7. Память.

Луна висит над городом, как светящийся плод, сорвавшийся с ветки небес. Крупная, ровная, круглая, будто из серебра, слегка приглушенного тонкой дымкой. Ее свет ложится на крыши домов, гладит края оконных рам, цепляясь за облака. Ночь слегка прохладная, но не холодная, воздух будто звенит, насыщенный тишиной и чем-то древним, неприкасаемым.  Я стою, прислонившись к плечу Чишии, и чувствую, что он не дышит. Его рука на моей талии напрягается, сжимая меня чуть сильнее, и все же нежно.  – Я не ожидал. – говорит тихо, почти выдыхает. Голос низкий, севший, будто не верит, что это действительно случилось.  Он медленно поворачивает голову, чтобы не спугнуть тишину между нами. Его глаза встречаются с моими, и в этом взгляде нет ни расчета, ни маски, только оголенная честность, какая-то трогательная растерянность, к которой я раньше в нем не имела доступа.  Я улыбаюсь ему, почти машинально, касаюсь его свободной руки. Он сразу отвечает, сплетая наши пальцы, словно боится, что я передумаю.  Сердце так и стремится выпрыгнуть из груди, когда он стоит так близко, дышит глубоко и сжимает мою талию, будто показывая, что теперь я принадлежу ему.  – Пойдем. – почти шепчет и делает шаг назад, не разрывая контакта, не отпуская.  Его ладонь остается в моей, пока он ведет меня обратно вниз, сквозь мрак лестничных пролетов, по деревянному полу, где каждый скрип будто охраняет чужой сон.  Комната встречает нас полутемнотой. Все так же, как мы оставили утром: смятая простыня, теплый воздух, запах кофе и солнца, впитавшегося в стены. Только теперь – ночь, и луна рисует на полу серебряный прямоугольник, словно приглашая нас в него.  – Я скоро вернусь. – проговаривает он, оставляя меня одну на какое-то время.  Я вздыхаю, предвкушая сегодняшнюю ночь, сажусь на кровать, пытаюсь успокоить пульс, но тщетно – в голову то и дело лезут непристойные мысли, и я потираю виски.  Успокойся, Мэй, возьми себя в руки.  В животе порхают бабочки, не переставая, каждая мышца в теле напряжена, и я приговариваю себе, что нужно расслабиться. Временами меня судорожно подергивает, я не выдерживаю, встаю к окну, выглядываю звезды, затем снова усаживаюсь на кровать.  Минуты тянутся, как густой мед. Я слышу, как в ванной из бутылки хлещет вода, как затихает, звук полотенца, затем тишина. Сердце тут же срывается с места, будто услышало сигнал к старту.  Я прижимаю ноги, ладони вспотели. Все внутри меня в дрожи, в ожидании. И вот, дверь приоткрывается, и он заходит.  Свет луны мягко ложится на него, и я невольно задерживаю дыхание. Влажные волосы слегка растрепаны, отдельные пряди касаются скул. Капля срывается с кончика его волос и падает на ключицу, скользя дальше. Черная футболка облегает его плечи, белые штаны, как контраст, подчеркивающий в нем все: легкость, сдержанность, и красоту, слишком честную.  Я отвожу взгляд. Щеки горят от одного его вида, такого безумно красивого, отточенного и… сексуального.  И как я могла с ним раньше просто дружить? Он подходит медленно, как будто тоже не до конца верит, что все это происходит. Замирает в нескольких шагах от кровати, словно ожидая разрешения. Я чуть отодвигаюсь, позволяя ему лечь рядом. Не слишком близко, между нами остается прослойка воздуха, как щекотка. Чишия кладет одну руку под голову, другая лежит вдоль тела. Я краем глаза наблюдаю за ним, чувствуя, как живот туго стягивает от волнения, и он поворачивает голову в мою сторону.  – Все хорошо? – спрашивает тихо, его голос как плед, мягкий и обволакивающий. – Да. Просто… – сглатываю, кивая, – Не думала, что буду так волноваться.  Он улыбается почти невидимо, и какое-то время просто смотрит в потолок. Потом снова на меня.  – Боишься? – спрашивает тем же тоном, и в нем ни тени иронии, только тепло. Я вспоминаю, как говорила на игре, что боюсь, когда он слишком близко, когда заходит дальше, но сейчас это не страх, это трепет перед чем-то очень важным.  – Нет… – чуть прикусываю губу, делая паузу, – Может, немного. Но не тебя.  – Ты же дрожишь. – говорит легко, без нажима. Я тихо фыркаю, пряча лицо руками.  – Прости, я… вся на нервах.  Он приподнимается на локте, чуть тянется ко мне, и аккуратно убирает со щеки прядь волос, заправляя ее за ухо. Его пальцы задерживаются у моего виска чуть дольше, чем нужно. Я замираю, и все внутри становится ватным.  – Мэй, – произносит мое имя почти шепотом, – Мы не обязаны ничего делать, если ты не хочешь. Мне важно просто быть рядом.  Эти слова почему-то заставляют мое сердце сжаться. Не от страха, от чего то совсем другого. Я поворачиваю голову, встречаюсь с его глазами – там только искренность.  – Я хочу. – говорю, почти не веря, что произнесла это вслух.  Он смотрит на меня еще секунду, словно перечитывает слова в моих глазах, чтобы убедиться, что понял правильно.  Я чувствую, как внутри все замирает – от его взгляда, от паузы, от всего, что происходит между нами. И добавляю чуть тише: – Потому что ты единственный, с кем я чувствую себя живой, несмотря на амнезию.  Что-то в его лице мягко меняется. Он медленно тянется ко мне, его ладонь ложится на мою щеку, горячая и бережная. Пальцы ласково скользят по моей коже, и я невольно прикрываю глаза. Чишия тянется ближе, останавливаясь на полпути, будто снова спрашивает разрешение, уже не словами.  Я чуть киваю.  И тогда он целует меня.  Сначала осторожно. Его губы мягкие, медленные – неторопливый поцелуй, в котором больше чувств, чем действий. Он словно пробует насколько далеко может зайти, как сильно я откликнусь. И я откликаюсь всем телом, каждой дрожью внутри.  Моя рука тянется к его затылку, пальцы зарываются в еще влажные волосы. Я притягиваю его ближе, и он отзывается – поцелуй становится глубже. Проникает языком, играясь с моим, и я чувствую, как теряю опору, но мне это нравится.  Его ладонь скользит к моей талии, осторожно, но уверенно, и я тянусь к нему, будто все это время была натянута нитью, и вот, она наконец нашла свою точку притяжения.  Он подается ближе, нависает сверху так, что между нами почти не остается пространства, и от этого по коже пробегает ток. Я чувствую, как жар разливается в животе, как дыхание учащается, и в этом уже нет страха, только желание.  Чишия медленно расстегивает верхнюю пуговицу на моей рубашке, не отрывая взгляда от моих глаз. Я замираю, не от сомнений, а от того, как он смотрит. Словно видит меня всю, не только тело, но и мысли, чувства, уязвимость.  Еще один поцелуй – на этот раз чуть ниже губ, потом в шею. Моя спина изгибается, и я сама тянусь в нему. Он шепчет что-то мне на ухо, тихо, на вдохе, я не разбираю слов, но их смысл чувствую кожей.  Рубашка чуть спадает с плеч. Его губы находят открывшуюся кожу, целуют, и я тихо выдыхаю его имя.  – Шунтаро…  И больше не сдерживаюсь.  Между нами нет ни слов, ни расстояния - только дыхание, быстрое, сбившееся. Его губы жадно находят мои снова, и я отвечаю с той же глубиной. Поцелуй становится крепче, насыщеннее. Мои пальцы обвивают его шею, скользят под ткань футболки, его кожа горячая, будто зовет еще ближе.  Он чуть приподнимается, стягивает с себя футболку, молча, глаза в глаза. Луна делает изгибы его тела почти нереальными, все в нем будто вырезано светом, и я не могу отвести взгляд.  Чишия возвращается ко мне, медленно, уверенно. Его руки снова касаются моей рубашки, не торопливо, а так, будто он помнит каждый миллиметр. Расстегивает пуговицу одну за другой, целуя обнаженную кожу между ними. Каждый поцелуй, как пульс: точно в сердце, в дыхание, в нервы.  Я тону в этих прикосновениях. Он снимает с меня ткань легко, словно она падает сама, поддавшись атмосфере, созданной между нами. Я остаюсь перед ним оголенная, не только физически, но и в каком-то глубинном смысле. По телу расходится легкая дрожь от его взгляда, от того, как он мягко касается моей спины, словно боится сломать что-то хрупкое.  – Ты очень красивая. – выдыхает он почти неслышно, и мне хочется спрятаться, захлопнуть лицо руками, но я не двигаюсь.  Чишия проводит ладонью по моему животу, по ребрам, не сводя взгляда с моего лица. И только когда я киваю, почти невидимо, но достаточно для него – он наклоняется снова, целует меня, глубже, смелее, но все так же бережно. Он ни на секунду не теряет контроль, наоборот, в нем есть какая-то бесконечная сила в мягкости. Словно он умеет защищать даже, когда касается меня. Ложусь на спину, ощущая, как он следует за мной, накрывая собой, но не давя. Мои руки скользят по его спине, подушечками пальцев, словно запоминают. Чишия, как пламя, сдержанное, но готовое вспыхнуть от каждого моего движения.  – Мэй… – выдыхает мое имя, будто клятву.  Он вновь целует мою шею, проводит языком до мочки уха, от чего я протяжно вдыхаю. Затем медленно опускается по моей ключице, усыпая поцелуями каждый сантиметр кожи. Щеки заливаются краской, и меня бросает в жар, после того, как он начинает обводить кончиком языка набухший сосок. Я, не сдерживаясь, издаю тихий стон, когда жадные губы целуют мою грудь, когда он нежно покусывает соски, тут же зализывая. Хватаю руками простыню, вжимаясь в кровать, и Чишия притягивает меня обратно, от чего я выгибаюсь. Его ладони уверенно, но бережно обхватывают мою талию, не позволяя отдалиться ни на миллиметр дальше. Он будто тянется за мной всей кожей, всем телом, словно я ему необходима так же, как воздух.  Чишия не может остановиться, как человек, который слишком долго ждал, и теперь боится, что все исчезнет, если он оторвется хоть на мгновение.  Я запрокидываю голову, зарываясь пальцами в его волосы. Он смотрит на меня снизу вверх – этот взгляд заставляет сердце биться сильнее. В нем нет хищности, только восхищение, обожание.  – Ты такая… – не заканчивает фразу, продолжая целовать мое тело, и я замираю, вжимаясь в его ладони. Я чувствую, как его губы скользят все ниже, вдоль груди, по животу, и в тот момент, когда он касается кожи чуть ниже пупка, внутри вспыхивают тысячи бабочек. Меня буквально подбрасывает от этих взмахов, и дыхание срывается, становится рваным.  Я хватаюсь за простыню крепче, закрываю глаза, не от стеснения, от того, что все слишком сладко, слишком остро. Он задерживается губами на моем животе чуть дольше, его дыхание обжигает, и я непроизвольно извиваюсь, с трудом сдерживая стон. Мне хочется, чтобы он не останавливался, чтобы этот момент длился вечно.  А потом чувствую, как его ладонь скользит вниз. Мягко, не торопясь, по внутренней стороне бедра. Так нежно, что у меня перехватывает дыхание. Пальцы касаются моих шорт, пуговицы, молнии на них, и я прикусываю губу, открывая глаза.  – Чишия… – выдыхаю, теряясь между волнами желания и тепла.  Он медленно снимает с меня оставшуюся одежду, оставляя полностью голой. Проводит рукой по внутренней стороне бедра, замедляясь у самого края, и из моего горла вырывается тихий стон. Чишия замирает на мгновение, словно читает меня – не спеша, не торопясь, с осторожной нежностью, прежде чем пойти дальше.  – Пожалуйста… – прошу, поддаваясь бедрами навстречу к нему. И он не заставляет меня долго ждать – подушечками пальцев проводит по половым губам, будто изучая, и я вся вспыхиваю изнутри. – Ты очень… очень мокрая. – шепчет на выдохе, и меня бросает в жар от такой откровенности.  Я замираю, приоткрыв рот, дыхание застревает где-то на полпути. Сердце бешено колотится, перекликаясь с напряжением внизу живота. Каждое прикосновение, даже самое легкое, словно подает импульс прямо в центр моего тела.  Он осторожно, едва касаясь, растирает естественную смазку по промежности, от чего у меня подрагивают коленки, а затем его пальцы проникают внутрь, и из моего рта вырывает стон – уже не такой тихий, как раньше.  Чишия наклоняется ко мне, накрывает мои губы своими и приглушает очередные стоны, не переставая меня ласкать. Меня бросает в дрожь – тело живет отдельно, реагируя на его движения быстрее разума.  Я теряюсь во времени и даже не замечаю, как он стягивает с себя штаны, после чего возвращается губами к моей шее, грудям, животу, и затем целует… там, где кожа тоньше всего, где рождается трепет, где я уже не могу вести себя тише и переживать за соседей.  Мои пальцы запутываются в его влажных волосах – они чуть вьются на концах, прохладные, пахнут чем-то чистым, почти мятным. Я прижимаюсь ближе, целиком, без остатка, позволяя чувствам поглотить меня полностью.  Чишия приподнимается, ладонью скользит по моему бедру – уверенно, с легким напором – и, не торопясь отводит мою ногу чуть в сторону. Я поддаюсь, затаив дыхание, чувствуя, как между нами исчезает последнее расстояние.  По комнате раздается новый стон, громкий, прерывистый, от того, как глубоко он проникает в мое пространство. Внутрь. Чишия двигается не сразу, словно дает привыкнуть, подается ко мне, целует в мочку уха, опаляя кожу горячим дыханием.  – Скажи, если что-то не так… – выдыхает, – Я хочу, чтобы тебе было хорошо.  – Мне хорошо… – шепчу, прикасаясь губами к его шее, – Приятно… очень. Не останавливайся.  И он начинает двигаться – медленно, нежно – все внутри будто сжимается в тугой, сладкий клубок, заставляя меня издавать протяжные звуки от удовольствия. Я чувствую наполненность – глубоко, нежно, искренне.  Мои пальцы цепляются за его спину, почти умоляя его, чтобы он был еще глубже, жестче, смелее, и он становится, зная, как мне нужно.  – Мэй… – шепчет у моего уха, накрывает губы поцелуем, чтобы приглушить очередной стон, и я громко выдыхаю.  Чишия тянется к моей руке и переплетает наши пальцы. От этого простого, но невероятно интимного жеста по телу пробегают мурашки – от его прикосновения, от близости, от того, насколько он красив.  Моя спина изгибается, я шепчу ему что-то- бессвязное, но нужное. А он слышит и понимает, отвечая новыми движениями, словно знает, когда остановиться, когда замедлиться, когда позволить страсти взять вверх.  И в какой-то момент все срывается в один вздох. Мы остаемся только в ощущениях. Горячая кожа. Запутанные пальцы. Сбившееся дыхание. Шепот. Поцелуи. Движения.  Наши тела движутся в одном ритме, будто всегда знали друг друга. Все происходит естественно, как свет, проникающий сквозь окна. Вздох за вздохом, поцелуй за поцелуем, мы сливаемся, не просто физически, а по-настоящему. Где-то в глубине души рождается чувство, что это не просто ночь. Это нечто большее – теперь навсегда.  Я прикасаюсь к его лицу, шее, плечам. Слышу, как он дышит моим именем. Вижу в его глазах что-то безмерное, и я знаю, что больше никогда не смогу быть прежней. Он стал частью меня.  И когда все замирает, Чишия прижимается ко мне, зарывается носом в мои волосы, вдыхает их запах. Дыхание выравнивается, тела медленно успокаиваются, а ночь возвращает свою тишину. Я тянусь к нему ближе, укрываясь не столько одеялом, сколько теплом его тела.  Он гладит меня по спине, медленно, едва касаясь. Его губы замирают на моем виске, затем щеке, губах. Я слышу, как его дыхание становится ровным, почти невесомым. Внутри – тишина, но не пустая. Напротив, она наполнена теплом, спокойствием, и им.  – Чишия… – шепчу, не открывая глаз.  – М-м?  – Это было… – замолкаю, не находя точного слова, перевожу взгляд на него.  – Хорошо? – он улыбается уголками губ, не глядя прямо.  Большим пальцем нежно проводит по моей руке, медленно, будто запоминает прикосновение.  – Очень. – соглашаюсь, прижимаясь щекой к его груди.  – Ты не представляешь, как долго я этого хотел. – тихо продолжает он, – И как боюсь, что это сон.  – Тогда… не просыпайся. – улыбаюсь, целуя его в шею.  Он чуть крепче обнимает меня. Его ладонь снова ложится на мою спину, теплая, успокаивающая. Пальцы мягко рисуют невидимые узоры, словно рассказывая свою историю, без слов.  Сквозь полуприкрытые веки я вижу, как за окном дрожит свет луны. Тень от ветки ложится на стену. Мир замирает в покое, и я впервые за долгое время чувствую себя не просто живой – чувствую, что я дома.  – Спи, я здесь. – шепчет он как-то по-особенному тепло.  И я засыпаю. В его руках, в его дыхании. С ощущением, что все наконец-то встало на свои места.  Просыпаюсь от едва уловимого шепота - теплого дыхания у самого уха. Легкое прикосновение губ к виску вызывает дрожь, почти невесомую, как от утреннего ветра. Голос Чишии звучит низко и хрипло от сна:  – Доброе утро… если его еще можно так назвать.  Я моргаю, медленно возвращаясь в реальность. Свет за окном стал ярче – солнце давно поднялось. Приподнимаюсь на локте, зевая и щурясь. Он смотрит на меня снизу вверх с такой мягкой полуулыбкой, давая понять: все, что происходило ночью, не было сном.  Видимо, от услышанного ночью, Куина решила нас сегодня не будить. – Сколько мы… – оглядываюсь на окно и нерабочие часы по инерции, – Мы проспали?  – Похоже на то. – лениво говорит он, и его пальцы скользят по моей ноге, спокойно, но с определенным намерением.  Я задерживаю дыхание, когда Чишия продолжает движение, ладонь проходит по внутренней стороне бедра, поднимается выше, к животу, затем к ребрам, легко касаясь кожи, так, будто играет на тонкой грани между дразнящим и нежным. И наконец – к щеке. Его пальцы чуть замирают, а сам он смотрит на меня с тем особым вниманием, которое сводит с ума.  – У тебя очень чувствительная кожа. – говорит почти шепотом, – Это очаровывает.  Щеки мгновенно вспыхивают, и я отвожу взгляд, тихо фыркая, чтобы скрыть смущение.  – Говоришь так, будто снова хочешь проверить.  Он только усмехается, приподнимая брови, но не отвечает. Я выскальзываю из-под простыни, быстро накидываю рубашку, застегивая ее на ходу, затем натягиваю шорты. Бросаю на него взгляд через плечо – Чишия все еще полулежит, наблюдая за мной с ленивой грацией кота, только что потянувшегося после сна. И этот взгляд - опасно разоружающий.  – Пошли, нам уже пора. Иначе Куина пробьет дверь. – говорю, пряча улыбку.  – Она решила нас пожалеть.  – Или мы просто не дали ей выспаться, и она все еще в кровати. – хихикаю, уже не сдерживаясь, и Чишия встает за мной.  Я уже почти на пороге, когда чувствую, как он мягко обхватывает меня за талию, разворачивая лицом к себе. Его ладони уверенно ложатся мне на спину, не позволяя сделать и шага дальше.  – Подожди. – шепчет, и в голосе звучит та самая хрипотца, от которой по телу пробегают мурашки, – Я должен был это сделать.  Он тянется ближе, медленно, будто в последний раз, и целует меня. Долго. Тепло. Словно обнимает губами весь этот момент: утро, запах простыней, память о нашей ночи. Внутри все замирает, но в то же время расцветает, как утренний свет за окнами. Я отвечаю ему, прикасаясь к его лицу, ощущая под пальцами тепло, гладкую кожу, пряди у висков. Мне вдруг не хочется выходить из комнаты.  Но он отстраняется первым, с улыбкой, в которой так много нежности, что мне становится щекотно внутри.  – Вот теперь можно идти. – говорит, выпуская меня из объятий.  Я поворачиваюсь, слегка растерянная, поправляю рубашку, и мы наконец выходим. На кухне нас встречают три пары глаз, и как только дверь за нами закрывается, я чувствую, что нас ждали.  Вернее, ждали шоу.  Анн, Усаги и Арису сидят за столом, и в ту же секунду, как мы появляемся, троица обменивается взглядами. Арису чуть приподнимает бровь, Усаги еле заметно прикусывает губу, будто сдерживает смешок, а Анн просто отводит взгляд в сторону, словно вдруг заинтересовалась стеной.  – Доброе утро. – произношу так радушно, будто это разрядит обстановку.  – Ну, по крайней мере, вы не забыли, где кухня. – шутит Усаги, глядя на нас поверх кружки, – Вы там ночью Куину убили, или почему она до сих пор не вышла?  – Они ее палками били. – добавляет Арису с притворной серьезностью, – Я лично слышал звуки.  Я хохочу, усаживаясь за стол, и чувствую, как уши наливаются жаром. Чишия остается с каменным лицом, но я знаю: ему тоже смешно. Просто он из тех, кто смеется внутри, где-то глубоко.  – Ваша фантазия страдает от недостатка сна. – парирует он, наливая себе кофе.  И тут же в кухню входит Куина. Она выглядит так, будто прошла через полевую бурю и попыталась уснуть в ней стоя: волосы торчат в разные стороны, на лице – натуральная хмурь, под глазами – два синяка, которые она даже не попыталась скрыть. Зевает, не прикрываясь, и медленно плетется к своей кружке.  – Чего пялитесь? – бурчит, глядя на нас исподлобья, – Я просто не выспалась.  Слова звучат как удар с подтекстом. А взгляд – сквозь меня, прямо в Чишию. Не зло, но с таким напряжением, что я чувствую, как у меня внутри что-то сводит. Не ревность, а ощущение, словно кто-то хочет забраться в мое пространство. Я краем глаза смотрю на светловолосого, он ставит передо мной чашку кофе, как будто делает это по привычке. Будто делал это всегда.  И в груди становится спокойнее.  – Нам надо собираться на игру, – Анн поворачивается к Куине, вставая из-за стола, – Визы заканчиваются, пойдем втроем: я, ты и Усаги.  Сердце чуть сжимается. Я знала, что их визы поджимают, но услышать это вслух, как удар по дыханию. Куина лишь сдержанно кивает, ни удивления, ни вопросов, она ожидала этого. Только делает глоток кофе и отводит взгляд. Арису сразу напрягается, делая шаг к Усаги, и касается ее плеча.  – Будь осторожна. Не геройствуй.  – Обещаю. – она слабо улыбается и кивает, – Мы справимся, как всегда.  – Удачи. – Чишия лишь слегка качает головой, опираясь о стол.  На секунду взгляд Куины цепляется за его глаза – не насмешливо, не злобно – скорее, слишком долго. Лишнюю долю секунды, от которой у меня внутри все холодеет. Не знаю, что за подтекст между ними, и хочу ли вообще знать. Я отвожу взгляд, пряча это движение за глотком кофе.  – Остальным пока оставаться здесь. – продолжает Анн, теперь уже глядя на нас, – Как только закончим, вернемся.  – Хорошо. – говорю, выдохнув, – Мы будем ждать. Берегите себя.  Куина ставит чашку на стол с таким звуком, будто ставит жирную точку. Недопитый кофе дрожит в кружке, и она, не говоря ни слова, мельком глядит на Чишию, словно в последний раз, и без колебаний выходит из кухни. Анн и Усаги следуют за ней, почти синхронно, будто давно привыкли двигаться в тандеме. Дверь захлопывается тихо, но в ушах отдается глухим эхом.  Мы остаемся втроем, и тишина давит сильнее, чем хотелось бы. Арису нервно теребит край футболки, не зная, что делать с руками. Я смотрю на него и стараюсь улыбнуться, мягко, по-доброму.  – Все будет хорошо. – говорю, склоняясь к нему чуть ближе, через стол, – Они справятся. Усаги сильная, Анн умная. Куина… тоже не промах.  Он кивает, но в глазах тревога, ее не так просто заглушить словами. Я понимаю, но и он понимает: мне важно сказать это. Для него и для себя.  Чуть оборачиваюсь, взгляд натыкается на Чишию. Он стоит чуть поодаль, держа в одной руке кружку, другая в кармане, смотрит спокойно, без тени ревности. Не как раньше. В его взгляде теперь нет ни недоверия, ни скрытого желания вмешаться. Только внимание. Он просто видит меня, и этого достаточно.  – Хочешь пройтись? – спрашивает он.  Я улыбаюсь, чувствуя, как в груди отзывается легкий трепет.  – Да. Только переоденусь. – и оборачиваюсь к темноволосому, – А ты не скучай, Арису.  Он кивает, и я выскальзываю из кухни, почти на цыпочках. Иду в комнату, где ночевала Анн, там как раз лежат аккуратно сложенные вещи. Вижу на спинке кресла легкое белое платье. Простое, без лишнего, но с изящной линией талии и мягкой тканью. Оно почти просится в руки. Я провожу пальцами по подолу, будто спрашивая разрешения.  – Прости, Анн… постараюсь не заляпать. – шепчу, улыбаясь.  Надеюсь, она поймет. А если нет – я все равно верну. Или оставлю его чистым, как память о сегодняшнем дне.  Снимаю старую одежду, натягиваю платье через голову, поправляю плечи, провожу ладонями по ткани – легкое, почти невесомое. Будто специально ждало своего момента. У двери задерживаюсь на секунду, собирая дыхание – не знаю, зачем, просто хочется выглядеть спокойно. Хотя внутри все волнуется, как вода под дождем.   Выходя в коридор, сразу чувствую на себе взгляд. Чишия стоит, облокотившись о стену, и смотрит прямо на меня. Этот взгляд мягкий, глубокий, такой, от которого сердце уходит в пятки и возвращается обратно.  Я иду к нему, делая вид, что не замечаю, как в уголках его губ затаилась легкая, почти невидимая улыбка. Он не спешит говорить, просто разворачивается и открывает дверь.  Снаружи яркое солнце, тепло, воздух пахнет зеленью и чем-то пыльным, родным. Мы молча идем по тропинке вдоль дома, шаг в шаг. И только когда оказываемся на перекрестке, там, где дорога делится на две стороны, он останавливается.  Я, не раздумывая, усаживаюсь на капот одной из машин, вытягиваю ноги, позволяя платью лечь мягкими складками по металлу. Ладони упираются в край, ветер чуть раздувает волосы, легко, спокойно.  Чишия встает рядом, не торопясь, глядит на меня немного сбоку. И только тогда говорит:  – Тебе идет. – пауза, – Ты очень красивая.  Он говорит это просто, без намека, как факт, как то, что даже не обсуждается. И от этого сердце почему-то бьется сильнее, чем от любых признаний.  Я отвожу взгляд, пряча улыбку в солнечном свете, и чувствую, как где-то внутри распускается теплое чувство. Некоторое время я просто молчу, размышляя над своей памятью, над тем, что все еще упускаю свое прошлое. В этот момент мне хочется вспомнить все, что я прожила с ним. Каждую секунду с Чишией. Каждый его взгляд, наш разговор, объятия. Все до мельчайший деталей.  – Расскажи мне что-нибудь… из того, что я забыла. – прошу, глядя на него через плечо, пока лучи играют бликами в его волосах, – Что-то хорошее. Хочу вспомнить.  Чишия на мгновение задумывается, как будто листает в голове стопку пыльных, почти забытых страниц. Затем легко усмехается, смотря куда-то вдаль.  – Ну, хорошо. – тянет он, – Было лето. Где-то год назад. Мы сидели в кафе под землей, у входа в метро... – начинает, и я перебиваю.  – Ах, да. Я помню, как до Пограничья спускалась туда и увидела фейерверк. Это было мое любимое кафе.  – Да, было. Ты часто звала меня туда с собой, и в тот день… ты все не замолкала, рассказывала о Рэне и том, что вы планируете съехаться… Эти слова будто щелкают тумблер где-то внутри. В висках отзывается слабое биение, в груди – трепет. Перед глазами вдруг вспыхивает картинка: столик на двоих, белый свет, гул метро за стеной. И я снова оказываюсь там.  *** Я сижу, подперев щеку рукой, раскачиваю ложечкой в стакане с каким-то невероятно сладким десертом – кажется, пудинг с карамелью и взбитыми сливками. В другой руке у меня латте, который уже почти остыл, но я все равно медленно его пью в паузах между фразами. Напротив сидит Чишия, как всегда, слегка ссутулившись, и с этим вечно нейтральным выражением, за которым никто не может ничего понять.  – …А потом он предложил, чтобы я взяла выходные, – болтаю чуть эмоциональнее, чем обычно, – И мы поедем смотреть квартиру. Представляешь? Прямо рядом с той кофейней, что тебе не нравится. Но зато там панорамные окна! – смеюсь, не замечая, как Чишия напрягается.  Он молчит, только кивает. И я даже не обращаю внимание на эту тишину.  – Рэн такой милый, – продолжаю, опустив взгляд в содержимое стакана, – Я не думала, что у нас все так быстро закрутится. – наконец, поднимаю глаза на него, – А у тебя когда уже кто-то появится?  – Видимо, никогда. – он сжимает челюсть, рассматривая узоры на стенах, и я легонько бью его ладошкой по руке.  – Ты чего? – посмеиваюсь, откидываясь на спинку стула, – Жаль, у меня нет подруг, я тебя с кем-то познакомила бы. А то сам то ты ни к кому не подойдешь. – снова хихикаю, – Кроме меня, конечно.  – Кроме тебя… – шепотом повторяет он, и я воспринимаю это как шутку. Только Чишия не смеется.  В какой-то момент я разглядываю его лицо, про себя подмечая, что он красивый. Просто немного молчаливый интроверт. Наверное, поэтому у него ни с кем не складывается.  И почему он решил подружиться именно со мной?  И вдруг замечаю: у него на губе – пятнышко от мороженого, которое он доел еще несколько минут назад. Я не думаю. Просто, как будто это самое естественное в мире, тянусь пальцем и аккуратно стираю капельку, касаясь уголка его рта.  – У тебя… – тихо говорю и, почти не глядя, облизываю кончик пальца, – Блин, вкусное.  Он замирает, совсем, даже не дышит. Я же снова утыкаюсь в свой десерт, думая о том, что в следующий раз закажу именно это мороженое. А Чишия долго смотрит, словно весь мир превратился в одну меня, с карамелью на губах и теплым смехом в голосе.  *** Возвращаюсь в настоящее почти с дрожью, словно сердце проскользнуло сквозь пальцы времени. Перевожу взгляд на него, Чишия все еще стоит рядом, теперь уже смотрит на меня, мягко, сверху вниз, и заканчивает ту же фразу, начатую, будто вечность назад.  – …И следующие пять минут я не мог отвести от тебя глаз. Все думал о том, как ты пальцем стерла мороженое с моих губ, будто это обычное дело.  Я улыбаюсь, хоть в груди что-то стягивает. Наверное, это и есть сожаление, за то, что когда-то не замечала. За то, что была слепа к нему, хотя он всегда был рядом.  – Я… вспомнила. – говорю тихо, боясь спугнуть это хрупкое чудо, – Прости… – добавляю, почти шепотом, – Я тогда даже не думала… не замечала твоих чувств.  Он чуть приподнимает брови, не ожидая, медлит с ответом, будто оценивает мои слова, затем чуть наклоняет голову и спокойно произносит:  – Не извиняйся. У тебя все-таки был парень. – чуть сжимает челюсть, глядя вниз.  – Я тогда выбрала вообще не того. – грустно посмеиваюсь, опуская взгляд, – Не разбираюсь в людях.  Чишия кивает, и мы молчим, потому что в нашем диалоге все: понимание, боль, принятие. Мне хочется протянуть ему руку, чтобы просто быть рядом, держать его.  – Все вернется. – говорю уже увереннее, глядя вперед на стоянку, – Я вспомню все. Даже, если это будет медленно.  Я не успеваю увидеть его реакцию, как слышу звук, похожий на щелчок.  Выстрел.  Секунда, и над ухом свистит пуля. Страх взрывается в груди, я резко скатываюсь с капота, Чишия хватает меня за руку, и мы падаем за машину, прижавшись к кузову. Сердце колотится в горле.  – Вижу его. – шепчет Чишия, замирая на секунду.  Я осторожно выглядываю. Ноги дрожат, воздух стал густым, как смола. Он стоит чуть в стороне – знакомая фигура с ожогами, голова обмотана черной рубашкой с белыми узорами, как призрак из прошлого. И у меня непроизвольно открывается рот. Нираги.  – Ты же убил его! – шепот срывается в тихом крике от подступающих эмоций, и мне хочется разрыдаться от безысходности.  – Видимо, живучий попался. Чишия пытается сохранять спокойствие, но то и дело бросает на меня взгляды, и я понимаю, что он переживает не за себя.  – Не спрячетесь, голубки. – весело бросает Нираги, почти с наслаждением.  Кровь стынет в жилах. Он идет медленно, почти лениво, будто просто прогуливается. Ружье в его руках направлено прямо на меня. Ожоги на его лице – словно живые, искаженные яростью. Он останавливается в пяти метрах от нас, ухмыляясь, будто все это – веселая игра.  Я чувствую, как сердце ударяется о ребра так сильно, что его слышно в ушах. Ладони мокрые, в груди тесно, воздуха не осталось вовсе. Я не дышу, только смотрю в лицо человеку, которого, как была уверена, Чишия убил.  Чишия встает первым – резким, защитным движением закрывая меня собой.  – Отойди, – шипит Нираги, не убирая ружья, – И скажи своей девочке, чтобы тоже встала.  – Чишия, не нужно… – выдыхаю я, но голос срывается.  – Встань. – повторяет темноволосый, жестко.  Чишия бросает на меня взгляд, не приказывающий, не уговаривающий, а понимающий, потому что знает: я все равно встану. Другого выбора нет.  – Только тронь ее. – бросает убийственный взгляд на Нираги, все еще стоя спереди меня.  Я дрожу, но поднимаюсь. Ноги будто ватные, колени подгибаются, дыхание рваное, как у загнанного зверя. Пальцы сжимаются в кулаки, лишь бы не выдать, как сильно я боюсь.  Нираги улыбается шире, достает из кармана кофты пистолет и бросает к моим ногам.  – Давай. Подними.  Опускаю взгляд на оружие – оно лежит почти невинно, как игрушка, если забыть, что оно может убить. Опускаюсь на колени, руки трясутся, пальцы не слушаются. Я прикасаюсь у металлу, как к чему-то чужому и враждебному. Поднимаю, ствол холодный, как лед, будто вытягивает тепло из кожи.  – Отойди подальше от него. – прищуривается Нираги, кивком указывая на Чишию.  – Пусть стоит тут. – протестует светловолосый, но тот вскидывает ружье.  – Заткнись. Мне интересно, как сильно ты ее любишь.  Я отхожу, и каждый шаг дается тяжело, словно иду в воду по колено, по грудь. Чишия не двигается, просто смотрит на меня.  – Вы меня раздражаете. – скалится темноволосый, – Ты, Чишия, всегда был холодным ублюдком. Вечно с этими своими равнодушными глазами, смотришь на всех свысока. А теперь… – указывает ружьем в мою сторону, – Влюбился в какую-то девчонку. Трогательно.  Он делает шаг ближе.  – Даже такого черствого кретина как ты любят. Где справедливость? – продолжает Нираги, поднимая взгляд к небу, – Я всегда был плохим в глазах людей… а знаете, кто на самом деле плохой? Вы! – плюется, подбрасывая ногой землю, – Вы жалкие. Живете в этом мире, ищете здесь любовь, а чего она стоит?  – Считаешь себя лучше других? – выгибает бровь Чишия, продолжая стоять, как натянутая струна, будто по одному сигналу готов сорваться, – Разве это человечно? – кивает на оружие.  – Это более, чем человечно. – усмехается, – Делать все, чтобы спасти свою жизнь. Вот я и проверю, чего стоят ваши жизни. Поиграем в игру.  Медленно, с нарочным наслаждением он произносит:  – Ты же моя должница. – обращается ко мне, – Стреляй в него. – приказывает, и я замираю, – Прямо сейчас. Или я пристрелю тебя, милая.  Я чувствую, как пистолет в моих руках дрожит, и не могу пошевелиться. Тело окаменело, ноги словно налиты свинцом, и я просто медленно моргаю, пытаясь отличить происходящее от реальности.  Это же просто глупый сон, да?  – Оо, как жестоко. – тянет Чишия, отвлекая внимание на себя, – Убить меня руками Мэй. А потом что? Застрелишься?  Дрожь расползается по телу, пробирая до самой глубины – от кончиков пальцев до сердца. Руки больше не слушаются, дыхание рвется короткими рывками, будто в груди кто-то сжал легкие.  – Поимею твою подружку. – самодовольно заключает, глядя на меня с грязной усмешкой, как на вещь, которую можно взять.  И я вижу, как Чишия напрягается.  Резко, почти незаметно для чужого глаза, сжимаются его зубы, так, что скулы становятся острее. Руки сжаты в кулаки, и все его тело будто натянутая тетива. Он не двигается, но я чувствую, как он горит изнутри – от гнева, ярости, отвращения к тому, кто посмел даже подумать об этом.  – Ну же, стреляй. Я докажу, что любви в Пограничье не существует. – продолжает Нираги.  – Я… – голос предает, хрипнет, и я отрицательно машу головой, – Я не могу.  – Можешь. – щелкает он, – Ты же не хочешь сдохнуть вместе с ним. Это было бы печально.  Я снова качаю головой, губы дрожат и я едва не теряю равновесие.  – Не могу, – шепчу, – Я не стану стрелять в него.  И в эту секунду я вижу: ружье двигается, теперь ствол направлен прямо на меня. Металл блестит в ярком свете солнца, словно ухмыляется вместе с Нираги. Сердце вырывается из груди, как пойманная птица, и я задыхаюсь от собственного страха.  И становится по-глупому обидно за чертово белое платье.  – Жалость. – фыркает Нираги, – Вот и вся ваша любовь. Жалкая, сопливая слабость. От нее нет толку, только боль, и сейчас ты это поймешь.  Я не успеваю даже вздохнуть. Мгновение, и время срывается с оси. Все замедляется.  Вижу, как вылетает пуля, будто в замедленной съемке – тусклый отблеск на поверхности, дрожащий воздух от выстрела. Слышу только оглушающий звон внутри, словно все вокруг исчезло, осталась только эта траектория: из ствола ружья прямиком в меня.  Это конец? Вот так все закончится? Я не увижу закат, не дотронусь больше до руки Чишии, не услышу, как он говорит мое имя?  Будет ли больно? Долго? Станет ли темно или я просто исчезну?  И в следующую секунду удар. В грудь или живот – я не понимаю. Меня бросает назад, и все внутри будто рвется. Я падаю, не чувствуя земли под ногами, голова бьется об асфальт. Все вспыхивает белым.  – Мэй! – кричит Чишия, голос из другой реальности, из другого мира. Смех мерзкий, ядовитый – Нираги доволен. Где-то рядом еще один выстрел. Или два. Не знаю, попал ли он в кого-то. Не знаю, жив ли Чишия. Не знаю уже живу ли я.  Я просто закрываю глаза, и в этот миг… что-то происходит.  Мгновенно, как вспышка света. Картинки – десятки, сотни – рвутся насквозь сознания. Лица, фразы, смех, плачь, боль.  Воспоминания.  Как сломанная кинолента, которую наконец запустили снова. Они бьют в голову, в грудь, в самое сердце. Я не могу их удержать – они пролетают с такой скоростью, что кажется – я умираю заново с каждой сценой.  А может, я наконец вспоминаю, кто я. 

***

Сначала мама – ее бархатный голос, чуть хрипловатый, такой родной. Она поет что-то на кухне, размахивая ложкой, смеется – звонко, свободно, будто в доме не бывает бед. Я тянусь к ней в памяти, к этой легкости, к ее руке гладящей мою голову, к запаху духов, которыми пахло от ее шеи, когда я прижималась к ней.  Папа – его смех всегда был громче, заливистый, заразительный. Он берет меня на руки, кружит, обещает, что в этом мире мне нечего бояться, пока он рядом. Любящий, теплый, веселый. И мертвый.  Авария. Кровь. Больница. Я стою в коридоре, слыша писк кардиомонитора, на котором отображается тонкая полоска. И кричу. Беззвучно, в чужой реальности, где все рушится за секунду. Боль возвращается. Бьет точно в то место, которое я забыла ради того, чтобы выжить. Теперь я помню.  Я выкарабкиваюсь из скорби, продолжаю жить, не ломаюсь. Становлюсь сильной. Поступаю в университет, не просто так, а с упрямством, которое выковала боль. Доказываю всем, что смогу.  Завожу подруг. Мы смеемся, делимся тайнами, мечтами… А потом предательство, маленькое, но ядовитое. Шепот за спиной, зависть. Они помешали мне устроиться на работу в престижную клинику. Тогда я закрылась. Отрезала себя от дружбы с женщинами. Сказала себе: «хватит». Доверять змеям? Нет, не мое.  А потом больница, новая работа. Запах антисептика, серые стены, странное чувство пустоты и надежды одновременно. Там я впервые вижу его.  Чишия – холодный, закрытый, молчаливый, почти раздражающе непроницаемый. Я тогда стояла с зонтом, который ни в какую не хотел закрываться, и спрашивала про сушилку для обуви, а он улыбался.   Затем стал помогать мне с документациями, анализами, пациентами. И спустя четыре месяца мы уже общались каждый день, спокойно, легко. Он иногда слушал мои глупости про усталость и кофе. Я замечала, как он выгибает бровь, когда я шучу. Чишия говорил мало, но иногда очень точно. И стал моим лучшим другом.  С ним мне было весело, комфортно, и просто… хорошо. Я могла быть такой, какая я есть, и не бояться, что это оттолкнет его. Мы говорили о личном, обсуждали детские травмы, он редко смеялся - но каждый его тонкий комментарий вызывал у меня искреннюю улыбку.  Но в жизни не хватало чего-то большего – романтики, влюбленности, глупых бабочек. Того, от чего захватывает дух.  И тогда в моей жизни появился Рэн. Мы столкнулись в пешеходном переходе. Я спешила, была в своих мыслях, и сломала каблук, подвернула ногу, чуть не упала. Он подхватил меня, почти как в кино – легко, уверенно, с тем самым выражением на лице, от которого сердце срывается в бег.  – Вы в порядке?  – Нет. – смеюсь, – Я максимально не в порядке.  Он настоял на том, чтобы проводить меня домой. Мы шли медленно, я прихрамывала, а он рассказывал какие-то абсурдные истории про свою юность и забегаловку с самыми отвратительными рамэнами в мире. Я смеялась по-настоящему, открыто. Мы обменялись контактами, стали переписываться, потом встречаться. Влюбились, стремительно, без оглядки. Через три месяца съехались – это казалось правильным.  Я стала меньше времени проводить с Чишией, все больше пропадала с Рэном. И тогда Чишия стал еще тише, закрытей. Я думала: он просто чувствует себя одиноко, ведь раньше мы всегда были рядом, а теперь я ускользала. Но я не знала, что он переживает по-другому.  А потом авария, словно на моей семье какое-то проклятие. Мы с Рэном возвращались с новогоднего праздника, он был за рулем. Музыка, свет фонарей, метель, и… удар. Мы оба попали в больницу, в которой я работала, я впала в кому ненадолго, около суток. Очнулась в палате – бледный потолок, капельница. Медленно вернулось осознание, как затопленный город, улица за улицей. Знакомый доктор, тот самый, который не раз приносил мне чай в приемную и всегда улыбался, теперь сидит у моей больничной койки, уставший, с опущенными плечами. Глаза у него красные, голос тихий, почти ласковый, будто он говорит с ребенком.  – Повреждение головы. – делает паузу, тяжело вздыхая, – Не критично… но есть последствия.  – Последствия? – голос дрожит, и я с трудом сдерживаю дыхание.  – Теперь у тебя предрасположенность к амнезии.  У меня сжимает сердце, слово «амнезия» падает в грудную клетку, как тяжелый камень, и что-то внутри меня будто бы ломается.  – Я… могу все забыть? – спрашиваю, чувствуя, как голос предательски срывается.  Мужчина смотрит на меня с сочувствием, медленно кивая.  – При повторном повреждении… риски велики. Любой сильный удар. Психоэмоциональный стресс. Перегрузка. – он вдруг умолкает, не заканчивая фразу, но я понимаю.  В голове звенит, словно кто-то взял и приглушил звук мира, остался только стук моего сердца и его взгляд, полный сожаления. Я смотрю на свои руки, собственные, трясущиеся, и впервые чувствую, как они становятся мне чужими.  Теперь мой разум – это мина, хрупкая, зыбкая. Стоит только оступиться, и все, что я люблю, знаю, помню – может исчезнуть, без предупреждения, навсегда.  – Я должна… беречь себя. – выдыхаю, больше себе, чем ему, и он кивает.  – Очень. И ты не одна. Мы рядом, поможем вдруг что. – его голос становится тише, совсем отцовским, – Ты очень умная, хорошая девушка, Амаками Мэй. Знай, что здесь - в больнице, мы - твоя семья.  Я улыбаюсь как-то слегка неловко и благодарю, пока в голове только одна мысль: а если я однажды проснусь, и не вспомню, кто я?  После аварии все будто налаживается, несмотря на мои внутренние страхи: Рэн становится бережнее, внимательнее. Мы больше не спорим, он знает, когда я устаю, когда мне нужен покой. Но однажды, седьмого июля, через полгода после аварии, за ужином он вдруг говорит:  – У нас на работе был один ублюдок. Я доложил на него, и его уволили. Фушимура Наоки. – медленно крутит палочки между пальцами, его взгляд темнеет, – Я знаю, что он копает под меня. Если добьется своего - меня выкинут.  Я слушаю, не перебивая.  – У него связи. Я не могу играть по-честному. – голос напряжен, будто зажат между страхом и злостью, а затем он на секунду замирает, после чего медленно оборачивается ко мне, и я сразу чувствую - что бы Рэн не собирался сказать, это не случайность, – У тебя же есть знакомый… Чишия, да?  – Да, но… это тут при чем? – я моргаю.  – Он может мне помочь. Нужно кое-что оформить. Бумаги. Просто формальность. – говорит быстро, на одном дыхании, – Познакомь меня с ним.  Сначала я говорю «нет», категорично, резко, потому что Чишия – это не «просто знакомый». Это тот, кому я могу доверять, а Рэн слишком часто просит так, словно за этим стоит что-то намного большее, чем он говорит.  Он продолжает уговаривать, обещает, умоляет, давит. Я сдаюсь, не потому, что верю, а потому, что просто устала.  И вот они встречаются. Рэн тянет руку, Чишия смотрит на нее, как на нечто сомнительное, прежде чем все-таки пожимает. Он ни разу не улыбается, ни одной попытки вежливости. Слушает молча, с той самой холодной маской, от которой даже мне становится не по себе. Будто он уже знает, что Рэн не просто «просит об одолжении».  – Я не по этим делам. – голос Чишии ровный, но внутри него - сталь, и что-то почти брезгливое.  Но Рэн не сдается: говорит про срочность, про важность, про деньги. Я стою в стороне, словно меня вытолкали из собственного кабинета. Чишия бросает на меня взгляд, тяжело вздыхая, и только тогда кивает.  А я просто ничего не понимаю, не вмешиваюсь, думая: может, действительно просто формальность, просто способ уладить что-то. Я хочу верить в это, но что-то внутри уже кричит.  Проходит несколько дней, они оба молчат – Рэн ходит напряженный, вздернутый, будто в любой момент может сорваться. Чишия наоборот – слишком спокойный, закрытый, не отвечает на мои вопросы. И ни один из них не говорит, о каких документах речь.  Утром четырнадцатого июля, когда Чишия уходит на совещание, и в его кабинете становится особенно тихо, я захожу внутрь, потому что мне уже несколько дней не дают покоя мысли об этих чертовых бумагах. Рэн мне так ничего и не рассказал, и приходится выведывать информацию самой. Открываю стол, медленно, почти не веря, что это делаю – все аккуратно, как и он сам. Документы разложены, как по линейке, и я копошусь в них, не имея ни капли совести.  Ну, давай, ты должна быть где-то здесь.  И вдруг вижу серую, ничем не приметную папку, но на обложке – мое имя. Секунда, и дыхание застывает. Пальцы дрожат, когда я разворачиваю лист, уже позабыв о том, зачем вообще сюда пришла, и глаза цепляются за каждое слово, словно боюсь пропустить хоть что-то важное. 

Очаговые посттравматические изменения в медиальных отделах височных долей. Вероятность когнитивного дефицита при повторной ЧМТ, в частности – амнестического синдрома. Рекомендуется наблюдение, избегание черепных травм и стрессовых перегрузок.

Я перечитываю, снова и снова, каждое слово, будто удар под дых. Он знал. Знал все это время. А я никогда не рассказывала ему об этом, не показывала справку, не делилась этим страхом.  Почему он хранит это у себя? Почему он молчал?  Папка захлопывается с глухим стуком, как сердце в груди. Я выскальзываю из кабинета, будто совершаю преступление – сердце бьется в горле, дрожащие пальцы все еще сжимают бумагу. Я знаю, где он будет – патоморфология, его личный вакуум. Холод, лампы, мраморные столы и одиночество. Именно туда я и направляюсь.  Коридоры тянутся бесконечно, свет мигает, будто не уверен, стоит ли мне идти дальше, но я толкаю дверь, не стуча.  Он сидит, склонившись над бумагами, будто мир вокруг не существует, и даже не поднимает голову.  – Ты должна быть не здесь. – тихо говорит, – Пропустила собрание.  Я кладу лист перед ним с резким щелчком и множеством вопросов во взгляде.  – Что это? – голос дрожит, но я смотрю прямо на него, требуя правды, – Почему это у тебя, Шунтаро?  Он медленно поднимает на меня глаза, слишком уж долго раздумывая над ответом. И я чувствую, как сгораю от нетерпения.  – Ты рылась в моем столе? – выгибает бровь, отвечая вопросом на вопрос, как он любит, – Некрасиво, Амаками Мэй. – тянет мое имя нарочно долго, желая сменить тему, но я не сдаюсь.  – Не уходи от ответа. – сжимаю руки в кулаки, – Почему ты хранишь это? Ты знал? Все эти полгода?  Чишия откидывается на спинку стула и долго молчит, подбирая слова. Я скрещиваю руки на груди, всем нутром ожидая объяснений. Хотя бы каких-то.  – После аварии я приехал первым. Врачи сказали, что были риски. Я просто попросил выслать заключение. Хотел быть в курсе.  – И ты не сказал мне ни слова?  – А что бы это изменило? – его голос по-прежнему ровный, но в нем чувствуется усталость, – Я хотел выбросить. Забыл. С кем не бывает.  С кем не бывает? Так, значит, я – просто еще один забытый диагноз на его столе?  – Ты мог бы сказать мне, что знаешь. – шепчу я, – Просто сказать.  – Знаю. – он снова смотрит в сторону. Не врет, или… так хорошо делает вид, что не врет.  Тишина гудит, как выстрел. Я чувствую, как под кожей рождается что-то большее, чем гнев. Что-то похожее на страх, потому что если даже он молчит, значит, я никогда не узнаю, где правда.  – Тогда пообещай. – выдыхаю, как мольбу, – Если я когда-нибудь все забуду - ты расскажешь. Все. Про нас, про Рэна. Про то, кем я была. Не промолчишь. Не предашь. Не исчезнешь.  Он отвечает не сразу, смотрит внимательно, долго, будто представляет возможный исход. И только потом едва слышно бросает:  – Обещаю.  Это слово прозвучало тогда, в этой чертовой патоморфологии, как нечто вечное, как якорь в шторм, как клятва, которую дают, глядя в глаза, спокойно, уверенно.  И я поверила. Поверх всех сомнений, ран, отголосков недоверия, поверила ему. Как ребенок верит, что мама всегда вернется, даже если ее давно нет. Будто его слово – это броня, словно я с ним в безопасности.  Но теперь я знаю. Теперь вижу все, как есть.  Когда я сказала, что не помню себя, он не удивился, не вспыхнул тревогой, не застыл от страха, не сделал ни единого движения, которое выдало бы: «это не должно было случиться».  Наоборот, он просто… расслабился, словно наконец вернулся туда, где все под контролем. Где все тихо, где я – пустая.  И это страшнее всего, потому что значит: он знал. Знал заранее, знал до того, как это случилось. И молчал. Даже после того разговора, после моих просьб, после обещания.  А я смотрела на него и думала, что у меня есть кто-то, кто не предаст. Думала, что он… если и молчит, то потому что не может говорить, а не потому, что ему так выгоднее.  И теперь боль ложится где-то глубоко внутри, не как нож, а как ледяной след, который остается навсегда.  Я не разбираюсь в людях.  Меня захлестывает новая вспышка воспоминаний: холодные капли дождя с глухим стуком падают на плечи, стекая по щекам, смешиваясь со слезами. Семнадцатое июля – я стою напротив Чишии, пока он сжимает мое запястье. Измена Рэна отдает болью в груди так же, как то, что Чишия все знал и молчал.  – Хватит, Мэй. – шепчет, заглядывая прямо в глаза.  – Ты прав, с меня хватит, Чишия! – снова срываюсь на крик, – Ему плевать, тебе плевать, всем просто плевать!  Толкаю его в грудь, но он наоборот – притягивает меня за воротник кофты, впиваясь в мои губы, нежно, решительно. Даже Рэн никогда не целовал меня с таким трепетом.  Не смей. Нет. Стой.  Но тело предает, не двигается, не отталкивает, не протестует. А сердце… на мгновение, на секунду, на вдох – отзывается. И это пугает.  Я резко отшатываюсь, будто вырываюсь из липкой паутины, и бью. Пощечина звучит оглушительно, но Чишия даже не морщится, только опускает взгляд, и это выводит из себя еще сильнее.  – Скажи хоть что-то! – меня до жути раздражает его отстраненность, – Закричи, уйди, будь кем-угодно, но не молчи!  А он молчит, как всегда, и в этом молчании – все: его выбор, боль, граница, поцелуй. Я продолжаю стоять посреди ливня, с рукой, что только что коснулась его щеки, и понимаю, что мир стал другим. И больше никогда не будет прежним. 

***

Тьма медленно расслаивается, словно кто-то сдирает пленку с глаз. Мир – расплывчатый, тяжелый, пропитанный металлом и болью.  Я лежу, впечатываясь в асфальт, будто он стал частью меня. Кровь моя, боль тоже – плотная, тугая, вязкая, как сироп, только жгучая, с ржавчиной на языке.  – Мэй, ты слышишь меня? – сквозь гул в ушах пробивает голос - знакомый, близкий.  С трудом моргаю, и вижу перед собой лицо Чишии, бледное, как луна. Взгляд – трещины под льдом, а во всем остальном мире только боль.  Он зажимает рану, вдавливая ладонь в мой живот, словно этим может удержать мою душу от выхода. Хочется закричать, но получается лишь сорванный стон.  – Я здесь. Сейчас. Все будет хорошо. – он почти шепчет, стараясь не дрогнуть, – Я отведу тебя домой… Арису принесет все нужное… Мэй, только не отключайся.  Но его голос дрожит, и он слишком старается звучать спокойно, а значит, все нехорошо.  Я пытаюсь что-то сказать, но язык не слушается. Мир качается, ноги, как чужые. Чувствую, как Чишия помогает мне подняться, держусь за него, будто за единственное, что еще реально.  И тут боль, словно молния, пронзает даже не тело, а голову. Я хватаюсь за виски, почти падая на колени, но парень удерживает меня, мне хочется кричать, от того, как мозг будто выжигает огнем.  – Мэй?! – он поддерживает, помогая выстоять.  – Я… вспомнила… – выходит совсем тихо, несвязно, неразборчиво, и я просто держусь за голову, выжидая, когда это закончится.  Изнутри ломает. Пульсирующая адская боль расходится по венам, не давая вдохнуть полной грудью, на глаза наворачиваются слезы, я все еще вижу картинки, диалоги, сцены из прошлого. В ушах звенит, даже ветер кажется чрезмерно шумным, и появляется желание просто исчезнуть.  Он держит меня, а я ощущаю, как боль постепенно отходит на второй план. И чувствую, как что-то во мне рвется, внутри поднимается ярость – на него.  – Что? – переспрашивает, ближе, осторожно, и я вижу в его взгляде смятение.  Весь мир распадается на куски: кровь, звуки, небо, пыль, он – все как в замедленной съемке фильма с самым низким качеством.  – Я все вспомнила. – на этот раз выходит тверже, уверенней, эта фраза разрезает пространство между нами, и он слегка отшатывается.  Чишия отступает на шаг, его брови содрогаются, сводятся, и даже он, скрывающий все целых два года, не может сдержать удивления вперемешку со страхом. Иронично. Он знал, что я вспомню. Просто не думал – когда, или, может, надеялся, что никогда.  Ты был рядом все это время. Видел, как я пытаюсь вспомнить, как ищу себя в этом мире. И молчал. Даже когда я спрашивала, кто я – ты не сказал. Как будто тебе было удобнее, чтобы я не знала. Чтобы я зависела от тебя. Это не защита. Это предательство. – Мэй… – он выдыхает, и в этом имени - тысяча тонов, сожалений, признаний и страхов.  Я не думаю – просто вскидываю руку, и ударяю. Пощечина ровно такая же, как тогда. Семнадцатое июля, лавочка, предательство и поцелуй. Он запомнил, и теперь снова чувствует.  – Ты же обещал мне, Чишия. – шепчу, пока слезы душат.  Громче уже не получается. В груди ноет не от крови, не от боли, а от того, что он выбрал молчание. Что, зная не спас, имея шанс не протянул руку.  Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже не могу – силы покидают тело, мир соскальзывает, я теряю опору, и ноги не держат.  – Черт… – выдыхает он сквозь зубы, ловит меня, и я чувствую, как снова оказываюсь в его руках.  Тех самых, что должны были защитить, а не воспользоваться уязвимостью. Тех самых, что держат меня, но уже не могут удержать доверие.  Он прижимает меня к груди, поднимает, и идет сквозь солнечные лучи.  Домой. Спасать. Как всегда.  Только вот… спасти все – уже не получится.