды он заблудился в трех поворотах подземки, потому что отказался смотреть на карту.  – Почему у меня амнезия? – размышляю вслух, словно обращаюсь к самой себе. Чишия долго смотрит на меня, обдумывая что-то, и я замечаю в его взгляде какую-то тень, но он по-прежнему молчит. Оставшееся время он говорит о нас так, будто не прошло ни одного дня, будто я не теряла память, а просто захотела вспомнить былое. Мы смеемся – по-настоящему, впервые за долгое время. Он легко касается моего локтя, я дразню его за руки в карманах, и он признается, что так чувствует себя увереннее. И все кажется… почти нормальным.  Словно я у себя дома выбираю дораму на вечер и планирую заказать что-то из еды. В какой-то момент я вовсе забываю о Пограничье, играх, смертях и своей амнезии.  Временами вспоминаю что-то, а иногда просто внимательно слушаю, кивая и смеясь над собой в прошлом. И тем не менее все, что он обо мне рассказывает – так похоже на меня.  Его голос успокаивает, улыбка греет, даже если она все еще немного усталая.  Но вечер накрывает нас внезапно, заставляя меня дернуться от стука в дверь. Чишия открывает, и Анн заходит почти бесшумно, будто извиняясь за нарушение покоя. Она кивает, проходя вглубь комнаты, и тогда в проеме показывается парень. И у меня замирает сердце.  Арису? Я думала, он умер…  Он выглядит побитым, постаревшим и усталым, но таким живым. Я не видела его после того, как он заходил занести завтрак, и пусть мы не лучшие друзья, но он поддержал меня на игре, привел сюда, и, если бы не он, возможно, мы с Чишией так и не встретились бы.  И когда он появляется, я не могу не улыбнуться.  – Ты жив. – выдыхаю, и в голосе слышится больше эмоций, чем я ожидала.  Он, словно не нарочно, раскрывает руки для объятий, и я прижимаюсь, чувствуя тепло. А когда открываю глаза, то вижу напротив пронизывающий насквозь взгляд Чишии, в котором чувствуется больше холода, чем в сквозняке зимой.   И я отстраняюсь от Арису. – Да. – кивает, оборачиваясь на Чишию позади, – Мне повезло пережить десятку червей. – выдыхает.  – Рад, что ты выжил. – сухо бросает светловолосый, прислоняясь спиной к стене, и я смотрю на него с упреком. Ну, давай, извинись хотя бы.  – Извини за карты, – словно читая мои мысли, проговаривает Шунтаро, – Это было необходимо. – и пожимает плечами, показывая, что на самом деле для него это ничего не значит.  Арису молча приподнимает бровь, но решает оставить как есть. Сейчас не до разборок.  – В общем, – начинает Анн, – Остались только фигурные карты. – обводит нас взглядом, – Сегодня ночью будет игра, и вы втроем отправитесь на нее.  – Но наши визы еще не закончились. – возникаю я, с нежеланием снова рисковать жизнью, и складываю руки на груди.  – Нам нужно, как можно быстрее собрать все карты и выбраться отсюда. – продолжает, – Пляж разваливается, большинство после десятки червей просто ушли. Вся надежда на вас.  Я тяжело выдыхаю, собираясь с мыслями – снова проходить через это.  – Хорошо. – наконец произношу, – Мы пойдем.  – Тогда вам лучше поторопиться. – девушка кивает с благодарностью.  И я оборачиваюсь на Чишию – он не смотрит на меня, будто снова спрятался в своей ледяной броне. Арису же кивает почти незаметно – ему не нужно слов, он просто идет вперед.  Ночь опускается на город густым слоем, как пепел после пожара, она будто впитывает в себя все звуки и краски, превращая Токио в выжженное полотно, где даже неоновые вывески здания теряют свет, а звезды становятся холодными наблюдателями. Ветер тянет по улицам клочья пыли, иногда перекатывая по асфальту забытые вещи.  Мы идем втроем, шаг за шагом, почти молча. У каждого свои мысли. Арису впереди с поникшими плечами, груз последних дней все еще давит на него. Чишия рядом со мной, но будто далеко: руки в карманах, взгляд вперед, на здание, к которому мы приближаемся.  А я ощущаю, как с каждым шагом грудную клетку сжимает тугая петля, и мысль о новой игре подступает к горлу липкой тревогой. Я смотрю на свои руки, и мне кажется, что в темноте кожа стала еще бледнее, почти прозрачной. Как у призрака.  Хочется остановиться, сказать: «давайте не пойдем», но я молчу, потому что знаю: уже поздно отказываться. И потому что, возможно, боюсь не самой игры, а того, что она вытащит из нас то, что мы прячем глубже всего.  – Вот и оно. – тихо произносит Арису.  Перед нами возвышается заброшенный научно-исследовательский центр – многоэтажное бетонное чудовище, поглощенное тьмой и временем. Стекла выбиты, где-то на верхних этажах все еще горит бледный свет. На входе – огромная металлическая дверь с мигающим красным огоньком, который будто дышит.  Чишия первый поднимается по ступеням, и я следую за ним, ощущая, как на сердце ложится что-то тяжелое, как предчувствие.  Фигурные карты самые страшные.  Внутри пахнет пылью и старым железом. Полы из потертой плитки, местами треснувшей, стены серые, покрытые облупившейся краской. Над головами – гулкие потолки с ржавыми вентиляционными решетками, из которых будто доносится отголосок чего-то живого. Где-то вдалеке мерцает лампа, играя желтыми бликами на стенах, как призрак прежней жизни этого места.  Мы идем по длинному коридору, в конце которого столик с телефонами, и вокруг него уже стоят три участника. Я скольжу по ним взглядом, пока регистрируюсь.  Первый – европеец лет тридцати. Высокий, с растрепанными светлыми волосами и удивленно приподнятыми бровями. Он оборачивается к нам, улыбается во все тридцать два и говорит с ярким французским акцентом:  – Finally, more people! Thought I’d have to play alone. I don’t speak Japanese, but… you guys look cool! [Наконец-то больше людей! Думал, что придется играть одному. Я не говорю по-японски, но... вы, ребята, выглядите круто!] Он подмигивает, как будто это просто шутка на вечеринке, и машет рукой. От него веет странной легкостью, и выглядит забавно.  Как он вообще тут очутился?  Чуть дальше от него пожилая женщина, на вид ей далеко за шестьдесят. Волосы аккуратно собраны в пучок, на лице морщины и какая-то глубокая, спокойная усталость. Она прижимает руку к груди, словно слушает удары собственного сердца. Ее глаза устремлены в одну точку, будто она мысленно разговаривает с кем-то, кто остался по ту сторону. Кто-то, кого она не смогла спасти, и ради кого все еще жива.  Рядом с ней парень – высокий, худощавый, с короткой стрижкой и проницательным глазами, будто он не просто смотрит на тебя, а просматривает насквозь. Изучает каждого из нас в молчании, не делая ни шага навстречу. Стоит прямо, как часовой, и в нем есть что-то настораживающее, словно он уже знает, что будет дальше.  Нас шестеро.  Игра начинается, и пока мы стоим у стола, в свете тусклых ламп, за стеклянной стеной слышится гудение – где-то в глубине здания запускается механизм. 

Игра: Предел прочности. 

Сложность: Валет пик. 

Задание: Собрать четыре ключа. 

Правила: Каждый игрок заходит в отдельную капсулу, где его ждет индивидуальное испытание, подобранное на основе его слабости: страха, боли, выбора или правды. 

Во время прохождения испытания на игрока также накладывается физическая нагрузка:  балансировка, бег или сопротивление давлению. 

После успешного прохождения испытания игрок получает один ключ. Всего необходимо собрать четыре ключа, чтобы открыть дверь. 

Один из игроков – Валет пик, его задача: помешать остальным собрать ключи.

Отведенное время: Сорок пять минут. 

Экран гаснет, и в тот же миг в дальней части холла с жужжанием открывается массивная двойная дверь. За ней – освещенный коридор, стены которого подсвечены белым неоновым светом.  Мы оборачиваемся друг на друга.  – Думаю, это приглашение. – тихо говорит Арису, сглатывая.  Я чувствую, как ладони становятся влажными, но Чишия уже движется вперед, будто в нем нет страха. Только холодный интерес.  И мы следуем за ним.  – Как думаешь, что тебе попадется? – Арису идет так близко, что наши руки соприкасаются, и чтобы его слышала только я, он наклоняется к моему уху.  – Не знаю, лишь бы не «правда», потому что я ничего не помню. – я нервно поправляю выбившуюся прядь, и заглядываю ему в глаза, там тоже страх, – А ты как думаешь?  – Думаю, мне попадется выбор. – признается он, – Этого я боюсь больше всего.  – Все будет хорошо. – успокаиваю я, и тот кивает.  Мы проходим по коридору, и вскоре перед нами открывается просторное стерильное помещение, похожее на лабораторию будущего. Пол – белый глянец, отражающий наши движения, свет бьет из встроенных в стены ламп, и все здесь, словно вырезано из фантазий футуриста: белое, металлическое, без единой зацепки за реальность.  В центре шесть капсул, расположенных полукругом. Они похожи на медицинские камеры: стеклянные, с мягкими гелевыми стенками внутри, оборудованные экранами и креплениями. На каждой табличка: «Позиция игрока». Европеец поднимает большой палец, делая вид, что все это не больше, чем аттракцион, и подходит ближе, разглядывая капсулу.  – Woooow, look at this! It’s like sci-fi movie stuff! [Ух ты, посмотрите на это! Прямо как в научно-фантастическом фильме!] – Он знает, что мы здесь не в детские игры играем? – шепчу я, Арису лишь пожимает плечами, лицо серьезное, и явно напряженное.  – I've never seen anything like this in my life. It's amazing! Japan is a very advanced country! [Никогда в жизни такого не видел. Это потрясающе! Япония очень развитая страна!] – Замолчи, дурень! – неожиданно рявкает бабушка, хватаясь за грудь, – Лучше воздух береги, пока есть!  Ее голос резкий, и хотя она выглядит хрупкой, в ней чувствуется сила. Прижимает ладонь к сердцу, и на мгновение мне хочется подойди и поддержать ее. Но я не двигаюсь, и сама едва держусь.  – What did she say? Did she call me handsome? [Что она сказала? Она назвала меня красивым?] Чишия стоит чуть поодаль от меня, его взгляд скользит по панели управления, а затем останавливается на парне с короткой стрижкой. Тот стоит спокойно, но в его глазах читается настороженность, собранность, словно он уже здесь бывал.  И мне начинает казаться, что Шунтаро избегает меня. Он вдруг отдалился, стоит вполоборота, чуть в стороне, словно мы – просто соигроки. Я отвожу взгляд, сердце бьется глухо, как в пустом зале.  – Регистрация завершена. Игроки могут занять свои позиции. – механический голос разрезает тишину. Он звучит не угрожающе, скорее, бездушно, как голос лифта или навигатора. Но от него я чувствую мороз по коже, потому что он напоминает, что все это не сон, а по-настоящему.  Я вглядываюсь в лица, пытаясь запомнить их, как перед прыжком. Арису сжимает губы в тонкую линию, но глаза полны решимости. Чишия невыносимо спокойный и отрешенный, в нем нет ни тени тревоги, только холодная сосредоточенность.  – Удачи. – я поворачиваюсь к Арису.  – Береги себя. – кивает, неожиданно сжимая мою ладонь, и я замечаю, что теперь внимание Чишии устремляется к моей руке.  – И тебе удачи. – говорю так, словно извиняюсь за этот инцидент. Он стоит, слегка насмешливо держа руки в карманах, но глаза его не смеются. Чишия не отвечает, только коротко кивает, и этого почему-то достаточно.  Я подхожу к одной из капсул, мягкий гель внутри отодвигается, и дверь за мной герметично захлопывается. Она холодная внутри, но не влажная. Все вокруг светится приглушенным голубым, и перед глазами вспыхивает экран. 

Испытание: Страх.

Нагрузка: Балансировка. 

Я делаю медленный вдох, но не успеваю выдохнуть, как из боковых панелей тонкими змеями выдвигаются провода. Серебристые, гибкие, как щупальца, они осторожно касаются моих рук, и я вздрагиваю: прикосновение прохладное, чуть липкое, почти живое. Они начинают фиксироваться, оборачиваются вокруг запястий, крепятся к пальцам, точно повторяя каждый изгиб. Как в фильмах – сцена с детектором лжи. Я сразу понимаю: это не просто фиксация. Эти провода будут чувствовать каждое колебание, каждый сбой, каждую фальшь. Грудь сжимает, меня словно придавливает невидимая плита, отчего мое тело бросает в дрожь. Я не хочу снова чувствовать это – не тот страх, который держит настороже, а тот, который проникает под кожу, лишает дыхания, парализует разум.  Экран начинает отсчет в двадцать минут. Под ногами будто подтаявший лед: пол слегка двигается, теряя устойчивость. Сначала влево, потом вправо. Балансировка. Значит, если упаду, то проиграю. Я глубоко выдыхаю, ощущая, как внутри все ноет от ужаса, но назад пути нет.  Сквозь матовое стекло вижу, как Арису и Чишия занимают свои позиции. Свет внутри гаснет, мы отделены друг от друга, как органы в прозрачном теле этого стерильного ада. Мне видно только частично: силуэты, блики, искаженные контуры. Но я узнаю Арису в капсуле напротив по осанке: он напряжен, руки сжаты в кулаки, и перед ним загорается экран. 

Испытание: Выбор.

Нагрузка: Бег. 

Он прищуривается, губы чуть поджаты, но в глазах не страх, там что-то иное: будто он уже несет в себе груз, к которому морально был готов. Бег – движение, выбор – ответственность. Возможно, именно так он и живет в Пограничье: вечно спасая кого-то, вечно расплачиваясь.  Я перевожу взгляд на Чишию. Он стоит в капсуле слева от меня почти неподвижно, как статуя, которую случайно поместили в этот мир. На его экране: 

Испытание: Правда. 

Нагрузка: Давление. 

Я замечаю на его запястьях такие же провода, как у меня, и понимаю, что они прикреплены ко всем игрокам. Он моргает медленно, без единой эмоции, но я замечаю мелькнувшую тень в его взгляде, почти незаметную, почти вне его контроля. Что-то в этом слове – «правда» – качнуло его изнутри. Не встревожило, но зацепило. Как будто кто-то дотронулся до старого рубца. Я замираю, возвращаясь к себе, в реальность, от которой не скрыться. Под ногами пол слегка покачивается, словно я стою на тонкой доске над пропастью. Кажется, что под ней не механизм, а бездна. Я вытягиваю руки в стороны, дыша короткими рывками. И слышу голос, нейтральный, но проникающий внутрь, как лед под ноги.  – Амаками Мэй, пришло время признать свои страхи.  Я машинально сжимаюсь, делая глоток воздуха, но этого не достаточно, чтобы расправить плечи.  – Назови дату, когда ты впервые встретилась с Куросавой Рэном.  Я сглатываю, баланс нарушается, и я делаю крошечный шаг вбок, чтобы выровняться.  – Дата? – шепчу, – Не помню. Это не имеет значения.  – Почему ты не помнишь? – продолжает голос, – Или не хочешь?  Я молчу, сглатывая панику, выравниваю дыхание и все еще держусь. Мои ступни чувствуют, как тонкая платформа подо мной едва заметно наклоняется, словно реагируя на каждое колебание внутри меня.  – Ты знала, что те бумаги, которые он получил, приведут его к смерти. Ты могла остановить его.  – Я пыталась… – сердце бьется как бешеное, – Я помню, что пыталась помешать, я просила его…  – Но он тебя не послушал, любил ли он тебя по-настоящему?  Я прикусываю губу, пальцы дрожат, как и ноги. Платформа становится скользкой, и я теряю равновесие на долю секунды, но тут же восстанавливаюсь. Вдох-выдох.  – Ты впустила в дом Фушимуру Наоки. – резко, словно удар, – Убийцу.  – Я… – сжимаю кулаки, – Я не знала, кого впускаю. Он не представился. Я не могла знать, что он… – Украдет нож? – перебивает, – Ты не знала или не хотела знать?  – Замолчи. – меня бросает в дрожь.  – Ты узнала, что Рэн тебе изменял. И злилась. Почувствовала облегчение после его смерти?  Я закрываю глаза и вижу перед собой образ Рэна – расплывчатый, чужой, как будто и не мой вовсе.  – Я злилась, но смерти ему не желала. Ноги скользят, тело пошатывается, я едва не падаю, но успеваю выставить руку, перенося вес и удерживаясь на грани.  Капсула на мгновение затихает. Голос, мучивший меня, словно отступает, но не уходит, потому что я слышу его снова, но на этот раз он доносится из капсулы Чишии. И я поворачиваю голову налево, чтобы посмотреть. Холодный, все такой же ровный, как отсечка ножа.  – Время правды, Чишия Шунтаро. Отвечай на вопросы честно.  Я слышу, как он молча вздыхает. За матовым стеклом все тот же спокойный профиль, но я замечаю, как медленно поднимается его грудная клетка – давление в капсуле начинает расти.  – Ты часто наблюдал. Редко вмешивался. Ты выбрал быть сторонним игроком. Почему?  – Потому что, вмешиваясь, теряешь контроль. А я всегда выбираю контроль. – признается, чуть опуская голову.  – Ты знал, что бумаги, которые ты передал Куросаве Рэну могут его погубить?  – Да. – в голосе нет сожаления, – Я его предупредил.  – Ты передал их ему, потому что хотел, чтобы он исчез?  – Нет. Я просто не стал мешать.  Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Он действительно это сказал. Чишия остается таким же спокойным, но я вижу, как внутри стекло медленно запотевает.  – Ты хотел, чтобы Мэй осталась с тобой, чтобы выбрала тебя?  Пауза. Чишия смотрит в одну точку.  – Да. – просто, честно, и без драматизма.  – Ты наблюдал за ее болью после смерти Рэна и молчал. Почему?  – Мы отдалились после семнадцатого июля. Я вижу, как он бросает на меня короткий взгляд, но в нем есть какая-то глубоко спрятанная тайна.  – Ты когда-нибудь лгал ей? – спрашивает голос, и мое сердце замирает. Я все еще пытаюсь удержать равновесие в своей капсуле, которая, как назло, молчит.  – Да.  – В чем?  – Я сказал, что тогда все было случайно. Что я не чувствовал ничего. Но я врал.  Эти слова застревают в воздухе, как выстрел. Мои пальцы сжимаются, дышать становится труднее. Воздух будто сгустился, стал тяжелым, и когда я пытаюсь вдохнуть, грудная клетка отзывается болезненной тяжестью.  – Ты почувствовала облегчение. – голос снова у меня, он становится вязким, как смола, – Рэн исчез вместе со своей ложью, своей изменой. Ты наконец могла дышать.  – Нет… – губы шевелятся, но голос не выходит. Воздуха не хватает, он будто весь остался в капсуле слева, где Чишия, где он признался в своей лжи, которую я даже не помню.  – Ты винишь себя не за смерть. Ты винишь себя за семнадцатое июля. – дата вырывается, как плевок, как пощечина.  Платформа подо мной предательски кренится, я пошатываюсь, руки в панике ищут опоры, сердце бьется в висках, в груди, в горле. Перед глазами на секунду – его глаза, в которых пряталась вся правда.  – Я не помню, что тогда было. – честно признаюсь, голос срывается едва слышно.  – Не помнишь или не хочешь помнить? – звучит тише, ласково, будто уговаривает, – Не хочешь винить себя, Мэй?  Я сжимаю кулаки, капсула наклоняется, я хватаюсь за поручень, и даже собственные мысли кажутся оглушительными.  – Я не знаю, за что себя винить… если ничего не помню. – со щемящей искренностью, почти умоляюще, – У меня пусто.  – Но ты же поцеловала его. – и мир затихает, – Своего друга. Чишию.  Слова падают, как камни на воду, нарушая хрупкое равновесие.  – С тех пор стало сложно, не так ли?  Моя голова резко дергается в сторону капсулы слева, сквозь матовое стекло – его глаза, он пристально смотрит прямо на меня, не сводя взгляда. Будто очень сильно не хотел, чтобы я об этом узнала вот так. Но теперь все вышло наружу, и я вижу: он знал, что это всплывает, но хотел отложить момент. Я замираю, когда шок прожигает изнутри, холодный, парализующий.  Я… все-таки поцеловала его тогда?  Хватаюсь за стену, чтобы не упасть, когда капсула снова направляется назад, и все тело дрожит, пытаясь удержать равновесие.  – Чишия… – одними губами, и он это читает.  По-прежнему смотрит на меня, сдержанно, но теперь в его взгляде тень признания. И вина.  Я не помню, но чувствую, что это правда. Как будто мое тело помнит, а разум – нет. С каждым ударом сердца внутри становится все теснее, словно меня кто-то сжимает.  И тут где-то в отдалении, за тонким стеклом, мелькает другое движение. Арису все еще в капсуле напротив моей. Бежит ровно, сосредоточенно, лицо напряжено, пот стекает по шее. На экране перед ним мелькают вопросы – я не слышу голос, но вижу слова. 

Что важнее: истина или жизнь? 

Друг или незнакомец? 

Он выбирает быстро, не колеблясь, на ходу, будто не впервые. Я не знаю, что он там решает, но Арису не сбивается с ритма. Просто бежит, будто от этого зависит все.  Вопросы мне кажутся легкими, и я даже на секунду задумываюсь об его испытании: в чем заключается сложность?  И в какой-то миг – сбоку, в капсуле справа от него, что-то происходит. Вижу, как европеец хватается за грудь, его ладони соскальзывают с поручней, тело дрожит, лицо искажено, губы бледнеют на глазах, и он теряет сознание. На его экране выводится: 

Испытание: Боль. 

Нагрузка: Давление. 

Он же задыхается…  Мой взгляд дергается к Арису – он видит это и на секунду замедляется, теряя темп, но тут же возвращается к бегу. Его экран вдруг замирает, и на черном фоне появляются новые слова, я успеваю прочитать, сквозь пот и стекло: 

Выбери: жизнь игрока Эдриана или ключ к выходу? 

Сердце врезается в ребра, я ощущаю, как внутри все переворачивается. Он ведь не может… он не может выбрать ключ…  Арису оглядывается, смотрит прямо на Эдриана, и в его глазах читается страх – он взвешивает.  – Выбери жизнь… – почти беззвучно шепчу, вцепившись в стекло.  Но экран у него вспыхивает тревожным сообщением: 

Осталось 10 секунд, Эдриан может скончаться. 

На счете «5» Арису резко выносит руку вперед, будто спорит сам с собой.  – Я спасаю его! – слышу твердый, срывающийся голос сквозь стекло.  Капсула Эдриана с шипением открывается, он почти падает наружу, как сломанная кукла. Я замираю, не в силах отвести взгляд. Европеец слабо кашляет, хватая воздух, как будто заново родился. Он дрожит, словно от холода и страха, повторяя:  – Thank you! Thank you! Thank you, my friend. [Спасибо! Спасибо! Благодарю, мой друг.] Арису останавливается в своей закрытой капсуле, переводит дыхание и молчит. Я понимаю, что его беговая дорожка застыла, и что-то внутри меня трескается от осознания: он не получил ключ, он проиграл.  Руки дрожат, я стискиваю кулаки до боли от впивающихся ногтей, но его капсула остается неподвижной, и тогда я снова слышу голос:  – Признайся, Мэй, тебе стало легче после смерти Рэна? – продолжает механизм.  – Нет, не думаю. Я помню, как хотела покончить с собой. Меня остановило то, что в кабинете был Чишия. Он обнял меня. – замечаю, что светловолосый смотрит на меня в упор. Он осознает мои слова, задумывается об их смысле, и понимает: в тот день он спас мне жизнь.  – Тебе стало легче от его объятий, и ты винишь себя за это. – проговаривает, как змей искуситель, – Ты винишь себя за то, что все забыла.  – Нет. – мой голос становится тверже, и я устойчиво держусь на ногах, когда капсула поворачивается, – Я не виню себя за это.  – Ты боишься все вспомнить? – голос медленно подбирается, и я сглатываю.  – Да.  Раз уж нужно признать свои страхи, то я сделаю это.  – Я боюсь… – продолжаю, желая выговорить все, что на душе, – Боюсь, что если вспомню, то потеряю его.  Слова рвутся с болью, я впервые говорю это вслух. Признаю себе, и ему. Я боюсь, что истина отнимет то, что у нас есть. Или уже было. Или никогда не было. Я не знаю.  Шунтаро не спускает с меня глаз – заинтересованных, внимательных, следящих за каждым моим движением, за каждый поворотом моей капсулы.  Осталось пять минут.  Я чувствую, как все вокруг замирает, будто даже воздух стал тяжелее, и вдруг механический голос звучит из его капсулы:  – Ты боишься, что Мэй уйдет, если к ней вернется память? – слова не громкие, но я отчетливо их слышу, словно они сказаны мне.  – Да. – твердо выдает, и не отводит от меня взгляда.  – Что ты к ней испытываешь? У меня перехватывает дыхание от этого вопроса, и я смотрю прямо на него, ожидая ответа.  Чишия долго молчит, всматриваясь в мое лицо с какой-то долей грусти и тяжело дыша от недостатка воздуха, а потом произносит, ровно, как диагноз:  – Любовь.  Тишина давит сильнее, чем любые испытания. Я ощущаю, как внутри все сдвигается – медленно, неотвратимо. В его капсуле раздается короткий сигнал, и металлический голос произносит:  – Признание принято. Правда засчитана. Игрок Чишия Шунтаро проходит испытание и получает ключ.  Перед ним открывается ниша с ключом, затем с тихим щелчком замок отпускает, и дверь со крипом открывается, впуская внутрь свежий воздух. Но он стоит на месте, наклонив голову вперед и опустив взгляд, будто переваривает сказанное.  Светлые пряди красиво спадают ему на лицо, добавляя образу какой-то особой отрешенности. Мне хочется наплевать на все, подбежать и поцеловать, сказать хоть что-то, но новый поток голоса сбивает меня с мысли.  – Ты боишься, что твоя память все испортит? – я знаю, что Чишия тоже слышит, хоть и не поднимает головы, – Боишься, что правда не такая, какой ты ее представляешь?  – Да. Я боюсь. – честно отвечаю, – Я испытываю страх, когда он слишком близко… когда он так смотрит, – Чишия снова поднимает глаза, на этот раз чуть удивленные, – Когда он заходит дальше, я боюсь. Потому что понимаю - память может вернуться в любой момент. Я боюсь, что это закончится. И я боюсь признаться. – сжимаю кулаки, ненавидя себя за трусость, – Мне страшно признаться ему в ответ. Потому что если скажу это, а потом все вспомню… вдруг это все исчезнет. Я. Очень. Боюсь. – глубоко вдыхаю.  – Признание принято. Страх засчитан. Игрок Амаками Мэй проходит испытание и получает ключ.  Снизу приоткрывается маленькая дверца, показывая мне ключ, и я беру его в руки. Провода на запястьях ослабевают и спадают сами по себе. Слышу тихий щелчок, капсула оживает, стены дрожат, и дверь открывается. Меня перестает качать туда-сюда, я стою в проеме, дыша полной грудью, и впервые за эти минуты не чувствую, что задыхаюсь.  В нескольких метрах от меня выходит Чишия. Он не делает резких движений, просто подходит, как будто мы оба идем навстречу чему-то уже известному.  Останавливаемся почти вплотную, он опускает глаза, потом медленно поднимает их на меня, и в этом взгляде – тишина, что кричит громче слов.  Я делаю первый шаг, и в следующую секунду обнимаю его, медленно и нерешительно, боясь разрушить что-то хрупкое. Чишия чуть сильнее прижимает меня к себе.  – Я все равно останусь. Даже если вспомню. – шепчу ему в плечо.  Он слабо кивает, будто взвешивает все, что сказал сам, и все, что сказала я.  – Надеюсь. – наконец произносит.  Над нашими головами звучит голос:  – Игрок Арису Рёхэй не справился с заданием: у другого участника по завершению текущего этапа будет один шанс принять его испытание на себя, чтобы спасти жизнь проигравшего и получить ключ вместо него. Это возможно только один раз за игру. Я резко отстраняюсь. Капсула Арису все еще закрыта, он сидит на полу, полусогнувшись, и тяжело дышит.  В дальнем углу вижу, как бабушка, та, что все время держалась удивительно стойко, теперь почти не выдерживает. Ее капсула наклоняется, и стекло больше не стоит ровно, оно медленно, почти незаметно, опускается вниз. Плечи женщины подрагивают, пальцы сжимаются на стенке, хватаясь из последних сил, а на лице явный испуг. И на ее экране выводится: 

Испытание: Страх. 

Нагрузка: Балансировка. 

– Чишия… – голос срывается, – Смотри.  Он бросает взгляд в ту сторону, и мы оба понимаем: дело не в игре. Кто-то вмешивается. Одновременно бросаемся к ней, потому что если не заберем этот ключ, то проиграем, и потому что я не могу позволить ей умереть.  – Она… это испытание на равновесие. – бормочу, не понимая, как она еще держится - уже полусогнута, дрожащие пальцы побелели от напряжения, а стекло почти горизонтально. – Валет хочет заставить ее сорваться. – хмурится Чишия. Подбегаем к ее капсуле, и я стучу по стеклу. Она открывает глаза, мутные от напряжения, но еще живые.  Минута.  – Послушайте нас! – кричу я, – Вы уже прошли все самое страшное, осталось немного! Признайте свой страх, вину, не знаю… главное, не падайте. Мы рядом.  – Держитесь. – голос Чишии твердый, ровный.  – Удержитесь, пожалуйста… – глажу ладонью стекло, пытаясь передать ей тепло, – Вы кого-то потеряли здесь? – вспоминаю первое впечатление о ней, – Вам тяжело? Признайте, что чувствуете вину. Признайте страх.  Женщина дрожит, не только из-за физического напряжения. Во взгляде – растерянность, как у ребенка, которого загнали в угол. Она смотрит на меня, и кажется, впервые по-настоящему слышит.  – Я… – хрипит, едва держась, – Я потеряла своего внука. Он был моим светом… моим последним родным человеком.  Капсула угрожающе наклоняется еще на пару градусов, и бабушка срывается чуть ниже, одна рука скользит, но она вцепляется второй, ногти впиваются в поручень.  – Я отпустила его на игру, потому что у него закончилась виза. Он был добрый, смелый. Он должен был выжить. Но… – она закрывает глаза, и по щеке катится одинокая слеза, – Он не вернулся. И я чувствую, что это моя вина, что не удержала его… не удержала от игры, не спасла. Я… каждый день боюсь, что умру, и не встречу его снова. Вдруг, мой внучок жив…  Женщина почти срывается, плечи ходят ходуном, но в ее глазах появляется что-то новое – сила. Слезы катятся по морщинам, но руки крепнут.  – Вы должны справится, чтобы найти его. – медленно киваю, не отводя взгляда.  – Я боюсь. Очень. Я не железная. Я хочу жить. Ради него… ради того, что он верил в меня… – она сжимает зубы, упирается ногами, медленно подтягивается чуть выше, – Я не хочу падать. Я признаю этот страх, я чувствую вину.  И в этот миг:  – Признание принято. Страх засчитан. Игрок Мидзухара Саяко проходит испытание и получает ключ. Слышится тихий щелчок, капсула все еще под наклоном, и свет на панели меняется с красного на зеленый. Бабушка все еще дрожит, висит между воздухом и полом, но уже победила.  Я прижимаю лоб к стеклу, ощущая, как сердце ноет от облегчения.  – Вы справились… – шепчу я, не веря, что смогла помочь.  Чишия стоит рядом, смотря не на капсулу, а на меня. Его глаза мягче обычного, в них – удовлетворение, даже теплая гордость.  – Умница. – тихо говорит он, – Ты быстро сообразила. Спасла ее.  Я опускаю взгляд, пытаясь скрыть, как это много значит для меня. Тепло в груди растекается, как свет. Он не просто хвалит, он показывает, что доверяет мне.  Двери капсулы медленно открываются, и мы с Чишией тут же подаемся вперед. Женщина тяжело, почти неуверенно выбирается наружу, с ключом в дрожащих руках, но ее лицо сияющее, как у человека, вырвавшегося из кошмара. Я протягиваю руку, и она неожиданно крепко сжимает мою ладонь.  – Спасибо тебе, внученька… – ее голос дрожит, но в нем такая сила, что мурашки бегут по коже, – Ты видишь людей, и слушаешь сердце. Это куда важнее, чем просто пройти игру.  Она склоняется в поклоне, медленно и глубоко, и у меня внутри все сжимается – от тепла, от нежности, от чего-то почти забытого.  – Амаками Мэй, – говорит мое имя так бережно, будто держит его на ладони, – Ты напомнила мне, что в этом месте еще есть свет. И люди, ради которых стоит держаться. – затем ее взгляд скользит к Чишии, – А ты… береги ее. У нее очень большое сердце.  Я замираю, лицо вспыхивает, как будто меня застали за чем-то личным. Отвожу глаза, не зная, куда себя деть, а Чишия смотрит на нее спокойно, и уголки его губ чуть приподнимаются.  – Постараюсь. – отвечает он просто, но как-то особенно.  Я едва не проваливаюсь сквозь пол. Европеец смотрит на нас с улыбкой, обнимая себя руками и приговаривая:  – This is so cute! I'm going to cry. [Это так мило! Я сейчас расплачусь.] Тепло длится миг, и затем голос снова разносится по залу:  – Получены трое из четырех ключей. У одного из вас есть возможность спасти игрока Арису Рёхэй.  Я оборачиваюсь к его капсуле, в которой Арису сидит, будто замороженный. Его глаза ищут нас, и когда он встречается с моим взглядом, я вижу отчаяние.  – Я спасу его. – твердо заявляю.  – Это глупо, Мэй. – пристально смотрит Чишия, – Ты можешь проиграть, и мы не получим ни ключа, ни…  – Я не проиграю. – перебиваю, тихо, но с уверенностью, – Он не должен умирать. Он спасал других, и я не могу допустить, чтобы его просто… списали. Я справлюсь.  Он долго смотрит на меня и не говорит «будь осторожна» или «не умирай», а просто чуть наклоняет голову, будто тяжело принимает мой выбор.  Я вхожу в капсулу, панель оживает, и передо мной снова экран выводит буквы: 

Испытание: Выбор. 

Нагрузка: Бег. 

Ладно, все будет хорошо. Подумаешь, просто бежать и выбирать что-то.  Пол снова превращается в бесконечный беговой трек, провода вновь цепляются за руки, а правее меня – капсула с Арису, который глядит в недоумении.  – Мэй? – он моргает, будто не верит, – Ты зачем..?  – Чтобы ты жил. – отвечаю просто, – Потому что ты веришь в людей. И я верю в тебя. Ну и еще нам нужен ключ. – улыбаюсь, быстро перебирая ногами.  Он чуть усмехается, но отворачивается, стыдясь.  – Лучше бы вместо тебя пошел Эдриан. Ты сильно рискуешь.  – Он уже проиграл один раз. Не думаешь, что ему нельзя доверять? Я справлюсь.  – Тоже верно.  В тот момент, как экран начинает отсчитывать двадцать минут, я замечаю искажение в интерфейсе: свет мигает, и цифры идут то слишком быстро, то слишком медленно.  И тут понимаю: Валет не вышел из своей капсулы. Он следит, управляет системой и собирается помешать мне пройти это испытание.  – Амаками Мэй, пришло время сделать выбор. – проговаривает система.  Я бегу. Поначалу кажется все простым – ноги двигаются уверенно, темп комфортный, на экране перед глазами выскакивает первый вопрос, и голос его озвучивает:  – Кого бы ты спасла: друга или целую команду?  – Друга. – выпаливаю без колебаний, и Арису резко поднимает взгляд. Секунда - и дорожка чуть дергается. Цифры времени на экране резко скачут: 19:03… 16:47… 12:05…  – Что за… – шепчу.  Сердце срывается с ритма, вижу как Чишия прищуривается, наблюдая за панелью Валета – он понял.  – Мэй, будь осторожна! – кричит Арису, прижимаясь к стеклу.  – Ты бы солгала ради спасения?  – Да! Уже тяжелее, дорожка ускоряется, и я чуть не оступаюсь, чувствуя накатывающее напряжение в теле, все-таки ссадины дают о себе знать. Экран мигает, время падает до 9:59.  – Черт! Я едва не сбиваюсь с шага, ступни скользят, покрытие меняется, становится будто мокрым, словно валет играет с текстурами пола.  – Если бы ради победы тебе пришлось пожертвовать кем-то, кто верит в тебя, ты бы решилась?  Все внутри меня замирает. Ноги бегут, но мысли застревают. На секунду вижу лицо бабушки, которая выстояла; Чишию, который сказал, что постарается беречь; Арису, который верил. И за спиной звучит голос с акцентом, четко и твердо:  – I believe in you, Mei! You can do it! [Я верю в тебя, Мэй! Ты справишься!] Я поворачиваю голову – Эдриан, стоя у стены, сжимает кулаки, и его глаза горят. Бабушка Саяко, рядом с ним, хватается за грудь, но не от боли, а от того, что чувствует тоже самое. Я вижу, как она чуть кивает мне: «беги».  – Нет. – отвечаю системе и чуть не падаю.  Шесть минут.  Дорожка все быстрее, мозг гудит, ноги устают, вопросы летят один за другим.  – Выбери: ты или он? Я оглядываюсь на Чишию, что пристально наблюдает за мной.  – Он. – выдыхаю, радуясь тому, что он этого не слышит. 

Остаться или бежать? 

Прощать или мстить? 

Я уже не могу различить, что говорят экраны. Все плывет, виски горят. Хочется остановиться всего на секунду, но я знаю, если сделаю это, то соскользну с платформы и все кончится.  Четыре минуты.  Сердце грохочет, и я почти не дышу.  – Ты бы выбрала жить, если бы знала, что кто-то умрет за тебя?  – Да. – и тут же добавляю, – Но я бы сделала все, чтобы он тоже выжил.  Вижу, как Арису смотрит на меня с подрагивающими губами, не пытаясь спрятать свою дрожь.  Осталось чуть-чуть.  – Твой последний выбор: Быть собой или тем, кем хотят, чтобы ты была? Дорожка ускоряется еще сильнее, пот со лба стекает на глаза, щипая их, и я выдыхаю:  – Быть собой. Всегда.  И внезапно: покрытие дорожки стабилизируется, цифры выравниваются, и голос сообщает:  – Ответы приняты. Выбор засчитан. Игрок Амаками Мэй спасает игрока Арису Рёхэй и получает ключ.  Я сбиваюсь с шага, рухнув на колени в капсуле, задыхаясь, с дрожащими руками, от которых отлипают провода. Все внутри гудит, синяки и голова болят, но я успела, я выбрала, и передо мной снова открывается ниша с ключом. Четвертым.  Я вываливаюсь наружу, как будто меня выплюнуло обратно в реальность. По лицу струится пот, спина мокрая, ноги подкашиваются, но внутри – огонь. Я выбрала, я выстояла, я смогла.  Рядом открывается капсула Арису – он ошарашен, глаза блестят, словно не верит, что все так закончилось. Я с трудом поднимаюсь, опираясь на стенку, а он тут же подскакивает ко мне и, не сдерживаясь, обнимает.  – Мэй… Спасибо… – в его голосе больше, чем просто слова - там страх, вина, облегчение и, главное, благодарность.  – Я вся мокрая. – бормочу, вжавшись в него, но в ответ все же обнимаю, несильно, зная, что Чишия уже мысленно его хоронит, – Ну, теперь хотя бы икры подкачаются… – добавляю с кривой усмешкой, отрываясь.  Он чуть хрипло смеется и отходит на шаг. Я поворачиваюсь и встречаю глаза Чишии, холодные, но что-то в них дрожит. Он смотрел, как Арису держал меня, и сжимал челюсть. Я опускаю глаза, пряча улыбку.  Ну, конечно.  В этот момент со щелчком открывается капсула в дальнем углу. Валет. Он встает неторопливо, словно все еще контролирует ситуацию, хотя система уже сообщает:  – Игроки получили четыре ключа. Игра завершена. Валет пик проигрывает.  Он поднимает глаза, спокойные, ни капли страха, но и не следа высокомерия. Просто пустота.  – He almost got her killed, she’s just an old woman! He also tried to kill me, I almost choked! [Он чуть не убил ее, она же просто пожилая женщина! Меня он тоже пытался убить, я чуть не задохнулся!] Эдриан сжимает кулаки, и даже бабушка Саяко, хоть и сдержанно, качает головой с тяжелым вздохом.  Из потолка врезается лазер, Валет даже не шевелится, он принимает, и его тело валится с ног. Несколько секунд царит тишина. А потом вся комната делает вдох, словно вернувшись к жизни. Я откидываюсь на стекло капсулы, тяжело дыша. Голова гудит, но внутри легкость. Мы выиграли.  – Героиня. – шепчет Арису, уже чуть весело, и я хмыкаю.  – Если я завтра не встану с кровати, пусть мне принесут кофе. – улыбаюсь.  – Обязательно. – он поднимает руку, будто дает слово.  – А ты - живи. – говорю тихо.  Чишия наконец приближается, в его глазах та привычная маска спокойствия, но я чувствую: за ней что-то кипит. Он смотрит на Арису, потом на меня.  – Умница. – хвалит, и мне этого хватает.  Я отворачиваюсь, чтобы скрыть, как губы дрожат в улыбке.  Только бы не покраснеть.  Эдриан хлопает в ладоши, приговаривая:  – Well, we have the keys. Let’s get the hell out of here.   [Ну что, ключи у нас. Давайте убираться отсюда к черту.] – Finally. – фыркает Арису, и мы, пошатываясь, направляемся к двери выхода, что наконец открывается.  [Наконец-то.] Мы выходим из здания – кто хромая, кто просто молча. Воздух кажется другим, он больше не давит, не жжет изнутри.  Я иду рядом с Чишией и Арису, держась за поручень, потому что ноги все еще подкашиваются. Бабушка Саяко идет чуть позади с Эдрианом, говоря ему что-то по-японски, он отвечает ей на смеси английского и мимики. Арису тихо смеется, и я сама забавляюсь от этой картины.  Европеец помогает бабушке, бережно придерживая ее под локоть, Арису идет рядом со мной и то и дело бросает взгляды, проверяет, не пошатываюсь ли я. А я держусь, хотя каждый шаг отдается болью в голове. Чишия чуть впереди. Все тот же выверенный темп, холодный профиль, ни тени усталости, будто все только начинается.  – Удачи вам, Мидзухара Саяко. – тепло улыбаюсь, сжимая ее морщинистую ладонь, – Надеюсь, ваш внук жив и вы найдете его.  – Спасибо тебе, внученька. – она держится за меня, будто не хочет прощаться, – Я заберу к себе Эдриана, буду учить его японскому. И хихикает, пока европеец не понимает ни слова, а затем Эдриан пожимает нам руки, говоря: – You’re very nice guys, I’m glad I met you. I hope I’ll see you again. [Вы очень хорошие ребята, я рад что встретил вас. Надеюсь, я вас еще увижу.] – Good luck, Adrian. Take care of this old lady. – выговариваю я, вспоминая весь запас английского, что еще остался в памяти.  [Удачи, Эдриан. Береги эту пожилую даму.] И мы прощаемся, пока в сердце остается какое-то теплое чувство.  Они хорошие люди. Я рада, что они выжили.  Наконец, дорога приводит нас троих на открытую возвышенность, и оттуда мы видим город, и Пляж.  Я замираю вместе со всеми, и сердце резко падает вниз, то ли от страха, то ли от неожиданности. Пламя поглощает отель, лижет балконы, черные силуэты людей мелькают где-то на верхних этажах. Это не может быть случайностью.  – Черт… – шепчет Арису, делая шаг назад.  Я чувствую, как моя ладонь сама собой сжимается в кулак. Столько времени мы пытались выжить, столько делали, чтобы собрать ключи, и вот, когда кажется, что все позади…  – Ну вот, – говорит Чишия спокойно, словно он все это предвидел, его голос ровный, но с тенью раздражения, – Похоже, стоит найти новый дом.  Он прищуривается, как будто оценивает не панику, а ущерб, как всегда, хладнокровно. Но прежде чем кто-то из нас делает хоть шаг, из-за поворота, сквозь клубы дыма, появляются три фигуры.  – Смотрите. – Арису кивает вперед.  Анн, Усаги… и Куина. Они идут быстро, целеустремленно и уверенно. Лица напряженные, но живые.   Третий лишний.  Внутри что-то стягивает, и я знаю, что сейчас что-то будет.