6. Новый дом.

Ветер гуляет по улицам, напоминая, что опасность никуда не делась. Теребит волосы, продувает сквозь ткань кофты и щекочет кожу, от этого становится неуютно, даже когда кажется, что все самое страшное уже позади.  Его порывы доносят до нас запах гари, сожженых заживо людей, и временами, мне даже кажется, что я слышу крики: отдаленные, истошные вопли умирающих с Пляжа.  Лазерные вспышки на горизонте мерцают, как напоминание: игры продолжаются, а мы просто взяли паузу. Я стою рядом с Арису и Чишией, наблюдая за тремя девушками, которые направляются к нам.  Усаги идет быстро, уверенной походкой, и смотрит только на Арису, словно верила, что он обязательно пройдет игру. Анн чуть сзади, с рюкзаком на спине. Куина шагает перед ними, рассекающим шагом, с тем самым взглядом, который я уже начинаю ненавидеть – дерзким, цепким.  Они наконец приближаются, и я чувствую, как напрягаются плечи, спина, живот, будто внутри все сжимается от предчувствия: эта встреча явно не к лучшему.  – Пляж сгорел. – спокойно сообщает Анн, – Последний Босс поджег. Сказал что-то вроде: «Горите в аду».  – Псих. – бормочет Арису, прищурившись.  – А что с остальными? – спрашиваю, закусывая губу.  – Кто-то выжил, кто-то… не успел. – в ее голосе слышится тень сожаления.  Я ощущаю, как слова Анн проходят сквозь меня, как холодная вода. Что-то сдавливает грудь изнутри, не страх, даже не ужас. А что-то такое, от чего подступает тошнота. Люди, которых мы виделись, с которыми смеялись, делили рис и воду… теперь сгорели заживо.  Краем глаза вижу, как Куина подступает ближе к Чишии. Ее ладонь касается его руки, она наклоняется к нему и тихо шепчет что-то на ухо. Он не отвечает, смотря перед собой, в своей обычной маске равнодушия, но я вижу, как сжимаются его губы.  Ну и что она ему сказала? ...И почему мне не все равно? Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и я даже не замечаю, как ногти впиваются в кожу, пока Чишия вдруг не смотрит на меня. Прямо и безмолвно. И на какую-то секунду будто читается вопрос, беспокойство, или… что-то большее. Я отвожу взгляд первой. Слишком сложно.  – Нам нужно найти новое убежище. – говорит Арису, глядя на Усаги.  Он смотрит на нее так глубоко и влюбленно, что я даже немного завидую, потому что взгляд Чишии совсем другой – в нем сложно уловить какие-то чувства, даже если они присутствуют у него в сердце.  – Безопасное. – подтверждает Усаги, – Без сумасшедших с огнеметами.  Я вспоминаю, как Чишия поджег Нираги, и наружу рвется непроизвольная усмешка.  Один сумасшедший у нас уже есть.  – Я до Пляжа жила в апато. – выдаю, когда в голову приходит идея, – Дом небольшой, но можем разместиться там.  – Это вариант. – Анн первая, кто кивает, – Нужно идти, пока солнце не взошло. Мы взяли с собой немного еды, должно хватить на пару дней.  Куина косится на меня, словно ей не нравится, что решение предложила именно я, но меня это не заботит. Хочется поскорее найти возможность смыть с себя пот, и просто завалиться в кровать от усталости. Ноги все еще дрожат, я стою чуть согнувшись и глубоко дышу, потому что там, на игре, воздуха будто не хватало.  – Веди. – негромко говорит Чишия.  Я киваю и делаю первый шаг вперед, словно беру на себя ответственность. Воздух по-прежнему пахнет гарью и смертью, но мы направляемся подальше от этого.  Ночь разливается над городом, как черная тушь. Звезды кажутся ближе, чем раньше, будто тянутся к нам сквозь бесконечную темноту. Иногда по небу проносятся лазерные лучи – вспышки где-то вдали, за крышами домов. Они режут ночь, как лезвие, и я каждый раз замираю, думая о тех, кто стоит под ними.  Шаг за шагом мы идем вперед, оставляя позади запах гари. Доходим до перекрестка и, наконец, перед нами появляется апато – серый, неприметный, будто вросший в асфальт. В тишине он кажется заброшенным, как кость, которую выбросили и забыли. Я достаю из кармана ключи, которые всегда со мной – нашла их еще после своей первой игры, когда обшаривала карманы чужой забытой куртки. Рядом с ними была записка с адресом, и я сразу смекнула, что мне это пригодится.  – Это здесь. – проговариваю, указывая рукой на небольшой дом.  Захожу первая. Внутри – все так же, как я оставила: пусто, немного пыльно, но цело. Маленький коридор, кухонька с облупившимися шкафчиками, ванная, и четыре крошечных комнаты, в каждой по кровати, креслу и тумбочке. Я оборачиваюсь и наблюдаю, как остальные застыли в проеме, не заходя дальше, будто боятся что-то нарушить.  – Четыре комнаты. – заключает Анн, сощуриваясь.  На несколько долгих секунд в доме повисает пауза, и каждый задумывается. Нас шестеро – комнат четыре. Я чувствую, как воздух густеет, кто-то начинает говорить, и в этот момент Усаги вдруг решается:  – Мы с Арису можем поселиться в одной комнате, если он не против. – ее голос тихий, но уверенный.  – Не против. – с легкой улыбкой отвечает тот.  Он смотрит на нее, словно в этой разрухе она единственная причина остаться человеком. Я затаиваю дыхание и думаю, как это красиво и по-настоящему. И от этого немного больно, как от прикосновения к чему-то недосягаемому.  – Это была моей. – указываю на комнату слева.  – Тогда я возьму ту, что в конце. – отзывается Анн, двигаясь вперед, – Подальше от кухни, чтобы высыпаться, если вы будете шуметь до ночи.  Мы усмехаемся. Куина, не теряя времени, проходит в соседнюю со мной, ее шаги резкие, уверенные, показывающие, что она не уступит свое место.  – Осталась одна. – замечает Арису, оглядываясь, и Усаги проходит к ней. Я поворачиваюсь и вижу, как Чишия все еще стоит в коридоре, не шелохнувшись. Он осматривает комнаты, словно наблюдает не за жильем, а за раздачей карт.  – В ванну меня поселите? – усмехается он, выгибая бровь.  – Можешь на кухне. – поддакивает Арису, и выражение лица Чишии говорит за него: «справедливо».  Я чувствую, как сердце начинает стучать громче. Он сейчас уйдет, устроится где-то на полу, не спросит сам. И я все равно хочу, чтобы он был рядом. Собираюсь с силами и делаю шаг вперед, выговаривая быстро, почти шепотом: – Если хочешь… можешь остаться в моей комнате. Там есть место. – смотрю в сторону, ощущая, как пересыхают губы.  – Или у меня. – тут же резко бросает Куина, словно с вызовом, – Мне не сложно поделиться, и спать с краю я умею.  Повисает пауза – долгая, тягостная. Чишия молчит, проходясь взглядом по мне и Куине – медленно, изучающе, как будто анализирует что-то глубже, чем просто «где удобнее лечь». Он делает шаг вперед, и наконец нарушает молчание:  – Спасибо, Куина. – звучит вежливо, но отстраненно, – Но у Мэй ссадины после десятки червей. Прослежу за ее состоянием.  Сердце вмиг уходит в пятки, и я на секунду даже перестаю дышать, не понимая: это из-за того, что он выбрал меня, или из-за того, как он это сказал – спокойно, рационально, словно причина в ранах, а не в… другом. Но я чувствую, как внутри все сжимается и дрожит.  Значит, останется. Со мной.  В горле пересыхает сильнее, чем до этого. Хочется что-то сказать, хоть слово, но язык прилип к небу.  Сбоку мельком ловлю движение – Анн медленно выдыхает, опуская взгляд, и краешками губ усмехается, будто знала все с самого начала, или давно поняла.  Куина, наоборот, стоит напряженная, как натянутая струна. Ее взгляд острый, почти режущий, вонзается в меня, как кинжал. И я инстинктивно отступаю на полшага, когда она резко разворачивается и несется в свою комнату, захлопывая дверь с таким звуком, словно ставит жирную точку. Я вздрагиваю.  Остальные уже начинают расходиться: Арису и Усаги переговариваются тихо, почти шепотом; Анн направляется в конец коридора; а я просто стою, глядя на Чишию. Он спокойно встречает мой взгляд, будто уже привык к неловкости, и я жестом приглашаю его зайти.  – Я скоро приду. – предупреждаю его, когда он проходит внутрь, – Найду воду, чтобы помыться, и вернусь.  Когда Чишия кивает, я оглядываюсь и замечаю, что на кухне чудом осталась большая бутылка с чистой водой, одна из тех, что я прятала «на черный день», когда жила здесь. Иду в ванную, нахожу таз, быстро полощу в нем лицо и руки, а затем просто выливаю на свое тело холодную воду и мою голову каким-то старым шампунем, но этого хватает, чтобы вычистить волосы и смыть запекшуюся кровь после Нираги. Вода жалит кожу, но после долгой беготни и напряжения в игре это почти приятно. Пот будто символ всего, что я хочу оставить за дверью.  Сняв этот алый, кричащий купальник, я переодеваюсь в чистую мужскую рубашку, слишком большую, и надев шорты, направляюсь в комнату.  Сердце подскакивает, когда вижу, как Чишия сидит в кресле у окна, словно это уже его территория. Руки скрещены на груди, ноги вытянуты вперед одна на другую, в полумраке он выглядит как тень.  – Удобно? – спрашиваю, чтобы хоть что-то сказать, и он едва заметно хмыкает.  – Интересный прикид. – лениво замечает, скользнув по мне взглядом, но в его тоне чувствуется какая-то сдержанность, – Арису одолжил? Я опускаю глаза и машинально натягиваю край рубашки вниз, рукава почти полностью скрывают ладони, ткань висит мешком, пахнет чужим, возможно, тем, кого уже нет в живых.  – Просто первое, что попалось… – бормочу, – Зато чистая.  Он не отвечает, и я делаю пару шагов внутрь. Воздух внутри комнаты чуть прохладный, сквозняк, наверное, или я просто снова нервничаю.  – Я… – начинаю, и резко останавливаюсь, он поднимает на меня глаза, спокойно, без нажима, – Хотела поговорить. Про игру, про то… что ты сказал. И про семнадцатое июля. Губы снова пересыхают, и несколько секунд он просто смотрит на меня.  – Поговорим завтра. Тебе нужно отдохнуть.  Я чувствую, как щеки вспыхивают, не от стыда, скорее, от легкой досады. Хоть бы чуть-чуть тепла в его голосе, хоть бы полуслово. Но я не спорю и иду к кровати, она оказывается непривычно мягкой.  Или это от того, что я такая уставшая.  Ложусь на бок, притягиваю одеяло, но укрываюсь не полностью, просто лежу, глядя в темноту. Чишия все так же сидит в кресле, словно в засаде или дежурит, или просто не умеет быть рядом иначе.  Мне хочется сказать что-то еще, но слова застревают, и вместо этого я просто наблюдаю за ним: как он чуть подается вперед, хмурит брови, будто уловил какую-то мысль. И все равно он там, а я здесь – пара метров, но ощущается, как стена.  Может, просто… – Если хочешь, – выдыхаю, почти не слыша собственного голоса, – Можешь лечь ко мне. Тут… есть место.  На секунду становится так тихо, что слышно, как стучит мое сердце, громко. Безумно громко. Он медленно поднимает голову, выгибая бровь, и в глазах появляется легкая насмешка, будто он говорит: «ты правда это предложила?» – Не кусаюсь. – добавляю в шутку, хотя голос все равно дрожит.  Чишия будто взвешивает – тянется, встает, и, не говоря ни слова, подходит. Он двигается медленно, спокойно, как всегда, но я почему-то замираю, когда чувствую, как он садится на край кровати. А через пару секунд ложится рядом, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло его тела.  И меня начинает пробивать дрожь, несильная, но заметная.  – Мэй? – тихо спрашивает, и мне хочется провалиться сквозь землю.  – Это из-за воды. – тут же выдыхаю, – Она была ледяной. Волосы еще не высохли, а в комнате холодно.  Он молча поворачивается ко мне и, не спрашивая, аккуратно обнимает, легко, осторожно, будто боится меня сломать. Его рука ложится мне на талию, дотрагиваясь пальцами до спины, и мне тут же становится заметно теплее, словно включили лампу в темной комнате.  И я не в силах сдержаться, прижимаюсь ближе к его груди, на что он обнимает меня чуть крепче. Щеки горят, и я уверена: он знает, как мне неловко, но ничего не говорит.  – Ты такой хороший... – шепчу, потому что чувствую себя сейчас слишком уязвимо, и хочется просто сказать ему как есть.  Сердце бьется слишком быстро, и в голове шумит – от стыда, смущения, близости. Я чувствую, как он чуть напрягается, на долю секунды, а потом снова расслабляется, все еще удерживая меня в своих объятиях.  – Не такой уж и хороший. – тихо отвечает, с той самой полуулыбкой в голосе.  Я выдыхаю, и в этом молчании есть что-то важное. Прокручиваю в голове его жесты, слова, взгляды – все, что было, и что могло бы быть. Стараюсь дышать ровно, но мысли крутятся, словно загнанный механизм.  И все-таки через несколько минут чувствую, как веки тяжелеют. Становится спокойно и тепло – он рядом. И сон накрывает меня с головой, будто волна. 

***

Ночное Токио тонет в огнях. Мягкое свечение фонарей струится между зданиями, будто вены под кожей города. Я стою у самого края крыши больницы и смотрю вниз, но не потому что хочу прыгнуть, а потому что хочу почувствовать хоть что-то, кроме этой липкой пустоты, которая теперь живет в груди.  Прошла неделя с тех пор, как я узнала, что Рэна нет. Мы с Чишией больше не разговаривали после того, как пересеклись в его кабинете, и он обнял меня. В голову лезут глупые вопросы, на которые нет ответов. И все, что осталось – это холодный воздух, следы слез под глазами и глухое, тупое чувство вины, которое не отпускает.  Слышу, как открывается дверь. Сначала думаю: пусть будет кто угодно, только не он. Но по шагам понимаю: это он. Тихо, аккуратно, словно боится потревожить.  – Ты как? – спрашивает Чишия, почти шепотом.  Я не отвечаю, просто уставившись вперед, потому что если повернусь, то, боюсь, ударю. Или снова заплачу. Он оставил меня… оставил наедине со своими мыслями и болью, что режет сердце.  А я всегда его поддерживала.  И эта несправедливость добивает меня.  – Не надо. – говорю глухо, – Просто… не надо.  Он все равно подходит ближе, останавливаясь рядом, молчит, как всегда, как тогда, после семнадцатого июля, когда все покатилось вниз.  И я не выдерживаю, не могу больше молчать, не могу притворяться, что ничего не было. Это убивает меня изнутри, и если Чишия бесподобно умеет скрывать то, что на душе, то я – нет.   – Я не понимаю… – вырывается срывающимся голосом, – Я думала, что почувствую облегчение, если отомщу ему за измены. Но теперь чувствую себя просто грязной… – поднимаю на него глаза, полные слез, – Но ты… почему ты это сделал? Почему поцеловал меня?  Он смотрит на меня без капли эмоций, будто его сердце вообще не бьется, будто для него мои слезы, моя боль, моя утрата – это ничего. Словно мы и не были друзьями эти два года, словно мы друг другу абсолютно никто.  – Ты сама знаешь. – говорит тихо.  Я сжимаю перила сильнее, пальцы белеют, и в груди все выворачивает. Чувствую, как закипает агрессия, и хочется сорваться, но я пытаюсь держаться.  – Нет, я не знаю, Чишия. – злюсь, потому что он снова оставляет меня без ответа, – Не смей оставлять это на меня! – срываюсь на крик, пока ветер раздувает мои волосы, – Ты просто взял и сделал это, как будто все было по твоей прихоти, а потом оставил меня!  Он не двигается, ни шагом ближе, ни взглядом теплее.  – Мне казалось, ты хочешь. – выдыхает, без нажима. Будто это не оправдание, а факт.  И от этого мне становится только хуже.  Я правда хотела, но теперь… теперь все стало намного сложнее, и я жалею об этом.  – А мне казалось, что ты мой друг. – смотрю на него с таким презрением, которого раньше никогда не чувствовала, – Или ты всегда был тем, кто просто ждал, когда Рэн оступится? Подсунул ему бумаги, зная, к чему это приведет. Я же просила тебя! А ты просто ждал, чтобы  воспользоваться моментом… Он только слегка опускает глаза, и в этом молчании будто есть все, чего он не говорит, а меня пробирает на горький смех.  – Господи, я думала, хуже уже не будет. А теперь… – провожу дрожащей рукой по лицу, – Теперь я смотрю на тебя и даже не знаю, кто ты. И знаешь, что самое паршивое?  Полностью поворачиваюсь к нему – прямо, наотмашь, без защиты.  – Мне больно не из-за Рэна. Он умер - да, я страдаю. Но эта боль… она приходит волнами и отступает. А вот то, что сделал ты… То, как ты меня оставил… То, как его же руками убил его… Это боль, которая живет. Постоянно. Сутками. Внутри.  На мгновение он замирает, и что-то в его взгляде дрожит, будто он готов сказать что-то настоящее.  – Это была ошибка. – спокойной произносит.  – Что? – отступаю на полшага.  – Поцелуй. – смотрит прямо, – Я просто неправильно понял.  На секунду у меня останавливается сердце.  – И ты ничего не чувствовал? – отвожу глаза, потому что если посмотрю еще хоть секунду, то сломаюсь.  – Нет. Это была случайность.  Время останавливается. А потом будто кто-то дергает за нитку, и внутри все рвется. Дует ветер, город внизу пульсирует огнями, а я будто в пустоте.  У него даже причин на это не было. Он просто поиздевался надо мной.  Хочу его прогнать и не могу, хочу, чтобы он исчез, сама хочу исчезнуть, но просто стою с пустым лицом… и сердцем. Хочется узнать, что это ложь, что он не мог так поступить, но я почему-то верю и думаю, что мог.  Это же Чишия. Всегда был таким.  Вдыхаю резко, слишком шумно, ощущая, как горло сжимается. И все же улыбаюсь – криво, механически, как всегда, когда хочется закричать.  – Ясно. – выдаю максимально ровно, насколько могу.  Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Не потому что сильная, а потому что если обернусь, то упаду прямо там.  И весь этот вечер, разговор, и он – остаются позади. Как призрак, как заноза, как поцелуй, которого «не было». 

***

Просыпаюсь резко, будто выныриваю из глубины, задыхаясь. Сердце грохочет, в горле что-то застряло, и я тут же сажусь, хватая воздух, будто до этого не дышала совсем. Щеки мокрые – я плакала во сне.  – Мэй? – сбоку раздается теплый, сонный голос. Он садится, и его рука аккуратно стирает с моей щеки слезу, – Это был просто сон.  Он такой мягкий, словно боится напугать меня еще сильнее. Голос бархатный, чуть охрипший ото сна, и от этого в груди еще больнее. Потому что он настоящий. Потому что это он.  Я качаю головой, шмыгаю носом и прижимаю дрожащие ладони к лицу.  – Это был не просто сон… – выдыхаю шепотом, – Это было воспоминание. – он молчит, ждет, и я продолжаю, – Мы были на крыше… ты пришел, когда я… – голос срывается, – Когда я едва держалась после Рэна. И ты сказал, что… что ничего не чувствовал, что поцелуй был ошибкой…  Слова будто режут изнутри, меня трясет, я чувствую, как плечи подрагивают, и не могу остановиться: слезы снова катятся по щекам, липкие, горячие, предательские.  Чишия тут же тянется ко мне ближе, мягко берет за плечи и прижимает к себе – осторожно, чтобы не задеть сильнее. Его грудь теплая, дыхание у самого уха.  – Ты же знаешь, что я врал. – шепчет совсем тихо, хрипло, – Я оттолкнул тебя, потому что боялся остаться и все сломать.  Я всхлипываю и все еще дрожу, но не от страха, а от этого дурацкого, разъедающего ощущения потери и какой-то внезапной жалости к себе.  – Я тогда подумала… – вытираю слезы, но они продолжают стекать по щекам, – Подумала, что ты просто поиздевался надо мной и бросил… Мне было так плохо…  – Прости… – он утыкается носом в мои волосы, и его голос становится еще нежнее, – Мэй, прости… Мне казалось, что если я останусь, то только сильнее раню. Я хотел исчезнуть, чтобы тебе было легче. Если бы я мог вернуться, я бы все изменил... Я бы ни за что не оставил тебя. Его голос почти срывается, я чувствую, как его пальцы на моем плече сжимаются чуть сильнее, будто он боится, что я уйду, если отпустит.  Он знает, как мне было больно. Что после той ночи все сломалось – не просто разговор, не просто чувства, а мы. Чишия помнит, что после этого я больше не поднимала на него взгляд, не разговаривала, будто он стал для меня чужим. И это «мы» просто исчезло. Словно никогда и не смеялись над глупыми мемами, не спорили о вкусе рамэна, не обсуждали завалы на работе и не обнимались, когда нужна была поддержка… Осталась только я, и только он по разные стороны баррикад. А потом Пограничье. Когда он увидел меня на игре, я думаю, он решил, что это его шанс. Исправить то, что сломалось. Но потом я спросила, кем он приходился Рэну… И он, наверное, подумал, что я сделала вид, будто не знаю его. Что для меня он больше никто.  И после всего он боялся, что я уйду, если вспомню это.  – Не уходи. – надломанный сонный голос звучит почти умоляюще. И в этой искренности я понимаю: он не может больше носить эту маску безразличия – ему все еще страшно. Я прижимаюсь крепче, зарываюсь лицом в его белую кофту, и в груди что-то мягко, но мучительно сжимается, так тепло, так по-настоящему.  – Ты тоже прости… – шепчу, и он поднимает брови в удивлении, – Я тогда сказала, что сделала это, чтобы отомстить Рэну. Я не должна была так поступать… я даже не знала, что этим могу задеть тебя. Я не думала… не думала, что ты… что я тебе нравлюсь.  – Я давно простил. – его тон становится чуть холоднее, будто не хочет слышать эту правду и возвращаться к своей боли, – Я и сам догадался, почему ты ответила мне тогда… Я же не глупый, чтобы надеяться на взаимность.  – Не говори так… – продолжаю я, – Сейчас все по-другому. Ты же знаешь это…  Он замолкает, дышит медленно, ровно, как будто боится, что одно слово, и все исчезнет. Я чувствую, как его рука на моем плече чуть подрагивает – он не показывает, но я знаю, как это ранит его.  – Сейчас все по-другому, – повторяю тише, – Я не знала тогда, что чувствую. Все было… спутано. Но когда ты оттолкнул меня меня, стало хуже. Потому что я потеряла не просто поддержку, я потеряла тебя.  Чишия отстраняется совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть в глаза. Его взгляд теплый, глубоко пронзительный – в нем больше, чем просто внимание, в нем нежность, вина и то, что он никогда не говорил вслух.  – А теперь ты знаешь, что чувствуешь? – осторожно спрашивает он.  Я сглатываю, и сердце бешено стучит – в груди, в горле, в висках. Но я киваю, медленно, с дыханием, будто делаю шаг в пропасть, не зная, что там внизу.  – Знаю, – шепчу, – И это не месть, не ошибка, и не игра.  – Тогда скажи. – просит почти беззвучно, –Я хочу услышать. Хотя бы раз.  Я улыбаюсь сквозь слезы, и, может быть, впервые без страха. Провожу пальцами по его щеке, останавливаюсь у уголка губ.  – Мне нравится, как ты молчишь. – говорю, выдавая всю свою искренность, – Как смотришь, как заботишься, ревнуешь. Мне с тобой… комфортно… приятно. И это больше, чем просто симпатия, Чишия.  Он замирает, как статуя, только теплая и живая. Словно хочет запомнить каждое мое слово, каждое дрожание губ. Его пальцы сжимаются у меня на щеке, не больно, но так, будто он хочет удержать этот момент.  Он медленно выдыхает, и в этом все, чего он не говорит. Чишия не улыбается, не бросается в признания, не ломается. Он просто настоящий, как всегда. Касается моего лба своим, все еще глядя мне в глаза, и в этой близости нет ничего мимолетного.  – Я долго не верил, что могу чувствовать что-то настолько… сильное. – наконец, опускает занавес, и по моей коже пробегают мурашки, – Но ты разрушила все, что я строил вокруг себя. – едва усмехается, – Ты доказала мне, что я могу чувствовать. Я не двигаюсь, просто смотрю в его глаза. В груди так много всего, что я не выдерживаю. Он рядом, теплый, уязвимый, открытый, и я боюсь, что этот момент растворится, если его не поймать.  Пальцы дрожат, и я не сразу решаюсь, сердце бьется громко, слишком громко, я почти слышу его в ушах. Делаю вдох и один шаг в сторону неизведанного.  Медленно тянусь к нему, словно ожидаю разрешения, и он не отстраняется. Его глаза, такие внимательные, глубокие, следят за каждым моим движением. А потом… я прикасаюсь губами к его губам – осторожно, несмело, трепетно, будто он сейчас развернется и уйдет, если я переборщу.  Это не порыв и не желание доказать что-то, это глубже – под кожей, в сердце, в мыслях… даже в воздухе между нами.  Он мягко отвечает, дыхание ускоряется, будто сдерживал себя все это время. Его рука скользит по моей щеке, крепче притягивая к себе. Поцелуй становится глубже, тихий, но наполняющий всем, что не было сказано. Он тянется ко мне, будто утопающий к воздуху, и я к нему точно так же. Каждое касание, как удар сердца, и я больше не думаю. Просто чувствую.  Именно в этот миг я понимаю: он хотел этого каждую секунду.  Наше дыхание сливается, губы становятся жаднее, движения – менее сдержанными. Мои пальцы зарываются в его волосы, а он притягивает меня еще ближе, сжимая талию. Чишия меняется – в нем все еще нежность, но поверх нее проступает что-то другое: сдержанная страсть, которую он больше не может спрятать.  Он целует меня вновь – глубже, горячее, с тихим выдохом, который срывается мне прямо в губы. Я чувствую, как его губы скользят к моей шее, опаляя ее горячим дыханием, целуя, впиваясь, отчего по моему телу пробегает тысяча мурашек. Закрываю глаза, тяжело дыша, и вдыхаю его запах – такой знакомый, теплый, любимый. Все во мне зовет его ближе, и сердце стучит уже не просто в груди, оно в каждом сантиметре моей кожи, в каждом касании.  Его пальцы находят верхнюю пуговицу моей рубашки. Он медленно расстегивает ее – одну, вторую, третью. И в каждом движении нет спешки, только трепет и осторожность, как будто он изучает и запоминает.  Его ладонь касается моей талии, медленно, словно спрашивает: «можно ли дальше?» И я хочу – так ясно, так искренне, будто все остальное в этом мире не важно.  Чишия медленно подается вперед, и я, затаив дыхание, откидываюсь на подушку, выгибаясь навстречу. Его губы вновь находят мои – настойчиво, жадно, с хриплым выдохом, словно он наконец позволяет себе все, что так долго держал внутри. Я тону в этом поцелуе, как в пламени, и в груди вспыхивает жар, угрожающий сжечь меня дотла.  Его рука, горячая, уверенная, скользит под ткань рубашки, и касается обнаженных ребер. Кожа вздрагивает под его ладонью, и в каждой клеточке тела пульсирует напряжение – сладкое, дрожащее, нежное. Он медленно поднимается выше, будто рисует на мне карту, и я уверена: Чишия чувствует, как сильно бьется мое сердце.  Я замираю, почти не дыша, позволяя себе раствориться в этом касании, в нем самом. Его пальцы тянут ткань чуть выше и направляются к следующей пуговице, чтобы расстегнуть. Сердце замирает в горле.  И именно в этот момент раздается громкий, нахальный стук в дверь врывается в наш мир, как ледяной плеск в кипящую воду. Мы оба замираем.  – Эй! – Куина, разумеется, – Шесть утра, солнце уже встало, вы скоро там? Все уже на кухне, только вас ждем!  Чишия утыкается лбом мне в плечо, выдыхая сквозь зубы – срывающе, чуть хрипло, так, что я чувствую, как быстро бьется его сердце. Его ладонь еще на моей коже, а дыхание горячее обычного. Он отстраняется не сразу, будто не хочет отпускать этот миг, как и я.  – Она издевается. – шепчу, глядя в потолок с самой мученической обреченностью в мире.  Чишия усмехается, тихо, глухо, словно его только что вытащили из воды, в которой он тонул добровольно.  – Видимо, у нее талант. – его голос хрипловатый, с той самой едва уловимой интонацией, которая выдает: ему тоже чертовски не хочется, чтобы это закончилось.  Он касается губами моего виска, долго, с нажимом, но в этом поцелуе – все, что мы не успели. И все, что еще впереди. Только потом медленно поднимается, помогая мне прикрыть полуоткрытую рубашку.  – Потом. – говорит глухо, сдавленно, и в этих пяти буквах - больше, чем в сотне признаний.  Я молча киваю, потому что вся горю; потому что хочу его до кончиков пальцев; потому что знаю: он тоже хочет. Но все это потом, а сейчас… кофе, Куина, остальные, утро. Чертова реальность.  – Если она скажет что-то про нас, я ее задушу. – шепчу, застегивая пуговицы дрожащими пальцами.  – Я подержу. – шепчет он в ответ, все еще улыбаясь тем тихим, невыносимо нежным, почти моим выражением.  И в этой почти-близости, почти-любви, в этой недосказанности – вся наша суть.  Чишия открывает дверь первым, и мы тут же натыкаемся на Куину, что стоит, облокотившись о стену, как караульная – надзирательница у двери в спальню, в которую никто не звал.  Она скользит по нам взглядом, острым, слишком прямым, изучает с головы до пят. Замечает взлохмаченные волосы Чишии, молнию кофты, застегнутую чуть ниже обычного, его задумчивое выражение лица. Затем мои раскрасневшиеся щеки, чуть трясущиеся пальцы, сбившееся дыхание… и задерживает взгляд на моей шее.  И в этот момент меня пронзает осознание.  На шее, под распахнутой тканью рубашки, остался засос, тот самый, от Нираги. В спешке я о нем совсем забыла, да и воротник спортивной кофты закрывал его, а сейчас, но фоне всех этих следов страсти, он выглядит почти как… клеймо. Метка, которую Куина ошибочно принимает за след от Чишии.  Я машинально прикрываю шею волосами и отвожу взгляд.  Пускай Куина думает, что хочет, но светить засосом перед другими не хочется.  И ее глаза темнеют, обритая ярость. Куина выгибает бровь, открывая рот, и я чувствую: сейчас скажет что-то резкое, ядовитое, лишнее.  – Молчи. – шепчу ей, не глядя, даже не прошу - приказываю, и на удивление уверенно.  Прохожу мимо и слышу, как она выдыхает – тихо, сдержанно, но разбито, и я понимаю: ей больно, злобно, горько и даже завидно.  Она любит его так, как не должна. А он давно выбрал, просто никто не верил, что он вообще умеет чувствовать.  Мы заходим на кухню – Анн, Усаги и Арису сидят за столом, попивая кофе. Вокруг кружки, пар от чашек и кофейный запах, от которого внутри становится тепло, словно я снова дома. Все трое поднимают руки в приветствии, но затем одновременно медленно опускают, и я понимаю, что начинается спектакль.  Анн замечает первая, расплываясь в точной улыбке, Арису переводит взгляд с Чишии на меня, и опускает голову, будто не хочет вмешиваться, Усаги моргает, с самым удивленным лицом на планете.  Я чувствую, как внутри все начинает закипать, щеки горят, сердце ноет, и это – стыд, уязвимость, будто я стою перед всеми голая и открытая, как книга.  Они все такие бестактные.  Чишия просто садится и спокойной берет кружку, делая глоток, будто ничего не было: губ, дыхания, дрожи под пальцами. А мне хочется провалиться под пол, и если бы где-то рядом сейчас была кнопка «умереть от стыда», то я бы нажала обеими руками.  Сажусь рядом, ловя косые взгляды и чувствуя, как уши пылают. Беру кофе и просто рассматриваю чашку, чтобы хоть чем-то заняться. Анн пододвигает ко мне миску с рамэном, снова улыбаясь.  Черт бы его побрал.  – Спасибо. – шепчу, вжимаясь в стул.  Все молчат, но в этой тишине не осуждение, а что-то вроде принятия – неловкого, осторожного, теплого. Как утро после грозы, когда все еще пахнет дождем, но солнце уже пробивается сквозь облака.  И я больше не могу понять: мне горячо от напитка или от того, что его рука лежит рядом на столе, так близко, что стоит мне шевельнуться и мы снова коснемся друг друга.  Стараюсь ни на кого не смотреть, делаю глоток, обжигаюсь, морщусь. Снова натыкаюсь взглядом на его руку, будто она якорь – удерживает меня здесь, в этой реальности, где еще мгновение назад я терялась в его дыхании, а теперь сижу с лапшой и красными щеками.  И тут, словно кто-то услышал мои молитвы, Усаги вдруг вскидывает брови и говорит:  – Надеюсь, вы там хотя бы окно открыли, а то как-то душно стало…  Анн прыскает в кружку, Арису закашливается, а я захлебываюсь кофе. И даже Чишия усмехается, уставившись на свой рамэн.  – Усаги! – шипит Анн, но уже сдержанно смеясь.  – Ну а что? – кивает в сторону окна Усаги, – Надо же проветривать. Скопление феромонов может быть опасным. – Особенно в закрытых помещениях. – подхватывает Чишия, даже не поднимая головы. Его голос ленивый, будто он комментирует прогноз погоды.  – О, ну раз сам доктор сказал… – Арису скрещивает руки на груди, пряча смешок.  И я не выдерживаю – хихикаю, прижимая ладонь к губам. Напряжение отпускает, как будто кто-то щелкнул выключателем. Мы впятером сидим за одним столом, собравшиеся по какому-то нелепому совпадению в этом выжженном мире. Горячий пар поднимается над чашками, воздух пахнет лапшой, кофе, и чем-то домашним, почти забытым. Стук палочек, приглушенные голоса, ленивые переглядывания, как будто мы давно знаем друг друга, и хрупкий покой, который можно позволить себе, когда нет выстрелов и обратного отсчета.  – Все-таки хорошо, что мы собрались. – тихо говорит Анн, словно подводя итог.  – Да. – соглашается Арису, – Почти как обычное утро.  – Ну да, если не считать караульщицу у двери. – бормочу под нос, но Чишия слышит. Он краем губ усмехается, не глядя на меня.  После завтрака все расползаются. Арису предлагает посмотреть, как там на улице, говорят, в районе парка видели следы тех, кто успел сбежать с Пляжа. Усаги идет с ним за компанию – они уносят с собой запах кофе и легкий шум шагов по лестнице.  А мне сейчас попросту неловко и страшно вернуться в свою комнату, туда, к Чишии. Не знаю, что ему сказать, и как продолжить начатое, поэтому выбираю легкий путь – избегать его. По крайней мере, до вечера. Я остаюсь с Анн на кухне, и мы начинаем убирать со стола – машинально, будто делаем это не впервые. Потом, ни с того ни с сего, Анн берет бутылку с водой и говорит:  – Ты умеешь готовить жаренный рис?  – Что? – сбиваюсь с мысли, уставившись на нее, – Ну… да, вроде. А что?  – Поможешь мне. Хочется, чтобы ужин сегодня был нормальным. Без лапши. – добавляет она, закатывая глаза.  Мы смеемся, и в течении часа кухня наполняется звуками ножей, сковородок, запахами обжаренных овощей, которые Анн «одолжила» у Пляжа, и соевого соуса. Иногда я ловлю себя на мысли, что мне спокойно.  Чишия мелькает в дверях дважды: сначала с книгой в руках, потом просто с водой, и каждый раз задерживает на мне взгляд. Не на еде, не на Анн, не на газовой плите. На мне. Но не говорит ни слова. Он даже начинает казаться мне забавным, будто следит за мной. К вечеру солнце начинает клониться к горизонту, и окно на кухне заливается мягким оранжевым светом. Я протираю стол, Анн достает посуду, и я чувствую, как мне хочется выговориться.  – Ты знаешь… – начинаю, – Куина мне не нравится. – говорю чуть громче, чем нужно, зная, что та ушла, – Один раз она сказала, что такие как я на Пляже не выживают. Я думаю, она угрожала. – мы чуть посмеиваемся.  – У нее сложный характер. Надо просто привыкнуть. – мягко ведет Анн, будто защищая ее.  – Она влюблена в Чишию. – говорю почти шепотом, замирая, и темноволосая останавливается вместе со мной.  – Все так серьезно? – Анн сощуривается, словно знала, но не думала, что это может сказываться негативно на ком-то.  – Да… или нет… не знаю. – выдыхаю, – Но я ей не нравлюсь, и она мне тоже.  – Не обращай внимания. Главное, что Чишия сделал свой выбор. – она кладет руку мне на плечо, и я без слов киваю.  И тут в прихожей раздается звонкий голос:  – Мы вернулись! – кричит Усаги, и они с Арису врываются в кухню, с большим пакетом в руках, – Мы пошли в парк, но потом решили пробежаться по магазинам… – она тараторит так быстро, что я едва успеваю разобрать слова, – К слову, там мы тоже ничего не нашли, и тогда пошли на охоту. Арису целый день бегал за бедным зайцем! – смеется, – Но в итоге, мы словили целых три! Ставит грязный пакет на чистый стол, и мы с Анн одновременно хлопаем себя по лбу, но Усаги тут же извиняется, вытирает все сама, и смеется со своей глупости.  – Правда, простите! – хватается за живот, и мне на секунду кажется, что у нее припадок, – Я просто вспомнила лицо Арису, когда он почти поймал… – и хохочет дальше.  Мы с Анн решаем приготовить мясо к гарниру и овощам, чтобы насыться нормально за несколько последних дней. И когда все уже почти готово, под звонкий смех и разговоры ни о чем, в кухню входит Чишия, и я резко отвожу взгляд, хотя сердце уже начинает предательски дрожать. Он меня смущает, и я не знаю куда деться. – Мы вас ждали. – нейтрально говорит Анн, – Ужин уже готов. Мэй старалась. – кивает в мою сторону, – Даже не отравила ничего.  – Пока что. – фыркаю, и мы все снова смеемся чуть громче, чем нужно.  Усаживаемся за стол так же, как сидели с утра, Анн насыпает всем ужин и подает миски – обжаренный рис с морковкой, брокколи, и, наконец, мясом. Первые двадцать минут мы едим, обсуждая все на свете, а затем я вдруг вспоминаю высокую девушку, которая все еще не вернулась, или я просто не слышала, как она заходила домой.  – У Куины сегодня голодовка? – спрашиваю я, и другие чуть усмехаются.  И как по команде – дверь скрипит, и в кухню входит Куина. На ней тот самый синий купальник, который она даже не меняла после Пляжа, и джинсы. Молча обходит стол и садится напротив нас с Чишией. Рядом свободное место, но она выбирает именно это. Напротив меня.  Спустя мгновение я чувствую, как ее взгляд прожигает насквозь. Молчит так громко, что всем в комнате хочется зашептаться, но никто ничего не говорит. Куина берет тарелку с рисом, не отрываясь от нас глазами.  Мы все делаем вид, что ничего не происходит, даже дышим осторожнее. Куина не говорит ни слова, но это ощущается, как гул в ушах после взрыва: его не слышно, но он есть.  Анн откашливается, словно берет на себя инициативу:  – Какая у вас была самая странная еда в Пограничье? – спрашивает, заглядывая в свою свою тарелку, будто там может найти ответ.   – Я как-то ел суп из чего-то, что точно двигалось. – хмурится Арису.  – Может, это был угорь? – предполагает Усаги.  – Или просто червяки. – тихо выдавливаю я, и все усмехаются. – Я ловлю только зайцев. – говорит Усаги, – Они вкусные.  – А я однажды наткнулась на банку с консервированными личинками, – невозмутимо начинает Куина, и все замолкают, уставившись на нее, – Спокойно, не ела. Но думала: если выбора не будет - попробую. Протеин, между прочим.  Все ахают, кто-то смеется, Арису даже театрально отодвигает миску, будто вместо риса там личинки. – Удивительно, что ты не съела. – усмехается Чишия.  – Не было смысла, – отвечает, смотря на него слишком долго, – Не то чтобы был кто-то, ради кого стоит выживать.  В комнате на мгновение повисает тишина, но она быстро сходит на нет: Анн встает, чтобы насыпать добавки, Усаги снова начинает рассказывать историю. И все возвращается на круги своя.  Я почти расслабляюсь. Почти.  Пока Куина вдруг не наклоняется ближе к Чишии, опираясь локтем о стол, и смотрит на него сверху вниз, как будто между ними никого больше нет.  – Кстати… ты все еще носишь ту резинку, что я тебе подарила? – проговаривает так приторно, и я знаю: она делает это специально.  Я замираю, поворачивая голову туда, куда направлен ее взгляд, на запястье. И правда. Черная тонкая резинка на его руке, почти незаметная. Я никогда не видела ее за рукавом кофты, но сейчас могу разглядеть.  – Да. Удобная. – коротко отвечает он, и уголок его губ чуть поднимается.  Куина улыбается в ответ, медленно, чуть торжествующе, и затем вытягивает руку, легко, будто между ними давняя привычка, тянется через стол и вдруг, совершенно спокойно, без тени стеснения, взъерошивает волосы Чишии. Просто так. Словно это обычное дело. Словно делает это не в первый раз.  – А ты все такой же - вечно грязный и взлохмаченный. – усмехается она и откидывается назад, продолжая есть.  Он даже не дергается. Только поднимает глаза, смотрит на нее в упор, и позволяет этому жесту быть, как будто она имеет право.  И в этих их переглядываниях что-то, чего я не понимаю. Что-то личное, длинное. Словно у них общая память, а у меня – пустота.  По коже проходится холодок, и в груди распирает.  И если бы она была просто подругой, то это выглядело бы невинно. Но Куина делает это мне назло.  – Извините… – резко отодвигаюсь от стола, – Я ненадолго.  Никто не спрашивает – слишком быстро, слишком очевидно.  Открываю балконную дверь и выхожу, почти захлопывая ее за собой. Вечерний ветер ударяет в лицо, прохладный, спасительный. Я вдыхаю глубоко, стараясь успокоиться, чтобы не сорваться. Чтобы не поддаться тому, что обжигает внутри. Пальцы дрожат, когда я хватаюсь за перила.  Глупо. Глупо, Мэй. Это всего лишь жест. Всего лишь волосы.  Но то, как она была довольна собой, когда я уходила, меня добивает. И даже это может быть границей, там, где заканчивается «мы», и начинается «были когда-то».  Проходит минута, потом еще. Я слышу, как за стеклом продолжается разговор, кто-то снова смеется, кто-то двигает стул, что-то звякает – они живут дальше, а я стою тут, словно застыла.  Ветер играет с тканью рубашки, холод пробирает под кожу, но я не двигаюсь. Просто опираюсь на перегородку, глядя куда-то в никуда, пока внутри тихо горит.  Я даже не слышу шагов, только мягкий скрип двери, и тонкий хлопок, когда она закрывается за его спиной. Он останавливается не слишком близко, будто чувствует: прикосновение сейчас будет лишним.  – Ты замерзнешь. – тихо начинает.  Чишия ненавязчиво подает мне одну из кофейных кружек, она теплая, руки чуть обжигает, видимо, Анн заварила кофе, или может, он сам. Я принимаю ее, не глядя, и только тогда понимаю, что кружка его. Та самая, из которой он пил утром.  – Я не знал, что ты ревнивая. – продолжает он, все так же спокойно, почти лениво. Но голос мягче, чем обычно, и я слышу, как он усмехается.  – Я не ревнивая. – вырывается чуть быстрее, чем хотелось бы, – Просто… это было неприятно.  Он не спорит, не смеется, только смотрит. Его взгляд ровный, ясный, спокойный, как поверхность воды. Чишия и сам прекрасно знает, что такое ревновать.  – Я не люблю, когда меня трогают. – говорит он, – Почти никогда.  – Но ты не отстранился. – поднимаю глаза и закусываю губу.  – Иногда проще дать людям то, что они ожидают. – он говорит это так буднично, будто речь идет о сдаче в магазине, а я напрягаюсь, словно ток прошел по позвоночнику.  – А если она однажды… будет ожидать чего-то большего? – в голосе дрожит что-то острое, – Ты и это дашь?  – Мэй… – он чуть поднимает бровь, но не удивлен. Он знал, что я это скажу, – Я не обязан никому, кроме себя. – делает паузу, – И кроме тебя, пожалуй.  – Прости. – шепчу, опуская взгляд и выдыхая.  И почему вообще меня это так задело?  Он делает полшага вперед, не прикасаясь, но близко настолько, что я чувствую тепло его плеча.  – Не извиняйся. – говорит он, – Но если хочешь… я сниму резинку.  Я вскидываю на него глаза – Чишия стоит спокойно, серьезно, и я понимаю, что он не шутит.  – Не надо, – отвечаю, – Это просто… резинка. Ничего такого, я уже забыла.  Он смотрит на меня так, будто не верит ни в одно мое слово – чуть насмешливо, с улыбкой даже в глазах. Грудная клетка сжимается внутри, с меня срывает напряжение, но остается какая-то горечь. А затем светловолосый просто говорит:  – Ты хотела поговорить. – мягко начинает, – Про игру.  Я выдыхаю от осознания, что он просто хочет перевести тему, но не отвожу взгляд, будто бросаю вызов.  – Ладно. – складываю руки на груди, выгибая бровь, – Говори.  – Я? – улыбается, наблюдая за мной, как за обиженным ребенком, – Ну, хорошо.  Чишия ненадолго замирает, будто подбирает нужные слова. Но, по правде говоря, они уже не нужны. Мой ночной флэшбек расставил многое по местам: я увидела, как он солгал, узнала о поцелуе, которого не помню, но который был. И теперь, когда вспоминаю, как он на игре произнес это слово – «любовь» – оно больше не звучит неожиданно. Оно просто… становится на свое место. Вчера я призналась механическому голосу, что боюсь того, что вернется с памятью. Боюсь, что вместе с хорошим придет и все, что может разрушить нас. Но сейчас, даже с этим воспоминанием, с нашей старой ссорой – я не хочу прятаться назад. Я не хочу от него уходить.  Все прозрачно, и я даже не знаю, что осталось обсуждать.  Он словно хочет что-то добавить, приоткрывает рот, но останавливается. Смотрит на меня, словно все, что хотел сказать, уже и так понятно. И от этого между нами становится только тише. Как перед дождем, когда воздух тяжелый, но приятный. И не нужно слов, чтобы понимать друг друга. Чишия кивает, чуть заметно, будто подтверждает, что тоже чувствует это.  – Пойдем. – вдруг говорит, голос все такой же ровный, но в нем есть что-то мягкое, – Хочу кое-что тебе показать.  – Куда?  – На крышу. – отвечает, и я фыркаю.  – С крышей у меня, между прочим, не самые лучшие воспоминания. – в голове вспыхивают сон и Нираги, – Прямо скажем: травматичный опыт.  Он чуть усмехается, почти виновато, и качает головой.  – Исправлю. – от этих слов внутри снова что-то дрожит.  – Это типа терапия? – пытаюсь пошутить, но голос выходит тише, чем я хотела.  – Что-то вроде. – отвечает, будто всерьез.  Я иду за ним, и он не оборачивается, словно знает, что я все равно пойду. Мы поднимаемся по лестнице, знакомой до скрипа перил и щелчков старых ступеней – я выходила сюда, чтобы посмотреть на лазеры, когда становилось совсем одиноко. На последнем проеме я ловлю себя на том, что затаила дыхание – это все как-то слишком романтично.  И когда дверь открывается, я выдыхаю: вечер накрывает город, небо темное и насыщенное, густое, с растекающимся фиолетом и тонкой оранжевой полоской у горизонта. Воздух здесь теплее, чем внизу, он щекочет кожу, а вдалеке мигает огонек откуда-то из центра. Где-то там – остальная часть Пограничья: игры, смерти, карты. Но здесь, на высоте, мир будто тише.  Чишия проходит чуть вперед и садится на старый, большой деревянный ящик, вытянув ноги вперед и засунув руки в карманы. Я колеблюсь на секунду, а потом усаживаюсь рядом. Краем глаза поглядываю на него – на белые волосы, подсвеченные закатом, на спокойное, будто всегда отстраненное лицо. Но сегодня в нем что-то другое – он не просто смотрит на небо, он будто ищет там ответ.  – Здесь… красиво. – наконец говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.  – Я так и думал. – отвечает, чуть наклоняя голову назад.  Ветер касается его волос, и они чуть колышутся. На секунду мне кажется, что я снова одна здесь, как раньше. Только теперь рядом кто-то есть.  – Я поднималась сюда, когда не могла уснуть. – говорю, не совсем понимая, зачем, – Считала лазеры. Наверное, чтобы убедить себя, что все это - не сон. Или наоборот - что это точно не реальность.  – А ты бы хотела, чтобы это оказалось нереальным? – он поднимает брови, поворачиваясь ко мне, – Представь, как просыпаешься и все это был сон.   Я задумываюсь, смотрю вперед, туда, где линия крыш плавно уходит в темноту. Лазеры уже не мигают, как раньше, будто устали, или дали нам передышку. На небе медленно появляются звезды – одна, вторая, третья. Словно кто-то сверху, осторожно, по одной включает свет.  – Думаю… сначала я бы вздохнула с облегчением. – медленно начинаю, – А потом… стало бы странно пусто.  Он не перебивает, только чуть кивая, будто дает мне пространство договорить. Я выдыхаю и продолжаю, тихо, почти неуверенно:  – Потому что в этом «сне» я нашла кое-что… – замолкаю, морщу нос, – Ну, как бы это сказать… что не хотелось бы терять.  Я не смотрю на него, просто не могу. Сердце дергается – глупо, неловко, по-подростковому, и как-то трогательно.  – Тогда, может, и не важно, сон это или нет. – наконец говорит, и я слышу, как он слегка улыбается, – Если ты хочешь остаться.  Медленно поднимаю на него взгляд, Чишия все еще смотрит вдаль, но глаза мягкие, внимательные. Как будто он держит все, что я не сказала, в ладонях, и не роняет.  – Я хочу остаться. – говорю едва слышно.  Ночь вокруг становится тише, и я вдруг чувствую, как его рука слегка касается моей – нежно, всего навсего мизинцем, но от этого касания у меня внутри все замирает.  – Хочешь, покажу тебе созвездия? – неожиданно спрашивает он.  – Ты знаешь созвездия?  – Нет. – мгновенно отвечает, и я смеюсь - по-настоящему, легко.  Пытаюсь представить, как он всерьез собирался показывать мне звезды, ничего о них не зная. И все же – именно это делает его поступок невероятно трогательным и милым.  – А ты уверенно начал, – дразню, чуть наклоняясь ближе, – Прямо профессор астрономии.  Он наконец поворачивается ко мне, и в его взгляде что-то внимательное, теплое. Та самая полуулыбка едва касается губ, будто он решил уже что-то для себя. И вдруг – мягко, лениво – тянется ко мне, и я не успеваю отпрянуть, да и не хочу.  Чишия подает мне руку, пальцы касаются моих, теплые и точные, и я поднимаюсь, следуя за его движениями. А потом он просто тянет меня ближе, легко, словно это само собой разумеется.  Сердце падает куда-то в пятки, а потом взлетает обратно. Я оказываюсь ближе, чем планировала, его рука скользит к моей талии, и моя неуверенность проскакивает где-то на выдохе. Но его касания, точные и мягкие, словно говорят: «можно».  Между нами уже не остается прежнего расстояния, только тепло, дыхание и тихая дрожь внутри. Его крепкая рука задерживается на моих ребрах, и я чувствую, как сердце ударяется в грудную клетку, так громко, будто он тоже может это услышать.  Он наклоняется, зарываясь носом в мои волосы. Его дыхание касается кожи у щеки, горячее, слишком близкое, и я непроизвольно замираю.  – Ты чего..? – неловко шепчу, слова выходят сипло.  Он задерживается еще на миг, будто хочет запомнить, как я дышу, как пахнут мои волосы, как мы стоим сейчас, в этом странном, застылом времени, где все вокруг замолкает, словно для нас.  – Тише… это терапия. – наконец говорит он, и голос у него - низкий, чуть глухой, с мягким смехом в конце.  Я невольно смеюсь, тихо и прерывисто. В груди щемит так, будто там распускается что-то хрупкое. Чишия едва отстраняется, поднимая голову, и смотрит куда-то в небо, вдаль, на белую точку на черном холсте. Всего на секунду замирает, будто решается, а потом произносит шепотом, прямо у моего уха: – Луна сегодня красивая, правда?  Я прикрываю веки, несколько секунд просто наслаждаясь порхающими бабочками в животе – от его дыхания, от мурчащего голоса, от этого скрытого признания. Мне хочется раствориться в этом моменте, чтобы он никогда не заканчивался – его рука на моей талии, наши бьющиеся в унисон сердца. И я, желая, чтобы он никогда меня не отпускал, тихо отвечаю:  – Настолько красивая, что умереть можно.