8. Мозаика правды.

Голова раскалывается – пульсирующая, вязкая боль отдает в висках, словно кто-то вбивает в них невидимые гвозди с каждой новой секундой. Пространство вокруг плавится и искривляется, перед глазами – лишь ослепляющее белое пятно, затмевающее все, и я жмурюсь. Воздух будто становится гуще, липкий, горячий, наполненный размытыми голосами.  – …Она до сих пор без сознания. – голос Анн будто сквозь воду - расплывчато, глухо, и все же я узнаю его сразу, – Но давление и температура в норме.  – Она ведь сильная… – теперь уже Усаги, – Все будет хорошо, правда?  Я пытаюсь двинуть пальцами, но тело отзывается вспышкой боли в боку, где-то чуть ниже ребер жжет, тянет, словно внутри кто-то цепляется за нервы ржавым крюком. И снова белый свет, уже не от перегрузки зрения, а от яркого утреннего солнца, заливающего комнату сквозь окно.  Я открываю глаза и первое, что вижу – это как размытые силуэты обретают очертания. Под спиной мягкая простыня, на мне чужая футболка, бинты, охватывающие талию. Чувствую такую слабость, что трудно даже вздохнуть. Но я жива.  Анн сидит на краю кровати, волосы аккуратно убраны за уши, но в ее взгляде усталость. Та, что приходит только после бессонной ночи и долгого напряжения. Усаги стоит у стены, сжав руки в замок, будто только так способна удержать тревогу внутри. Я смотрю на них и чувствую, как реальность возвращается – не сразу, кусками, но достаточно отчетливо.  Они вернулись с игры. Выжили.  Анн замечает мой взгляд, быстро склоняется ближе, словно пытаясь уловить мое дыхание, и первое, что всплывает у меня в памяти – ее белое платье, запачканное моей кровью.  – Мэй? – зовет она мягко, – Ты слышишь меня?  Я моргаю, губы едва шевелятся, голос все еще хриплый, осевший где-то глубоко в груди.  – Прости… – отвечаю, и сама удивляюсь насколько тихо звучу, – Твое платье… я не хотела. – выдаю единственное, что приходит на ум, и Анн удивленно вскидывает брови.  – Какое еще платье? Ты чуть не погибла... – девушки переглядываются, наверняка думая, что я сильно приложилась головой, – Как ты себя чувствуешь?  – Не очень…  Анн сразу же кивает, почти с жалостью, и берет меня за руку, ее пальцы теплые, уверенные.  – Это нормально. Ты потеряла много крови, но Чишия и Арису вовремя успели. Пуля прошла навылет, рана чистая. Все будет хорошо, ты восстановишься.  Я чувствую, как пульс вновь отдается в висках. Каждое движение дается с трудом, тело будто не мое, но боль в боку – жгучая, плотная, настоящая. Она удерживает меня здесь, в этом моменте.  Я бросаю взгляд на повязку, белую, но с теплым пятном, которую, похоже, недавно заменили. Значит, обо мне заботились, не бросили, были рядом. Воспоминания начинают накатывать, поднимаясь со дна сознания тяжелой волной, и я сглатываю, ощущая сухость во рту.  Шунтаро. Он знал. Обо всем знал.  – Где Чишия? – спрашиваю, и сердце сжимается, – Мне нужно поговорить с ним.  Анн осторожно укладывает меня обратно, не дав возможности даже приподняться.  – Сейчас не время, – ее голос ровный, спокойный, но в глазах - тревога, – Тебе нужно отдыхать. Он… здесь, просто ты только очнулась. Не спеши, Мэй. Я сжимаю губы и все, что хочу – увидеть его. Желание высказать, накричать, обвинить, даже снова ударить – берет вверх. Все внутри горит от неотложности, будто каждое слово, что я не скажу сейчас, потом превратится в нож. Мне позарез нужно выплеснуть гнев.  – Не делай поспешных выводов, хорошо? – Анн наклоняется еще ближе, замечая мое напряжение, – Прежде чем говорить с ним - обдумай все. Не ломай то, что еще можно спасти.  Хочется что-то возразить, но нет ни сил, ни аргументов. Только чувство, огромное, тяжелое, распирающее грудь. Память вернулась, и с ней пришла боль, не только физическая, а та, что ломает что-то внутри.  Из коридора доносится смех Куины – резкий, звонкий, совершенно неуместный в этой тишине. А следом приглушенный голос Чишии – ленивый, спокойный, словно все в порядке и ничего не случилось. Я чувствую, как во мне поднимается жар, не от температуры, не от раны, а от какой-то обиды и непонимания.  Почему она смеется? И почему он вообще с ней? Думает, раз я все вспомнила, то стоит сразу убежать и снова сделать вид, будто ничего не было? Как после 17 июля?  Я молча прикусываю внутреннюю сторону щеки и жду, что Анн скажет хоть что-то, что развеет эту новую, пульсирующую боль.  – Вчера, когда это случилось, – наконец говорит Усаги, и я с благодарностью перевожу взгляд на нее, – Арису выбежал из дома и успел выстрелить. Не знаю, где он взял ружье, может, валялось где-то… ну знаешь, Пограничье. В общем, Арису подстрелил Нираги до того, как он… попал в Чишию.  – Арису потом сразу же побежал за медикаментами, – продолжает Анн, – А Чишия… остался с тобой. Он сам все сделал - обработал рану, наложил повязку, даже не дал мне помочь, когда мы вернулись с игры. Сказал, чтобы тебя никто не трогал, кроме него.  Я зажмуриваюсь. Что-то внутри дрожит, и слова Анн не успокаивают, а наоборот, делают только хуже: если он так отчаянно спасал меня, то почему сейчас с ней?  В памяти всплывает его взгляд, тот, что был до выстрела. Чишия по-настоящему боялся за меня, даже не за себя. Я вспоминаю его руки на себе, пальцы, перепачканные моей кровью, и как он шептал мое имя. Он ведь любил меня… любит.  Или уже решил, что не потянет груз моих воспоминаний? Может, ему просто было удобнее, когда я была пустой? Когда с меня можно было слепить что-то новое… перевоспитать под себя, или… просто поиздеваться. Я вообще не понимаю. Не могу его понять.  – Он… долго был здесь? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал.  – До самого утра. – кивает Анн, – Он почти не спал. Ждал, пока ты прийдешь в себя, а утром… вышел только ненадолго.  С коридора опять доносится смех, громкий, словно специально. И я не выдерживаю, отворачиваясь к стене, закрываю глаза. Голова все еще гудит, как от удара током.  – Только не горячись, ладно? – мягко говорит Анн, кладя ладонь мне на плечо, – Он неравнодушен, просто… я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Чишия мне рассказал. Лучше подумать обо всем на трезвую голову, а пока - отдыхай.  – Мы с Арису пойдем на охоту. – добавляет Усаги, – Вечером хоть поужинаем. Тебе нужны силы.  Я слышу, как скрипит дверь, когда закрывается за девушками, и комнату окутывает тишина. Несколько минут я просто лежу, все внутри дрожит, от боли и злости вперемешку. Вспомнить все было… больно. Очень.  Но теперь я – это снова я. Та самая Амаками Мэй. Я больше не пустой лист, не звенящая тишина, не тень. Теперь все сошлось по кусочкам.  Я помню, как было больно после измены, смерти Рэна; после Чишии, его слов на крыше, после того, как он оставил меня одну с этой утратой. Теперь это не флэшбек, а полноценное воспоминание со всеми своими плюсами и минусами.  Шунтаро обещал мне. Смотрел в глаза и обещал. Он мог хотя бы сказать, от чего у меня гребанная амнезия, а не следить, как за подопытным кроликом. Ужасный поступок. Какие могут быть причины на это? И даже если они есть, то как они его оправдают? Я искренне не могу этого понять.  Наверное, это самое горькое – осознавать, что ты веришь кому-то даже в том, чего сама не помнишь, но потом все возвращается, и вера рассыпается в прах.  До ушей доносится тихий стук в дверь, вырывая меня из раздумий. Я не успеваю даже выпрямиться, как на пороге появляется он. Белая кофта, тень на лице от солнечного света, те же глаза – спокойные, как зеркало, но я уже знаю, что это только поверхность.  – Ты пришла в себя. – начинает он, не входя полностью, будто выжидая, – Как ты себя чувствуешь? – голос низкий, ровный, как всегда.  – Нормально. – говорю слишком коротко и быстро.  Он на несколько секунд опускает взгляд, раздумывая над чем-то, и я даже замечаю мелькнувшую грусть на его лице, но затем Чишия снова надевает холодную маску. Заходит с упаковкой таблеток и бутылкой воды в руках, и я непроизвольно вжимаюсь в кровать.  – Обезболивающее. – протягивает мне блистер, чуть наклонившись, – Сработает через пятнадцать минут.  Я не сразу беру, бросая взгляд на его пальцы, они совсем не дрожат. Ему все равно или он так хорошо делает вид?  А то, что он отлично умеет врать и притворяться, я уже поняла.  – Тебе чего-нибудь принести? – почти механически добавляет он, словно играет в какого-то врача, но в голосе мелькает осторожность. Будто Чишия боится, что я на него наброшусь, и, наверное, справедливо.  – Я не инвалид. – отвечаю с нажимом, забирая то, что он принес. И сразу понимаю, как резко это прозвучало.  Но Чишия не меняется в лице, словно ожидал, что я буду так себя вести, и только чуть кивает.  – Через полчаса уже сможешь ходить. – сухо заключает он, так по-врачебному, что мне в отчаянии хочется просто рассмеяться.  Детский хирург вдруг возомнил себя всеобщим лекарем.  – Я знаю, как оно работает. – язвительно бросаю в ответ, и он лишь тихо хмыкает.  Вместе с памятью ко мне вернулись и знания в медицине. Хоть что-то полезное.  Секунда паузы, и Чишия выходит в коридор, тихо, в своей манере, даже не хлопнув дверью, будто его здесь и не было. Я делаю глубокий выдох, после чего таки выпивая таблетку, медленно, словно заглатываю не капсулу, а свой собственный гнев.  Анн права, мне нельзя говорить с ним сейчас. Я слишком зла, слишком растеряна, и если заговорю – все вырвется наружу, грязно, неконтролируемо. Мне нужно собраться, остыть и потом уже что-то решать, выяснять.  Проходит около тридцати минут, и боль в боку глухо отступает, будто кто-то нажал на паузу. Голова проясняется, воздух больше не липнет к коже, и мыслей становится чуть меньше, хотя бы на время.  Желудок тихо напоминает о себе, и я понимаю, что нужно попытаться встать. Откидываю одеяло, медленно сажусь, голова кружится, но терпимо. Делая осторожный вдох, ставлю одну ногу на пол, потом вторую. Ступни касаются деревянных досок, холодных, как лед.  Сильная дрожь проходит по всему телу, но я держусь, шаг за шагом, выхожу из комнаты, на цыпочках, с нежеланием быть услышанной или замеченной. И направляюсь на кухню, надеясь, что там никого не будет, ведь хочется просто тишины и еды. Но первое, что слышу за углом – голос Куины, смеющийся, громкий. Снова. Я на секунду начинаю мешкаться, размышляя хочу ли я вообще есть, но желудок ноет, будто протестует против моего упрямства.  Потому я толкаю дверь плечом и делаю шаг внутрь. Кофейный аромат сразу бьет в нос – горький, насыщенный. Чишия сидит за столом ближе к окну с кружкой в руке, рядом стоит Куина, опираясь бедром о столешницу, смеется и накручивает прядь волос на палец. Явно в приподнятом настроении. Да что ее так веселит все утро?  Я на секунду замираю, он обращает внимание первым, без удивления, будто знал, что я приду.  – Уже встала. – говорит, скользя по мне быстрым взглядом, словно врачебный осмотр: живая, держусь на ногах, значит, можно выдохнуть.  – Черт, я думала, ты проспишь до обеда. – тянет Куина, закатывая глаза и отставляя свою почти пустую кружку на стол как-то слишком резко, – Нираги, конечно, как Феникс - прямо восстал из огня. – она говорит это так, словно специально хочет задеть, – Наверное, это было эпично.  Я молчу, но не потому что нечего сказать, а просто не хочу. Если открою рот, то не сдержусь, а я пообещала себе не сейчас.  Вдох-выдох, Мэй, молчи. Дыши. Ее здесь нет.  В кухне нет ощущения уюта, только пустота и сквозняк. Продуктов почти не осталось, угол стола кажется острым, как лезвие. Я подхожу к раковине, открываю шкаф и достаю то, что осталось: пачку сухих крекеров, почти пустую. Сажусь за стол, как можно дальше от них, и начинаю жевать, механически, без вкуса.  – Я слышала, ты вспомнила все. – снова нарочно улыбается девушка, поглядывая на меня наигранно невинно, – Какого это? Хотя, наверное, от боли выстрела в голове все смешалось.  Я поднимаю на нее взгляд, не резко, медленно, так, будто вбираю ее с ног до головы. Изучаю Куину, подмечая про себя детали: громкий голос, наигранная легкость, ухмылка с привкусом яда, попытки задеть, уже не такие выраженные синяки под глазами.  Ну, хорошо.  – Лучше, чем ходить годами без памяти. – произношу ровно, глядя в глаза, – А ты, вижу, даже выспалась, пока я была в отключке. – сощуриваюсь, выгибая бровь, – Наверное, ночью было непривычно тихо. И звуки никакие не мешали, да? Она знает о чем я. Взгляд Куины на несколько секунд опускается – попала.  Замечаю, как уголки губ Чишии чуть поднимаются вверх. Он ничего не говорит, даже не шевелится, сидит все с той же пустой кружкой в руках, будто наблюдает за сценой со стороны, не вмешиваясь. Конечно. Так проще.  Куина быстро берет себя в руки – поднимает голову, бросает на меня холодный взгляд, а затем вскидывает брови и нарочито весело говорит, словно ничего не случилось:  – Ах, да… Наверное, я тебя разбудила своим смехом с утра. Прости, совсем забыла, что тебе нужен покой. – в голосе скользкая, неестественная легкость, – Просто Чишия рассказал такую… забавную вещь.  Я слегка хмурюсь, выжидая продолжения, и замечаю, как Чишия слабо выдыхает, опуская голову, словно не хочет, чтобы Куина продолжала. А я наоборот – жду с нетерпением.  – Ну знаешь, вы были лучшими друзьями, все такое… – делает паузу, обдумывая, как сильнее уколоть, – А он просто наблюдал, как врач, за твоей амнезией. Не вмешивался. В этом даже есть что-то… поучительное.  Просто наблюдал за моей амнезией? Он ей так и сказал?  Слова вонзаются, как лезвие. Я не подаю виду, но внутри ощущаю холод, вязкий, липкий, как ледяная вода по позвоночнику.  Куина делает шаг ближе к нему, демонстративно, вызывающе. И в следующий момент ее пальцы легко ложатся на плечо Чишии, будто между прочим. Почти небрежно и случайно. – Хорошо, что у нас есть такой компетентный врач. – тянет она, наклоняясь к нему еще ближе, – Тебе бы в обычной жизни клинику открыть, Чишия. С пациентками у тебя… особый подход.  Я замираю, взгляд цепляется за ее руку, что все еще лежит на его плече – пальцы длинные, слишком уверенные в себе, слишком близкие. Чишия же не отодвигается, не морщится, даже не смотрит на нее.  Но не отстраняется.  В груди будто ком расплавленного свинца, от чего тяжело дышать. Медленно перевожу взгляд на лицо Куины – она с удовольствием наблюдает за мной боковым зрением, словно замерла в этой сцене, смакуя момент.  Ну ладно. Ты умеешь играть. Но я тоже.  – Пациентками? – медленно тяну я, позволяя себе короткую усмешку, – Надеюсь, у тебя уже есть справка, потому что твой «компетентный врач» не силен в деликатных вопросах.  Это было грубо.  Чишия моргает один раз, потом второй, тянется к чашке, что стоит на столе, и замирает на полпути, будто только сейчас осознает, что она давно пуста. Все равно берет ее в руки и медленно делает вид, что пьет.  На мгновение воцаряется звенящая тишина. Куина приподнимает брови, то ли в удивлении, то ли в недовольстве, и с легким цоканьем языка отстраняется от него. Рука скользит с его плеча, словно обожглась. Она хочет что-то сказать, но осекается, а может просто не находит слов, чтобы ответить достойно.  И я уверена: были бы тут остальные ребята, все бы зашипели и громко рассмеялись. Но этим двум не до смеха.  Я медленно встаю, спокойно, без дрожи, осознавая, что последнее слово было за мной. Стул отъезжает с негромким скрипом.  – Прогуляюсь. – бросаю, не глядя ни на кого.  Шаг за шагом прохожу мимо, ощущая на себе взгляды, но не позволяя себе обернуться. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Так легче.  Открываю входную дверь и выхожу наружу. Свежий воздух, как удар в грудь, как плеть по коже – холодный, резкий, настоящий. И только когда слышу щелчок за спиной, позволяю себе выдох.  Стою на крыльце, вцепившись пальцами в перила, словно в якорь. Ветер слегка прохладный, но все еще летний, я вдыхаю его так глубоко, будто пытаюсь заполнить легкие чем-то, что не болит.  «Просто наблюдал» – ну, конечно.  Слово за словом эхом бьется в груди, раскатывается по черепу, словно кто-то молотком бьет по одному и тому же месту. Чишия просто смотрел, анализировал, следил, как за симптомом, а не человеком.  Внутри – холод и злость, не ярость, хуже. Это тишина перед штормом, та самая минута, когда уже не дышится, но и кричать еще рано.  Пальцы горят, ногти впиваются в кожу ладоней, будто я пытаюсь удержать себя от чего-то. От эмоций? От слез? Или от желания вернуться внутрь и что-то сделать? Потребовать объяснений? Или спросить, почему он позволил мне полюбить себя, зная, что нарушил обещание?  Сзади открывается дверь, кто-то идет быстро, громко, не глядя под ноги.  – Ты меня чуть не сбила. – раздается знакомый голос Арису, брошенный явно не мне, а кому-то позади в коридоре.  Он раздраженный, но больше для порядка, чем всерьез. Арису замечает меня и сразу меняется: брови хмурятся, шаг становится тише.  – Эй, ты как? – останавливается рядом, чуть склонив голову.  Я смотрю на него, и слова застревают в горле. Но он ждет, по-настоящему, без лишних вопросов.  – Спасибо, что вчера… вовремя успел. – говорю тихо, – Если бы не ты, наверное, на перекрестке валялись бы два труппа. Ты… ты убил Нираги?  Хочется просто убедиться, чтобы в очередной раз не удивляться тому, как этот почти сожженый человек вдруг снова появится, направив на меня дуло.  – Я подстрелил его, а потом побежал в аптеку. – Арису смотрит прямо, без пафоса, спокойно, – Когда вернулся он уже куда-то уполз. Может, выжил. Не уверен. Я как-то не додумался спросить Чишию - за тебя больше переживал.  Я опускаю глаза, в груди будто немного полегчало от его заботы.   – Спасибо… – говорю шепотом, слегка смутившись, – Благодаря тебе я все еще стою здесь.  – Да брось. Мы же… семья. – отвечает с теплом, и в его голосе нет ни капли притворства, только искренность - такая простая, обволакивающая, как одеяло. Я не сдерживаюсь – делаю шаг вперед, обнимаю его, просто, по-настоящему, как старшего брата. Утыкаюсь носом в мягкую ткань его белой футболки. Он замирает лишь на секунду, а потом прижимает в ответ, легко и бережно, будто знает, что мне нужно это больше, чем слова.  Это не любовь, не влечение. Это дом, в человеке, в его доброте, в том, что не предал, не солгал, не бросил.  – Как твой бок? – спрашивает уже тише, все еще не отпуская.  – Нормально, приняла таблетку. Почти не чувствую. – отстраняюсь, быстро проводя ладонью по волосам.  – Я очень рад, что ты жива. – чуть напряженно говорит он, – Но твоя виза… Придется продлить. Сегодня ночью игра, ты справишься?  – Да, думаю, да. – киваю, вспоминая, – Спасибо, что напомнил.  Мы стоим рядом, и мне не хочется заходить обратно. Там Куина, Чишия. Там все, от чего я только что вышла под ледяное небо. Несколько секунд я колеблюсь, потом, глядя в окно, почти неуверенно спрашиваю:  – А они… все еще на кухне?  – Куина и Чишия? – Арису поднимает брови.  – Тише. Услышат еще. – шикаю я, и он едва сдерживает смешок, – Они… вместе?  – Куина неслась в свою комнату так, что чуть с ног меня не снесла. – говорит с усмешкой, и у меня сама по себе напрашивается улыбка, – Мне даже показалось, что у нее пар из ушей шел. Что ты ей такого сказала?  – Да я просто пошутила… – едва хихикаю от услышанного, – Про ее… темперамент. Сказала, что наш «компетентный врач» не лечит венерические заболевания.  Арису замирает, брови медленно ползут вверх, глаза округляются, как будто его только что ошарашили током, причем с хорошим напряжением. Он смотрит на меня с тем самым выражением, словно подавляет улыбку, и спустя мгновение взрывается смехом.  – Ох ты ж… Вот это ты, конечно… – он отступает на шаг, слегка сгибаясь от смеха, – Мэй, ну это было сильно. Хотя, если честно… она ведь не распутная. Вроде.  – Это случайно вырвалось, – улыбаюсь, чуть прикусывая губу, – Просто ее поведение… Я не могла промолчать. Она в открытую флиртует.  – Не ожидал, что ты так умеешь. – вытирает слезу от смеха, но в глазах все еще пляшут искорки.  – Память вернулась. – пожимаю плечами, будто этих слов достаточно, чтобы объяснить мое поведение.  – Бедная Куина… Хотя нет, не бедная. Заслужила. Раз на твоих глазах флиртует с «компетентным врачом».  – Это теперь его новая кличка? – усмехаюсь.  – Ага. Мне понравилось. – Арису расправляет плечи, уже более спокойно, – Хотя, если ты не хочешь, чтобы он услышал, то лучше не подшучивать. А то он выйдет и поставит нам диагноз.  Я тихо смеюсь, и мы замираем на мгновение, просто стоя рядом и деля этот странный покой под холодным небом – сегодня пасмурно.  – Ладно, я пойду. – Арису вдруг чуть поворачивается, взгляд становится серьезнее, – Усаги ждет меня около парка. Надо охотиться. Нам ведь нужно чем-то ужинать.  – Будь осторожен, ладно? – мягко прошу, – Не попадитесь на глаза Нираги, если он еще жив.  – Постараемся. – подмигивает он, и уже уходя, кидает через плечо, – А ты, если увидишь Куину, постарайся не довести ее до инфаркта. Хочется дожить до ужина в полном составе.  Я снова улыбаюсь, глядя ему вслед. А потом остаюсь одна на крыльце, с ветром, покалывающим кожу, и тишиной, в которой слишком громко звучат собственные мысли.  Стою, обхватив себя за плечи, и впервые за долгое время чувствую, как в груди пусто. Не больно, не тревожно. Просто будто что-то куда-то ушло… или кто-то.  Позади тихо открывается дверь, даже скрип половиц звучит сдержанно, как и все, что он делает. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять кто это. Его присутствие всегда отличается, как статическое электричество в воздухе – холодное, но ощутимое.  – Интересное у тебя сегодня утро. – раздается спокойный, отстраненный голос.  Я вздрагиваю, но не от неожиданности, а от того, как он это сказал: с долей насмешки, прищуром и попыткой вывести на диалог.  – Пришел Куину защищать? – бросаю без эмоций, глядя вдаль, – Уверена, она уже забыла о моих словах. Твое внимание ее быстро утешило.  Слышу, как Чишия делает полшага вперед, будто надеясь, что я обернусь. Но я не сдаюсь, взгляд продолжает цепляться за пустые окна заброшенных зданий впереди. Они сейчас кажутся честнее всех.  – Я не о ней. – говорит, словно невзначай, – Хотя ты, видимо, зациклена на этом.  Я молчу, слишком хорошо понимая к чему он клонит. Наверное, хочет услышать, как я ревную. Как все еще боюсь его потерять. Как, может, страдаю без него, или бешусь от того, что рядом с ним Куина.  Не дождешься.  – Мне нет до нее никакого дела. – откровенно вру, но с такой уверенностью, что звучит убедительно. – Ты, похоже, ненадолго отвлеклась от проблем. – в его голосе слышится что-то едкое, и я хмурюсь, – Свежий воздух помог. Или, может, не только он.  В груди что-то болезненно дергается, но я не подаю виду.  Ну, конечно же. Он видел, как я обнималась с Арису. Пятерка за наблюдательность.  – Следишь за мной? – спрашиваю с насмешкой, – По-моему, у тебя есть дела поважнее.  На этот раз не уверена, кого я уколола – его или себя.  Поворачиваюсь к нему, чтобы встретиться взглядом. Его глаза, как всегда, непроницаемы, ни капли эмоций, ни одного намека на боль. Только этот тонкий лед, под которым скрывается все, что он не позволяет себе чувствовать.  – Тебе станет легче, если мы обсудим то, что ты вспомнила? – вдруг произносит он.  Это звучит слишком формально, словно он врач, обсуждающий диагноз, а не человек, которого это по-настоящему заботит. На секунду все внутри вспыхивает, от того, как легко он снова становится чужим. Как будто и не было той ночи, той крыши, той фразы про луну.  – А ты действительно хочешь поговорить об этом? – спрашиваю так же ровно, – Или это просто для галочки?  Чишия чуть выгибает бровь, почти незаметно, будто удивлен моим вопросом. Но ни одна мыщца на лице не дрожит – все такой же холодный.  – Я хочу разобраться.  – В чем именно? – сразу отзываюсь, – В том, что ты нарушил обещание? Или в том, почему я теперь не хочу с тобой говорить?  На короткий миг я вижу, как будто что-то мелькает в его глазах, но он сразу же гасит это, как всегда.  – Мне нужно понять, где мы. – ровно, холодно, без намека на эмоции.  – Мы? – едко усмехаюсь, – А ты вообще уверен, что «мы» все еще существуем?  Я не повышаю голос, но холод между нами становится почти осязаемым. На секунду кажется, что он хочет сказать что-то важное. Или разрушительное. Но вместо этого… пауза. Как обычно, пауза.  Он смотрит прямо, не отводя взгляда, и молчит – ответа не будет, или он просто не хочет его озвучивать.  – Если ты пришел выяснить, в каком я состоянии, – продолжаю уже тише, – То можешь быть спокоен. Я в порядке.  Делаю шаг в сторону, ощущая холод, не от ветра, а от того, что Чишия не двигается, не зовет, не просит остаться.  И это, наверное, ранит сильнее всего.  Я захожу обратно в здание, закрывая за собой дверь чуть громче, чем нужно. Тишина внутри кажется глухой и вязкой, будто само пространство чувствует, что воздух между нами с Чишией так и не прорезал ни один искренний ответ. Только молчание. Только отстраненность.  Направляюсь в свою комнату, словно на автопилоте. Ни одна мысль не держится в голове дольше пары секунд – они все пульсируют, вспыхивают, исчезают. Обрывки: его взгляд, голос, молчание, мои слова, злость.  Когда вхожу в комнату, кажется, что она будто бы уменьшилась, словно стены стали ближе, и здесь уже не спрятаться. Я просто подхожу к кровати, опускаюсь на край и смотрю в одну точку. Пусто. Очень пусто.  Только когда пальцы начинают незаметно сжимать ткань покрывала, я понимаю, что дрожу. От злости, разочарования, бесконечной пустоты, которую он оставил в груди.  Обнимаю себя руками, но становится только хуже, и тогда… просто позволяю слезам скатиться, без звука, без истерики. Просто сижу, глядя на пасмурную погоду в окне, а по щекам медленно текут горячие слезы. Они не останавливаются, пока я не перестаю их замечать.  Не знаю, сколько прошло времени – наверное, немного. Поднимаюсь, с желанием отвлечься. Беру с полки старую книгу, даже не глядя на текст, открываю наугад и начинаю читать с середины страниц. Слова не складываются в предложения, глаза скользят, но ничего не оседает в памяти. Мозг отказывается воспринимать, сердце тем более.  Я откладываю книгу, открываю ящик тумбочки, внутри: сложенные салфетки, какие-то обрывки ткани, старая резинка и чья-то забытая зажигалка. Выкидываю все на кровать, пытаясь убраться, будто это поможет навести порядок внутри. Протираю тумбочку, поднимая с нее бинты, которые, по всей видимости, оставил Чишия. Но это не помогает.  Я вздыхаю и машинально поднимаю край футболки, разглядывая пятно крови, проступающее сквозь повязку. Это злит, не потому, что больно, а потому, что я не заметила раньше, отвлеклась.  Беру бинты с тумбочки – сухие, чистые, сложенные, сжимаю их в руках и на секунду замираю, глядя на них, словно жду, что кто-то подойдет, поможет, скажет: «давай, лучше я», но никого нет.  Конечно, никого.  Снимаю старую повязку, морщусь от ощущения, когда ткань тянет за собой кожу, но справляюсь – я ведь тоже врач. Обойдусь без чужой помощи.  Я промываю ранку из той бутылки воды, что Чишия принес мне, медленно бинтую, тщательно, ровно. Каждое движение отзывается где-то в груди, будто с новым витком бинта я признаю: «Справлюсь. Без него. Даже так».  Снаружи небо начинает темнеть – сколько времени я просто сидела, перебирая в голове наш диалог, его взгляд, это ледяное «мне нужно понять»? Сколько раз за день я пыталась вспомнить, как он смотрел на меня на крыше, и сверить: тот ли это был человек?  От этого всего становится только тяжелее. Встаю, подхожу к маленькому зеркальцу, умываюсь водой из той же бутылки, завязываю волосы, натягиваю кофту, чью-то, что висела на кресле, и выпиваю новую таблетку обезболивающего.  Пора. Новая игра – это шанс. Или конец, или, может, перерыв от боли.  Выходя из комнаты, я не оборачиваюсь, мне нужно идти вперед, даже если внутри все тянет назад. Кухонная дверь скрипит, когда я вхожу. В помещении уже светло от тусклых свечей на столешнице и какого-то все еще рабочего фонарика. Они уже все здесь.  Анн стоит у газовой плиты, аккуратно раскладывая что-то по тарелкам; Усаги сидит рядом с Арису, они уже вернулись с охоты и сейчас болтают о чем-то, улыбаясь; Куина у стола, громко смеется, будто здесь нет ничего тревожного.  И он. Чишия. Сидит с той же непробиваемой маской, словно все в порядке, и утра не существовало, будто мы не стояли друг перед другом в том холодном, оглушительном молчании.  Анн замечает меня первой.  – Мэй, – говорит спокойно, даже заботливо, – Подкрепись. Я приготовила зайца. – переводит взгляд с меня на Чишию, затем Арису, – Вам троим надо быть в форме. Ночью две игры.   Я молча киваю и сажусь за стол, на автомате беру тарелку, но аппетита нет, пустота внутри кажется тяжелее, чем когда-либо. Стараюсь ни на кого не смотреть, голову не поднимаю, лишь бы никто не задал какой-нибудь каверзный вопрос, от которого я вспыхну.  – Вам придется разделиться. – поясняет Анн, – Чтобы не упустить ни одной карты. Решите, кто куда между собой.  В кухне повисает пауза, Арису смотрит на меня, потом на Чишию, будто делая логический вывод, а затем мягко, спокойно говорит:  – Я пойду отдельно. Пускай Мэй и Чишия идут вдвоем. Он не выговаривает «им нужно разобраться», но я всем нутром чувствую, что Арису именно так и подумал.  Впервые за вечер я поднимаю глаза, кивая. Внутри – то ли благодарность, то ли тревога. Чишия не говорит ни слова, и тут до меня доносится голос Куины:  – Ого, Чишия, он такой вкусный! Попробуй. – смеется она, поднося кусочек мяса к его губам. Я замечаю, что его тарелка пустая, и выгибаю бровь.  Аппетита нет? Что это его так тревожит?  Но он пробует с ее руки, как ни в чем не бывало. И меня будто ударяет изнутри, где-то под ребрами дергается, пульс сбивается. Глядя на них, я чувствую себя лишней, посторонней, словно между нами действительно ничего не осталось.  Чишия поднимает на меня взгляд, и я тут же опускаю глаза в свою тарелку. Не хочу, чтобы он обольщался моей ревностью, пускай думает, что мне нет никакого дела до него. Анн замечает, как сильно я сжимаю палочки, и понимает, что нужно перевести тему. – Кстати, – начинает она, обращая внимание остальных на себя, – Усаги рассказала мне, как Арису сегодня ловил зайца.  – Это было зрелище! – тут же оживляется Усаги, улыбаясь, – Он попытался подкрасться, но увидел змею. Так отпрыгнул, что на дерево чуть ли не залез! Зато бедного зайца от змеи спас.  – Это была хабу! – оправдывается Арису, – Она смертельно ядовитая!  – Это был обычный аодаишо, не выдумывай. – фыркает Усаги, – Тебе просто показалось, но было забавно.  Я больше не ем, кусок в горло не лезет. Просто сижу, слушаю, наблюдаю, словно через стекло. Мне совершенно не до смеха, хоть ребята и стараются развеселить.  Когда приходит время собираться, я встаю изо стола. Остальные тоже поднимаются, словно кто-то нажал на паузу и потом вновь включил движение. И в этот момент Куина внезапно подается ближе к Чишии. Без слов. Просто берет и обнимает его – крепко, без стеснения, долго. Будто на прощание. Будто это что-то значит.  Мир внутри меня словно вздрагивает и рассыпается на трещины. Я замираю. Просто стою, не в силах ни вдохнуть, ни отвести взгляда. В груди что-то вырывается наружу – боль, горечь, что-то тупое и тяжелое расползается по клетке, прожигая изнутри.  А он ничего не делает, позволяет, не отстраняется. Но поднимает глаза на меня, и я встречаю этот взгляд – холодный, ровный, выслеживающий. Ни одной эмоции, только цепкость, только намерение. Он смотрит, будто проверяет. Испытывает. И я тоже не отвожу взгляда.  Хватит уже. Остановись.  Я почти не слышу, как Анн говорит, слова на фоне становятся размытыми: – Удачи. Вернитесь живыми.  Усаги кивает, а Куина, наконец, отпускает Чишию и отходит к раковине, будто ничего не случилось. Но она сияет от счастья, а у меня в горле появляется такой плотный комок, что я едва глотаю, как будто проглатываю нож.  – Спасибо. – выдавливаю, – Мы вернемся.  Голос ровный, не дрожит. Я не дам ему дрожать. Разворачиваюсь и ступаю из кухни, стараясь не идти слишком быстро. Слышу шаги позади – двое. Он тоже идет. Конечно, идет. Но сердце еще колотится.  Почему он позволяет? Почему смотрит так, будто я ему небезразлична, и делает больно?  Когда мы выходим за дверь, вечер уже успел окрасить улицы в тускло-синеватый оттенок. Воздух словно тянет за собой – прохладный, насыщенный ожиданием. Мы идем молча, как по тропе на казнь – я, Чишия, Арису. Каждый в своем темпе, но рядом. И все же будто на разных континентах. Когда доходим до перекрестка, Арису притормаживает, озираясь по сторонам.  – Мне в другую сторону. – негромко говорит он и кивает, – Удачи вам обоим.  – И тебе. – в ответ бросаю я.  А дальше молча смотрю ему вслед, пока он не скрывается за поворотом, и только тогда вновь перевожу взгляд на Чишию. Он не двигается, ничего не говорит, просто стоит рядом. Мы продолжаем путь вдвоем. С каждым шагом эта тишина будто нарастает внутри, звенит. Я слышу его дыхание, ровное, спокойное, словно это все просто прогулка. Его шаги чуть мягче моих, будто он идет по воздуху. Иногда мне кажется, что он вот-вот заговорит, скажет хоть что-нибудь: слово, вопрос, объяснение. Но он молчит, как всегда. Чем дольше это молчание, тем больше потом выльется наружу.  Мы поворачиваем за угол, и перед нами возникает театр – огромный, темный силуэт на фоне неба, словно вынырнувший из прошлого. Фасад украшен потрескавшимися лепнинами, обветшалыми масками трагедии и комедии, облупленным золотом. Над входом – старая арка с ржавыми буквами, из которых сложно прочесть название. Мир давно забыл о спектаклях, но сегодня он снова сцена. Только для игры на выживание.  Мы входим внутрь. Первое, что ощущаю – запах: пыль, старая древесина, сухая ткань бархата, смешанные с чем-то металлическим – тревогой. Воздух здесь тяжелый, он тянет за собой чужие истории, забытые страхи. Холл тянется вверх, к потолку, откуда свисает наполовину разбитая люстра, когда-то ослепительно красивая. Колонны в крошащимся полузолоте, треснувший мрамор под ногами. По стенам – обрывки афиш, маски с пустыми глазами, которые видели слишком многое.  В центре зала – стойка с телефонами и убийственными ошейниками. Несколько игроков уже расположились вокруг нее, их лица напряженные. Кто-то говорит шепотом, кто-то смотрит в пол, и мы приближаемся.  – Ого, какие люди! – раздается с явным французским акцентом, и я обращаю внимание на мужчину, – Hello! Здравствуйте!  Европеец, тот самый, с игры пик. Он отлипает от стены и шагает к нам, по-прежнему с той самой открытой, наивной улыбкой. Похоже, бабушка Саяко и правда успела научить его паре фраз на японском.  – Эдриан? – усмехаюсь я, едва ли не с облегчением, – Как ты? Как Мидзухара Саяко?  – Все хорошо. – склоняет голову, – Но… we decided to go to different games. She was a little afraid of the suit of hearts. [Мы решили пойти на разные игры. Она немного опасалась масти червей.] – Главное, что все хорошо. – киваю, и в груди поднимается мягкая, неожиданная теплота.  Словно кто-то ненадолго выключил тревогу, словно здесь, среди ошейников и опасности, я вдруг снова человек, а не участник безумной игры на выживание.  – Мэй? – доносится другой голос, с знакомой ноткой ехидства, – Я уже думал, что Арису увез тебя и убил.  Я оборачиваюсь, и не могу сдержать улыбку. Хаято. Все такой же. С закатанными глазами, ворчливой ухмылкой и этим вечно недовольным выражением лица. Один из немногих, кого я вспоминаю с каким-то странным… теплом.  Какой же он забавный.  – Жива, как видишь. – улыбаюсь, – Арису не такой уж и плохой, как ты думаешь. – Ну-ну. – фыркает он, но уголки его губ непроизвольно поднимаются.  На долю секунды я ловлю себя на том, как по-настоящему рада видеть знакомые лица. Здесь, в этой темной игре, они кажутся чем-то вроде спасательных кругов – напоминанием о себе, о том, что тут остались хорошие люди.  Но тепло мгновенно тускнеет, стоит мне скользнуть взглядом в сторону Чишии – он стоит рядом, но будто отрезан от этого момента. Спокойный, безучастный. Словно вся эта сцена – спектакль, к которому он не имеет отношения. Даже не смотрит на меня, ни слова, ни движения. Его молчание – ледяная стена между нами, холоднее ошейника, который я сейчас надену на шею.  Ему настолько все равно? Я чувствую, как во мне что-то сжимается. Небольшой, почти незаметный укол. Почему-то именно сейчас мне хочется, чтобы он посмотрел по-настоящему, а не сквозь.  Мы берем телефоны, регестрируемся. Я надеваю холодный металлический ошейник, что защелкивается сам по себе, легко, слишком гладко для орудия смерти. Его вес будто давит на позвоночник, и под кожей отзывается неприятным холодком.  Рядом Чишия спокойной надевает свой, словно это всего лишь шарф. Его лицо по-прежнему ничего не выражает, но я все равно слежу за ним краем глаза, надеясь вычитать хоть что-то между строк его молчания.  На стене загорается огромный экран, я поднимаю взгляд, и на секунду замираю: 

Список участников: 

Сэки Рюдзы 

Ямамото Михо

Фудзикава Акира

Окамура Хаято

Эдриан Дюваль

Накамура Казуто

Инуэ Санэко

Такахаси Гэн

Хонда Мисаки

Цудзи Кэнго

Амаками Мэй

Чишия Шунтаро

Нас двенадцать.  Я бегло оглядываю других: кто-то стоит у стены, кто-то у колонны. На глаза мне бросается один из игроков, высокий парень с мягкими чертами и внимательным, добрым взглядом. Он замечает, что я смотрю и чуть улыбается – не навязчиво, просто по-человечески. Что-то в нем вызывает доверие.  Рядом с ним – женщина лет тридцати пяти. Она не двигается, но ее взгляд острый, цепкий. Кажется, что она анализирует каждого из нас, впечатывая лица в память. Губы сжаты в линию, руки спрятаны в карманы. Подозрительная. Очень.  Прямо Чишия в женском обличии.  Остальные пока просто люди в напряжении – кто-то ссутулится, кто-то, наоборот, встал в стойку, готовый к чему угодно. Один парень нервно покусывает ноготь, другая девушка переминается с ноги на ногу. Я узнаю в них страх, зажатый в клетку тела. И вдруг за именами на экране вспыхивают правила:

Игра: Мозаика правды. 

Сложность: Дама бубен. 

Правила: Внутри локации скрыто 12 загадок, каждая приведет к записке. Некоторые записки содержат ключевые слова, другие – подсказки, ведущие к следующей загадке. Ваша цель – собрать все записки и составить одну финальную фразу. Лишь правильная фраза, произнесенная вслух перед Дамой бубен, приведет к победе. Если участник ошибется при разгадывании загадки – он дисквалифицируется. 

Отведенное время: Два часа. 

Гребанные бубны.  – У нас что, на каждую загадку по десять минут? – из толпы доносится громкий мужской голос, – Это ведь мало!  – Вполне достаточно, если ты не тупой. – вставляет Хаято, и я издаю смешок.  – Повтори, что ты там сказал. – мужчина выходит вперед, расталкивая людей, и заметно краснеет от злости.  – Давайте, не будем ссориться. – начинает какая-то девушка, – Нужно поспешить. У нас не так много времени.  Толпа начинает гудеть – напряжение растет. Кто-то перебрасывается словами, кто-то уже нервно оглядывается по сторонам, надеясь вырваться, пока не стало поздно, но вдруг… грохот.  Кулисы, скрывающие заднюю часть сцены, разъезжаются с театральной тяжестью. Пыль поднимается в воздух, все вздрагивают, устремляя взгляды вверх, туда, где балкон с изящными перилами и массивной резьбой.  Там стоит она. Женщина в алом платье, будто из другого времени. На лице – изящная черная маска, скрывающая почти все, кроме красных губ. Спина прямая, подбородок приподнят. Она смотрит на нас сверху вниз, как актриса на публику.  – Добро пожаловать в театр Кабукидза. – ее голос звонкий, как хрусталь, но в нем есть хищная заинтересованность, – Я - Дама бубен.  Пауза. Ни одного лишнего звука. Все стоят, замерев, как на иголках, и просто открывают рот то ли в удивлении, то ли в восхищении ее внешним видом.  – Сегодня вы будете собирать правду по осколкам. Загадки рассыпаны по театру. Вам нужно найти их и понять. – она чуть наклоняется вперед, – Я даже дам вам подсказку: вспомните, откуда все началось.  Ее злорадное хихиканье заполняет тишину, оставляя в воздухе эхо, и я чувствую, как ускоряется сердце.  – «Откуда все началось»? – кто-то бормочет, – Может, вход? Загадка у входа? Может, она там?  Я прикусываю губу, пытаясь сосредоточиться. Смотрю вверх, на Даму бубен – она утонченно улыбается, глядя будто прямо на меня. И в голове угрожающе пусто.  Соберись, Мэй.  – Фейерверки. – говорит кто-то сбоку, и мы все оборачиваемся.  Молодая девушка, кажется, замечает что-то у сцены. Мы подходим ближе – действительно, на одной из коробок, оставленных в углу, лежат две сигнальные ракеты.  – Началось с фейерверков. – шепчу я, вспоминая последнее, что видела перед Пограничьем.  – Она имела ввиду начало… всего. Пограничья. – произносит кто-то.  – Вы такие догадливые! – сверху улыбается Дама, хлопая в ладоши.  Чишия стоит в стороне, спокойный, даже ленивый. Он просто наблюдает, даже не моргая.  Мы подходим ближе. Девушка берет одну из сигнальных ракет, поворачивает ее в руках, и вдруг, с легким щелчком, на донышке сдвигается крышка.  – Подожди. – шепчет кто-то.  Хаято, не теряя времени, подбирает вторую. Его пальцы ловко крутят корпус, пока внутрення часть не выскальзывает наружу. На свету блестит железный ключ, покрытый тонкой копотью.  – Ключ? – хмурится он, – Ну и куда теперь?  – Ищем замок. – вздыхаю, сердце стучит от напряжения, но внутри уже теплится азарт, – Разделимся?  – Так быстрее. – кивает кто-то еще.  Игроки начинают рассыпаться по локации, кто-то идет к боковому выходу, кто-то в другой коридор. Чишия разворачивается и уходит куда-то подальше. От других. От меня. Не хочет пересекаться? Ну и ладно, пусть подавится одиночеством. Я направляюсь вглубь зала, туда, где тускло освещены старые театральные декорации. Мимо меня проходит Хаято и фыркает:  – Гениально. Значит, теперь мы играем в прятки с замком. Я определенно ненавижу бубны.  – И я. – усмехаюсь, не оборачиваясь.  В дальнем углу, под заваленными ящиками, замечаю нечто странное – пьедестал, наполовину утопленный в пол. Старинная театральная тумба, покрытая пылью и золотым орнаментом. На ее боковой поверхности выгравирована фраза: «Когда хочешь докопаться до истины – проверь, не спрятана ли она слишком глубоко».  – Оу, кажется, Амаками Мэй наткнулась на что-то интересное! – раздается женский голос с балкона, – Вы только посмотрите!  Я нагибаюсь, не обращая на Даму внимания, упираюсь ладонями в края, и тут же понимаю: она тяжелее, чем кажется, и рана в боку дает о себе знать.  – Нужна помощь? – раздается доброжелательный голос.  Я оборачиваюсь – рядом стоит тот парень с мягкими чертами, в светлой рубашке, с внимательным, теплым взглядом.  – Я Накамура. – с легкой улыбкой кивает он, – А ты Амаками Мэй? Ты вошла предпоследняя, я тебя сразу заметил.  – Верно. – улыбаюсь в ответ, – И да, помощь не помешает. Думаю, под этой штуковиной спрятана загадка.  – Быть может, там спрятана ловушка. – тянет Дама, наблюдая за нами, – Кто знает.  Он берет за противоположный край пьедестала, и вместе мы поднимаем его. Под ним вырезанная ниша, а в ней небольшая коробка с циферблатом. Справа от панели протертая надпись: «То, что застыло в этих стенах, но от него не скрыться. Оно молчит, но ведет вперед».  И какие цифры вообще могут решить эту глупую загадку? Ошибусь - погибну.  Мы с Казуто переглядываемся. Я опускаюсь на колени, внимательно осматривая механизм – четыре ячейки для цифр. И слышу, как приближаются чьи-то шаги, а затем снова голос Хаято:  – Что там у вас? – спрашивает, наклоняясь ко мне, – Мой ключ подойдет?  – Нет, здесь циферблат. – отвечаю я, уткнувшись взглядом в загадку.  – Конечно, не хватало только математических уравнений. – хмыкает, разворачиваясь на носочках, и уходит.  – Окамура Хаято не любит математику? – театрально грустно доносится с балкона, – Как жаль. Может, она здесь тебе еще пригодится.  Но тот не отвечает. Накамура хмурится, медленно проводя пальцами по панели.  – Может, это… год чего-то важного? – он прикусывает губу, качает головой, – Нелогично, если отталкиваться от загадки.  Он выдыхает и смотрит на меня с улыбкой, в которой больше растерянности, чем уверенности.  – Ты выглядишь умной. Если кто-то и разгадает, так это ты. Я, честно говоря, уже запутался.  Я чуть улыбаюсь, но на душе тяжело, в голове пусто, будто вместо мыслей тонкий туман. Снова смотрю на загадку, на эти четыре проклятые цифры, и внезапно слышу шаги, плавные, размеренные. Поднимаю глаза и встречаю его. Чишия.  Пожалуйста, помоги.  Я чувствую, как сердце сжимается. Уловив мой взгляд, полный мольбы, почти отчаяния, он, не говоря не слова, подходит ближе.  Останавливается совсем близко, руки в карманах, взгляд скользит по Накамуре – сосредоточеннее обычного, слишком пристальный, чтобы быть равнодушным. Он словно быстро сканирует ситуацию, а потом тянется ближе, тихо, почти бесшумно, и берет шкатулку из моих рук.  Смотрит на нее всего пару секунд, пальцы мягко касаются металлической поверхности, взгляд отрешенный, но цепкий.  – Ноль, семь, три, восемь. – спокойно произносит он, обратно протягивая мне штуковину. Я моргаю больше раз, чем нужно, словно не до конца верю, что это не случайная догадка.  Может, он просто захотел убить меня, как того парня-наркомана? Было бы забавно. Но Чишия слишком умный для этого мира. Я ему верю.  Беру коробку и, ничего не спрашивая, ввожу: 0738. Щелчок, замок поддается, и коробочка тихо приоткрывается. Внутри – записка, сложенная вчетверо. Я медленно выдыхаю, и только тогда поднимаю взгляд на Чишию.  – Откуда ты знал?  Он на несколько секунд задерживает взгляд на мне, а затем небрежно кивает куда-то за мою спину.  – Часы на стене. Их стрелки застыли на 07:38.  – Чишия Шунтаро теперь мой любимчик. – улыбается Дама, – Такой догадливый. Интересно, долго ли он протянет? Я резко оборачиваюсь – и правда, в тени колонны висит пыльный круглый циферблат, застывший, как мертвая муха на стекле.  – Ого… – начинает Накамура, явно в шоке, – Ты ввела код без колебаний. Это… – Ничего не спрашивай. – перебиваю я, – Он просто никогда не ошибается.  Чишия чуть отходит от нас, но я всем нутром чувствую его взгляд на себе – не холодный, а цепкий. Будто следит за этим парнем, мной, нашими взаимодействиями. Ревнует.  И я не знаю, почему от этого внутри становится чуть теплее.  – Это мое первое впечатление о нем. – посмеивается Накамура, и я непроизвольно улыбаюсь.  – Чишия такой. – говорю и ловлю себя на том, что сказала это слишком мягко.  Нельзя позволить чувствам затмить разум.  Мы с Казуто поднимаемся, и я разворачиваю записку, стараясь не порвать пожелтевшие края. Почерк неровный, будто писали в спешке, и снова запутанные слова: «Там, где конец – лишь проход. Где тяжелое – пусто, а за спиной обман. Не верь отражению. Туда ведет ключ».  – О, отлично. – бурчит Накамура, – Еще одна метафора.  Я хмурюсь, перечитывая строчку за строчкой. «Там, где конец – лишь проход…» – что-то знакомое. Я чувствую, что знаю о чем речь. Где-то в зале, у дальней стены, я видела…  – Хаято! – окликаю, оборачиваясь.  Он, как всегда, неподалеку, спорит с кем-то и ищет подсказки, а затем подходит к нам, хрустя суставами пальцев.  – Нашли что-то? – хмуро бросает.  Я протягиваю ему записку, он бегло читает и щурится.  – «Где тяжелое - пусто»… Это как? Фальшивый шкаф? Или фальшивая колонна?  – А «не верь отражению»? – спрашиваю я. – Зеркало? – хмыкает он, – Может, за зеркалом проход?  – Или просто обман. Что-то внутри. Записка, например. – добавляет Накамура.  Я оглядываюсь – где-то справа, ближе к кулисам, стоит массивное зеркало в старинной деревянной раме. Его я точно уже видела, оно стояло у самой стены, но что-то в нем тогда показалось странным. Я подхожу ближе, и правда – отражение искажено, будто поверхность жидкая, и рама… кажется, ее можно повернуть.  – Игроки очень быстро продвигаются. – тянет Дама, – Не боитесь, что зеркало опасно? – Попробуем здесь. – говорю и поворачиваюсь к Хаято, – У тебя ведь был ключ?  – Вот он. – достает из кармана, – Только если это ловушка, и нас заживо сожгут - вы первые.  – Великолепно. – бурчит Накамура.  Я вставляю ключ в замочную скважину сбоку рамы и осторожно поворачиваю. Щелчок, что-то внутри зеркала размыкается, по раме пробегает вибрация, и стеклянная поверхность с легким гулом смещается в сторону. За ней – ниша в стене. Никакой тайной комнаты, ни скелетов, ни пылающего ада. Просто бетонное углубление, в котором лежит тонкая полоска бумаги.  Сзади раздается голос Эдриана: – I knew what it was behind the mirror. It's a pity that Hayato doesn't understand English. [Я так и знал, что это было за зеркалом. Жаль, что Хаято не понимает английский.] – Хаято! – начинаю я, с наигранным недовольством в голосе, – Ты руинишь игру!  – «Руинишь»? – вскидывает брови, закатывая глаза, – Не знаю таких слов.  – Портишь все! – позволяю себе рассмеяться, – Зови меня, я тебе переведу на японский, раз уж ты такой дурачок.  – Полиглот здесь нашелся. – бурчит себе под нос, но с усмешкой.  Я качаю головой и тянусь к записке внутри тайника. Бумага чуть влажная от времени, но надпись сохранилась, всего два слова: «на границе».  Я поворачиваюсь к ребятам, уже готовая озвучить находку, но взгляд случайно цепляется за Чишию. Он стоит напротив, недалеко, словно специально, глаза сужены, губы плотно сжаты. Смотрит только на меня, не на записку, Хаято или тайник. На меня. Будто сканирует каждое движение – особенно смех и то, как близко ко мне стоят чужие.  Избегает, и сам же следит. Гениально.  Я забываю, что хотела сказать, ощущая, как сбивается пульс. И именно в этот момент за меня говорит Накамура:  – «На границе»… Это обрывок? Или какая-то подсказка?  – Обрывок, скорее всего. – говорю наконец, и голос звучит чуть тише, чем я рассчитывала.  Мы переглядываемся. Кто-то из игроков рядом уже теряет интерес у зеркалу, несколько человек отстраняются и начинают рыскать по периметру. Панельки, картины, фальшивые двери, ступени. Один из участников, молодой парень с рюкзаком и нервной улыбкой, стоит в коридоре. Он чуть подрагивает, будто пытается заставить себя не чувствовать эмоции. В его глазах – нехорошая решимость.  Я замечаю, как он вытаскивает карточку с заданием и бросает быстрый взгляд на встроенную в стену стеклянную панель. Внутри – две лабораторные колбы и три баночки с реактивами. Они подсоединены к датчику температуры: под ними – гладкая металлическая платформа, похожая на пластину. Значит, нужен нагрев.  Парень выливает в одну из колб два компонента, жидкость быстро меняет цвет на темно-коричневый и начинает закипать. Он смотрит на это с надеждой, и в ту же секунду взрыв. Ошейник на его шее вспыхивает, и с коротким оглушительным хлопком голова падает на бок.  – Ох, у нас первая жертва. – женский голос льется с балкона над головой, – Как интересно! Прощай, Ямамото Михо…  По залу раздается крик, кто-то сбивается с ног. На толпу падает паника, молниеносная, как цепная реакция. Игроки отскакивают от стен, бросают свои загадки, над которыми работали, раздаются вопли, кто-то закрывает лицо руками, кто-то срывается в бег.  – Ямамото! О, Господи, он умер! – кричит какая-то девушка.  Я не двигаюсь, сердце бешено колотится, но в голове – тишина. Слышу только писк, стон пластика, когда колба все же пузырится после ошибки парня. Мне нужно понять, что он сделал не так.  Подхожу ближе, чувствуя взгляды за спиной. Пальцы дрожат совсем чуть-чуть, когда я беру карточку с задачей, которая так и осталась в его руке. Трупы теперь не кажутся такими страшными, потому что я нередко видела их, работая в больнице.

Задание: Получите экзотермическую реакцию, выделяющую тепло при контакте компонентов. Требуемый результат – нагрев нижней платформы до 60°С, чтобы активировать термодатчик. Используйте правильную реакцию двух веществ из трех предложенных: 

Раствор пероксида водорода H₂O₂ (30%)

Раствор перманганата калия KMnO₄

Этиловый спирт C₂H₅OH (95%)

Я хмурюсь. Все просто. Он выбрал спирт и перманганат. Это дало реакцию, но слишком агрессивную: бурное окисление, высокое давление и испарение. Слишком горячо, и слишком быстро. Неудивительно, что система посчитала это ошибкой – неправильный диапазон.  – Амаками Мэй хочет решить проваленную задачу? – не успокаивается Дама, – Не боишься быть следующей?  Я игнорирую ее. Рядом появляется Чишия, я замечаю, как он приближается из-за спин напуганных игроков – медленно, спокойно, словно ничего не случилось. Его взгляд скользит по телу погибшего, но в глазах ни страха, ни отвращения. Только тихая задумчивость.  Он останавливается рядом, опуская глаза на карточку, которую я все еще сжимаю в руке.  – Легко. – спокойно замечает он, прочитав текст.  – Нужен стабильный нагрев. Не резкий всплеск, а умеренное экзотермическое выделение тепла. – говорю, будто самой себе.  – Ты в этом уверена? – шепчет Накамура, стоя возле меня, – Может, Чишия попробует?  – Я врач. И помню школьную программу. – отвечаю я и беру пероксид и перманганат, пока Шунтаро едва заметно ухмыляется.  Осторожно выливаю пероксид в пустую колбу, потом капаю перманганат. Раствор вспенивается, с шипением начинает темнеть, выделяя тепло. Я касаюсь края платформы, она нагревается.  Писк, щелчок, и прямо под панелью, в стене – раскрывается небольшая ниша. Внутри – свернутая бумага, аккуратно вытаскиваю ее, разворачиваю, и на секунду замираю: «между мирами».  Я поворачиваюсь к остальным, ловлю их восторженные взгляды, полные благодарности, словно, кроме меня никто бы не достал записку.  Это не так. Чишия бы достал.  – Это… – пробует начать кто-то.  – Это часть фразы, – вместо меня говорит Накамура, – «На границе», «между мирами»… Они складываются в предложения.  – Нам надо найти все части, – тихо говорю я, – Иначе умрем.  Мы рассыпаемся по комнатам, по коридорам, словно запущенные в лабиринт мыши. Все становится напряженнее с каждой секундой, еще одна загадка, еще один кусок мозаики. И все это – не просто испытание, а смертельная игра.  Мимо меня проскальзывает Хаято, напряженный, но явно настроенный найти что-то важное. Я замечаю, как он сворачивает в небольшую комнату с тусклым освещением, и почти сразу туда заходит одна из участниц, та самая женщина, которая мне показалась подозрительной с самого начала.  Я решаю пойти за ними. Вхожу беззвучно, и тут же замечаю картину, большую, массивную, в потемневшей раме. На ней изображен ночной пейзаж, но все будто не так: дома немного искажены, окна темные, а в небе – размытые силуэты, словно чьи-то лица. Под рамой вырезана надпись: «Где истина, там не свет».  Перед картиной расположен металлический пульт с небольшим экраном и восемью квадратными кнопками, каждая подписана координатами, соответствующими частям полотна: «верхний левый угол», «центр неба», «правое окно», и так далее. Видимо, надо выбрать одну из зон, и это сработает, как ответ. Ошибка стоит жизни.  – Ничего не понял. – наклоняется ближе Хаято, сощуриваясь.  – Это о тенях. – спокойно говорит женщина, – Где нет света - там правда. Значит, нужно найти самую темную часть и нажать на соответствующую кнопку. Думаю вот это. – она указывает на черное пятно на крыше одного из домов.  Я хмурюсь – слишком просто и слишком очевидно. Хаято мешкается несколько секунд, оглядывая женщину недоверчивым взглядом, и бурчит что-то себе под нос.  – Я уверена. – добавляет она, – Нажимай.  Парень потирает лоб, прикидывая насколько она подозрительная, и нехотя тянется рукой к кнопке, но я успеваю быстро среагировать.  – Подожди, Хаято, не нажимай. – выпаливаю я, и он резко оборачивается ко мне, будто только сейчас заметил мое присутствие.  – Ты меня напугала. – тарахтит, поправляя очки.  – Ну уж извини, что спасла тебе жизнь. – криво улыбаюсь, подходя ближе и рассматривая картину, – Не может быть все так легко.  И тут, словно по сценарию, слышится приближающийся звук шагов, я узнаю их сразу. Размеренные, тихие, выверенные – такие могут принадлежать только ему.  Конечно, сейчас войдет Чишия Шунтаро и расставит все по полочкам. Кто бы сомневался. Он останавливается у двери, молча осматривая нас всех, на секунду задерживает взгляд на женщине, потом на мне, словно мгновенно считывает напряжение в воздухе.  – Проблемы? – лениво тянет, обращаясь будто ко мне.  – У нас разные мнения по загадке. – тут же выдаю, не отводя глаз от картины. Боюсь посмотреть на него. – Самая темная часть - крыша. Логично. Нажимайте. – снова уверенно выговаривает женщина.  Это она еще не знает, с кем имеет дело.  Чишия подходит ближе, несколько секунд рассматривая изображение, затем хмыкает и засовывает руки в карманы.  – Ну, тогда нажимай. – говорит ей, – Как ты сказала.  – Что? – она замирает.  – Нажми. Ты ведь уверена. – продолжает он, и женщина заметно бледнеет, сглатывая.  – Ну… я не обязана. Пусть парень нажмет. – кивает в сторону Хаято, судорожно озираясь по сторонам.  – Она какая-то странная. – бормочет мне на ухо Окамура, – Не нравится мне.  – Подозрительная. – тихо киваю, чувствуя, как сердце ускоряется.  Понимаю, что здесь что-то не так, и прищуриваюсь, ожидая дальнейших действий Чишии. Он наверняка сможет вывести ее на чистую воду, стоит просто подождать его коронного выхода.  – Двенадцать игроков и двенадцать загадок. – начинает Шунтаро уверенным тоном, – Получается, каждый должен разгадать по одной. Или ты хочешь сделать все чужими руками и выиграть? Так не получится. – ухмыляется.  Он же врет. В правилах о таком не говорилось. Женщина молчит, снова сглатывая, я замечаю, как быстро дергается ее шейная артерия, пульс явно превышает норму. Ее дыхание сбивается, и она вновь бросает взгляд на картину и пульт.  Чишия вдруг будто понимает, что это не сработает, и делает шаг вперед, возвращаясь взглядом к картине, а затем непоколебимо указывает пальцем чуть выше центра, на темное пятно между двумя домами, где сливаются крыши.  – Ты ошиблась. – говорит спокойным, убедительным тоном, – Это самое темное место. Ни одного окна, ни одного источника света. Взгляни, это и есть истина.  Женщина моргает, потом тянется к пульту, будто всерьез задумывается над тем, чтобы нажать. Она поддается его интонации – уверенной, сухой, холодной, как факт. Чишия говорит это так, словно точно знает ответ, и она ему верит.  – Логично… – бормочет Хаято рядом со мной, но я слышу в его голосе сомнение.  Он смотрит на Чишию, следом на картину, затем бросает на меня косой взгляд, будто спрашивая без слов: «ты веришь?» А я едва заметно отрицательно машу головой, потому что не верю. Не будет Шунтаро так просто помогать незнакомым людям, скорее, наоборот. Хаято прищуривается, поджимая губы, и женщина, все еще мешкаясь, спрашивает:  – Ты уверен?  – Абсолютно. – отвечает он, – Ты бы и сама могла додуматься.  Она, словно попадая в ловушку самолюбия и забывая про риск, теперь уже уверенно нажимает на кнопку пульта. Мы с Хаято замираем, наблюдая за ситуацией. Через секунду ее ошейник активируется, тело дергается, вокруг взрывается кровь, попадая на наши лица, и женщина замертво падает на пол. Я резко выдыхаю, Хаято морщится, Чишия же остается невозмутимым.  Он сейчас серьезно? – Она была подставной. – без тени угрызений совести поясняет Чишия, – Ты же не хотела, чтобы из-за нее кто-то пострадал? – его холодный тон, обращенный ко мне, заставляет меня вздрогнуть.  Он, без колебаний, нажимает на кнопку «нижний правый угол», где при внимательном осмотре заметно абсолютно черное пятно, куда не попадает даже лунный свет. И картина начинает с гулким звуком двигаться, открывая за собой новую нишу с запиской.  Я бросаю на Чишию укоризненный взгляд и беру бумажку, разворачивая и читая вслух: «Он вращается, но не движется. Хранит весь мир, но не знает ни одного пути. Где небо встречает землю – там откройся, и шагни в бездну». Протягиваю загадку Шунтаро, и он забирает ее из моих рук, даже не глядя. А затем просто разворачивается и уходит, как ни в чем не бывало.  – Он жуткий. – бормочет Хаято, рассматривая труп под ногами.  – Ага. – тихо отвечаю.  Я уже не удивляюсь его поступкам – этого стоило бы ожидать. Только чувствую, как в груди растекается что-то новое – может, благодарность за то, что снова не дал проиграть.  Один час.  Все собирают в главном зале. Кто-то громко считает записки, выкладывая их на стойку с телефонами.  – Раз, два, три… шесть! – выкрикивает девушка с каре, – Их шесть! У нас только половина, но мы укладываемся во время.  Три из них – мои. Остальные нашли другие участники, в разных углах здания. Из всей шестерки две явно выделяются, они часть финальной фразы.  – Остальные просто подсказки. – произносит кто-то.  Другой игрок, низкий парень с густыми бровями, приподнимает над головой следующую бумажку.  – Вот эта. Смотрите: «Где наверху свет, там тень под ним - открой глаза, пройди сквозь дым». Там еще нарисована люстра. Похоже, нам на второй этаж.  Несколько человек быстро отделяются от толпы, переглядываясь, и бегут вверх по лестнице. Я остаюсь внизу, с Эдрианом, который нервно щурится на лампочку в углу, как будто она пытается ему что-то сказать, и при этом бубнит себе под нос что-то на французском.  – C'est un mystère... J'en ressens un autre... [Это загадка… Я чувствую еще одна…] – Что он сказал? – рядом хмурится Хаято, – Ты же полиглот, переведи.  – Что не доверяет лампочке. – вздыхаю я.  – Великолепно. И как с ним работать, если он не говорит по-японски? – бурчит себе под нос.  Хаято оглядывается, не зная, куда себя деть. Его взгляд цепляется за странный металлический куб в углу зала, с круглыми отверстиями по бокам и стеклянной панелью сверху. Внутри – что-то вроде механизма с шестеренками.  – Попробую это. – бросает он, направляясь к загадке.  Чишия все это время стоит в стороне с руками в карманах, молчит, наблюдает. А Накамура снова подходит ближе, озираясь на всех и наклоняясь ко мне.  – Как ты себя чувствуешь? Ты бледная.  – Я в порядке. – машинально отвечаю, но острая боль начинает пронизывать бок.  Ощущение, будто что-то рвется внутри. Я чуть сгибаюсь, втягивая воздух сквозь зубы, и приподнимаю край футболки – повязка в крови. Красное пятно расползается по ткани.  – Ого! Черт. – выдыхает Накамура и резко подается ко мне, удерживая за спину, – Эй, ты держись.  – Все нормально, просто…  – Не похоже, что нормально. – сжимает челюсть, придерживая меня за талию и осторожно усаживая на кресло, сам опускается рядом со мной.  – Упс! – доносится с балкона, – У нас, кажется, раненная.  Его руки теплые, заботливые. Он берет меня за запястье, как будто проверяет пульс, но больше, чтобы быть рядом.  Я краем глаза замечаю Чишию – он стоит на месте, как натянутая струна, губы плотно сжаты, взгляд тот самый: ревнивый, острый, колючий. Смотрит на Накамуру, на его руку у меня на талии.  Думаешь, только ты умеешь играть со своей Куиной?  Я позволяю себе улыбнуться Накамуре чуть мягче, чем нужно.  – Спасибо, ты очень заботливый. Не ожидала.  – Это сюрприз? – он усмехается, не отпуская меня.  – Приятный. – отвечаю, нарочито тепло, и косым взгляд снова ловлю Чишию.  Он сжимает челюсть, и я замечаю, что даже его руки в карманах напряжены и сжаты в кулаки. Неравнодушен. Этого хватает, чтобы я поняла: попала в цель.  Спустя несколько минут боль отступает, не уходит насовсем, но отпускает хватку. Я снова могу вдохнуть глубже, стиснуть зубы, распрямить спину. Накамура все еще рядом, но я чувствую, как тело перестает дрожать.   В этот момент в зал вбегает один из игроков – высокий, потный, взъерошенный.  – Там… наверху… – задыхается он, и все обращают на него внимание, – Панель… консоль какая-то, ввод команд, символы… Кто-нибудь шарит в программировании?  – Ну уж нет. – бросает Хаято, поправляя очки, – Я с этим кубом не расстанусь.  – Я разбираюсь. – сразу откликается Накамура, – Посмотрю, может, это интерфейс или шрифт. – поворачивается ко мне с тревогой в глазах, – Только будь осторожна, хорошо?  – Буду. – киваю я.  Он мягко улыбается, касается моей руки, и уходит, растворяясь в пролете.  Я смотрю на Эдриана – он стоит у лампы и с каким-то одержимым взглядом читает записку, которую похоже вытащил прямо из основания. А затем оборачивается ко мне:  – Help me read, please. Mei, what is written here? [Помогите прочитать, пожалуйста. Мэй, что тут написано?]  Я подхожу к нему, беру у него записку, бумага теплая от его ладони, пахнет пылью и чем-то железным. Чернила немного расплылись, но все еще различимы: «Там, где зритель становится актером, спрятан ключ в последней роли. Смотри не на сцену, смотри под нее».  – It says here that something is hidden under the stage. Under the scaffolding. [Здесь говорится, что что-то спрятано под сценой. Под подмостками.] – Merci! Thank you! Спасибо! Его глаза загораются, он кивает с благодарностью и спешит в ту сторону, словно только что получил важнейшее задание в своей жизни.  – Вы такие дружные! Замечательно! – ведет Дама.  Я бросаю взгляд на Хаято – он хмурится над кубом, что-то бормочет, будто разговаривает с головоломкой.  Последним я поворачиваюсь к Чишии – он не шевелится. Бровь чуть выгнута, как всегда, когда он что-то заметил и пока не решил, говорить ли. Но взгляд прожигающий, и мне становится уже не по себе от этих гляделок.  – Пойду посмотрю в соседней комнате. Может, там что-то есть. – выдавливаю я и разворачиваюсь, прежде чем встречусь с этим взглядом еще раз.  – Удачи. – бурчит Хаято, не отрываясь от своей новой игрушки, – Если будет что-то сложное - не зови.  – Так уж и быть. – позволяю себе усмехнуться, – От тебя все равно никакого толку.  И прохожу в боковую дверь, слыша, как он бросает в ответ что-то язвительное. Здесь, судя по интерьеру, когда-то был реквизиторский зал – все завалено предметами: старые маски, подсвечники, фанерные мечи, бутафорская мебель. И в углу – целая инсталляция из стеклянных объектов.  Сосуды с узорами, за которыми не видно, что внутри – они разложены на пьедестале, как экспозиция. И возле них табличка, я наклоняюсь и читаю: «Чтобы добраться до истины, иногда нужно разбиться».  Точнее некуда.  Я хмурюсь, беру в руки один из флаконов – он легкий, почти невесомый, будто из сахара. Внутри ничего не видно, ни записки, ни отблеска. Я медленно поворачиваю его в свете лампы, пытаясь заметить хоть намек. И в этот момент – тихий скрип двери позади. Я вздрагиваю, сжимая стекло в руках.  Поворачиваюсь – Чишия молча стоит в проеме, затем делает несколько шагов вперед. Останавливается рядом, руки в карманах, смотрит так же холодно, спокойно, сдержанно. И я чувствую, что если он скажет что-то лишнее, то тот огромный шар эмоций внутри, что я сдерживаю весь день – взорвется.  – Как твоя рана? – спрашивает так по-врачебному, что это начинает меня злить.  – Я вроде не твоя пациентка. – сухо бросаю в ответ.  – Мне теперь нельзя поинтересоваться о твоем здоровье? – на его лице появляется ухмылка, но губы едва заметно дрожат, – Брось, мы же не враги.  – А кажется именно так. – поворачиваюсь к стеклянной фигуре в ладони, будто она интересует меня больше, чем его голос. Но это не так.  Он молчит, а я продолжаю вертеть в руках стекло. На самом деле я просто не хочу смотреть ему в глаза. Боюсь, если встречу его взгляд, то все во мне сломается.  – Я не знаю, что ты от меня хочешь. – нарушаю молчание, выходит холоднее, чем я планировала.  Он приближается, но оставляет между нами расстояние. Почти рядом, но все еще вне досягаемости.  – Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня так, будто я тебе чужой. – честно отвечает он.  «Чужой».  Я прикусываю внутреннюю часть щеки, чтобы не среагировать. Он не понимает. Дрожащие пальцы сжимают стеклянную фигуру крепче, и мне кажется, что она вот-вот лопнет. Как и я.  – Может, потому что ты ведешь себя, как чужой. – раздраженно бросаю, не глядя на него.  – И поэтому ты быстро нашла замену. – хмыкает, становясь еще серьезнее, – Только потому, что все стало сложно?  – Какую еще замену? – наконец поднимаю на него взгляд, с множеством вопросов.  – Тот парень. Накамура, кажется... – продолжает, и его голос становится ниже, – Он тебе нравится?  Ах, вот оно что. Мне действительно нужно выводить его на ревность, чтобы он показал, что неравнодушен? Ну, давай, Шунтаро, скажи уже как есть.  – Ты ревнуешь, да? – спрашиваю прямо.  Сними уже свою маску.  Он смотрит в глаза, не отводя, не прячась. Думает пару секунд, сжимая челюсть. Я вижу, как напряжено его тело, каждая мышца, и что бы он не сказал, я и так знаю ответ.  – Да, ревную. Очень. – он так четко выговаривает слова, что я замираю.  Внутри все распирает от этой честности. Сердце ускоряется, падая куда-то в пятки и поднимаясь обратно, и я чувствую, что уже не выдерживаю. Я на грани.  – Ты тоже меня ревнуешь. – говорит утвердительно.  Он смотрит на меня, будто ждет ответа, решения, шанса. А я больше не могу притворяться, что все это – только тонкая игра. Эмоции незаметно подкрадываются наружу, но я всеми силами пытаюсь их усмирить.  Специально выводит меня. Он с самого утра ждет ответ на этот вопрос, и если ему станет легче, то пускай. Я скажу, как есть.  – Я ревную. Да. – произношу спокойно, как диагноз, но это почему-то ломает внутри, – Это что-то меняет?  Чишия делает шаг ближе, совсем рядом. Я чувствую, как от него идет тепло, будто оно может сжечь, если я поддамся.  – Это все меняет. – тихо говорит он, – Если ты все еще что-то чувствуешь, значит…  – Значит, что? – перебиваю, не выдержав, – Что все еще можно спасти? Что еще не поздно? Перестань, Чишия.  Эти слова будто поджигают спичку внутри. Я чувствую, как эмоции нарастают волной – их уже не остановить. Все, что я сдерживала – вот оно, здесь, под кожей, в горле, в дрожащих пальцах.  – А почему ты молчал, когда я ничего не помнила? – голос срывается, – Где ты был, когда я рассказала про амнезию? Ты ушел, сказал: «поговорим, когда вспомнишь», хотя обещал! Обещал, что все расскажешь!  Я повышаю тон, но он не отходит – стоит и слушает. Хочет выстоять – пускай.  – Ты знал, Чишия. Знал хотя бы причину всего! А я просто просыпалась и не знала, кто я. И самое паршивое: я все равно тянулась к тебе. Ты же этого и добивался, да? Ты не хотел посвящать меня в мою же жизнь, просто, чтобы воспользоваться моментом! Это не эгоистично?! Бросаю стеклянную фигурку о пол. Она разлетается со звонким треском. Он не отходит, даже не вздрагивает.  – Скажи уже! Скажи мне, Чишия! – толкаю его ладонью в грудь, пока слезы наполняют глаза, – Ты просто решил, что это твой шанс влюбить меня в себя! Ты просто играл, хитро, умно. Прямо в твоем стиле! Не так ли, скажи?!  – Мэй… – мягко произносит он.  – Что «Мэй»? Что? – кричу, потому что этого недостаточно.  Я хватаю вторую фигурку и швыряю в стену. Больше не могу сдерживаться. Слезы бегут по щекам, и мне все равно, что он их видит. Пусть видит, наконец.  – И как будто этого было мало… – я почти шепчу, но дальше голос снова срывается, – Ты просто оставил меня, когда память вернулась. Позволил Куине быть рядом, специально выводил меня! Чтобы что?! Чтобы увидеть, как я ревную?! Убедиться, что мне больно?! Вместо того, чтобы поговорить, ты прямо продумал стратегию… Все могло бы быть проще, если бы ты не вел себя так!  В ход идет третья фигурка – мне их не жалко. Хочется просто выместить злость хоть на чем-то. Она разбивается с громким треском, и мне правда легчает от этого звука.  – Сколько можно делать мне больно и разбивать мне сердце?! – кричу, без страха, что кто-то услышит, – Чего ты от меня хочешь?! Что тебе нужно?!  Чишия тянется ко мне, осторожно, словно боится дотронуться. И я отталкиваю его.  – Не трогай меня!  – Я хочу быть с тобой. – шепчет, но так уверенно, что меня передергивает. – Тогда почему… почему ты меня оставил? Почему ты меня бросил?! Четвертое стекло разбивается громче всех. Он остается рядом, и вместо привычной ледяной маски – в его глазах боль, настоящая, слишком живая.  – Послушай… – начинает он, – Все не так, Мэй. Я привязался к тебе во время нашей дружбы. Я знаю, что обещал, но когда ты потеряла память… я подумал, что ты отвергнешь меня, если все расскажу. Я чувствовал вину… за те слова на крыше, за то, что назвал поцелуй ошибкой. Я никогда так не считал. Если бы ты вспомнила об этом, у меня не было бы не единого шанса… Я знаю, что это нечестно. Но я просто хотел… хотел все исправить.  Я смотрю на него, размыто, сквозь слезы. И так страшно. Потому что, может быть, он говорит правду. Он думал, что я не подпущу его к себе после той крыши. Но теперь все иначе.  И, черт побери, мне так больно.  – Сначала я испугался. – продолжает он, – Когда ты сказала про амнезию, я искренне не хотел пользоваться этим. Даже расстроился. Но потом ты появилась на Пляже, начала добиваться правды, и мне показалось… тогда, у тебя в комнате… мне всего на секунду показалось, что ты хочешь большего. Я поцеловал тебя. И не жалел. И не стану жалеть, Мэй.  Он делает последний шаг и обнимает меня. Не навязчиво, осторожно, почти неуверенно. Его руки обнимают, но не сжимают, а будто поддерживают, не давая упасть. И я проваливаюсь. В свою слабость. В него.  – После того, как ты вспомнила… Прости. – он прикрывает веки, выдыхая, – Я подумал, что это конец. Ты права, я хотел убедиться, что не все потеряно. Что ты что-то чувствуешь. Надо было просто поговорить… Прости… Я сделал тебе больно, когда позволил ей быть рядом. Это больше не повторится.  Я дрожу слишком сильно, чтобы скрыть это. Руки слегка стиснуты в его кофте, дыхание сбивается, и в груди – что-то странное. Не острая боль, не злость. Что-то другое.  Будто хлопнула тугая пружина, словно я снесла груз, который копился слишком долго, и сейчас он отпущен. Мне все еще больно, но уже не так невыносимо.  Я делаю вдох, долгий, хриплый, и выдох. И тогда понимаю, насколько была напряжена, как давно не позволяла себе просто быть слабой.  Я даю себе еще несколько секунд в этом тепле, в этих объятиях, в этом «прости», которое звучит по-настоящему. А потом медленно отстраняюсь, не резко, не потому что хочу уйти – просто потому что… надо. – Ты все равно поступил ужасно. – шепчу, заглядывая ему в глаза. – Я знаю… – выдыхает он, – Прости меня. Медленно опускаю взгляд вниз, там, среди осколков стекла что-то белеет – кусочек бумаги. Я наклоняюсь, поднимаю и замираю, читая надпись: «Ваши души».  Простая, но такая точная надпись. Она словно выдергивает меня из боли и бросает обратно: в игру, в реальность, где все по-прежнему опасно и запутано. Я поднимаю глаза на Чишию, он смотрит на записку, потом на меня.  – Пора заканчивать игру. – спокойно говорит он.  Его голос снова ровный, но взгляд теплый, в нем все еще есть боль, и что-то еще. Глубокое, настоящее.  Я киваю. Мы вместе выходим из комнаты, шаг за шагом, мимо стеклянных осколков, мимо того, что здесь случилось. В зале уже слышны голоса.  Там уже все в сборе – кто-то стоит, кто-то сидит, все ждут, смотрят на нас. Мы подходим ближе к толпе, и я замечаю неподалеку от себя Хаято, который поднимает брови и хочет открыть рот.  Он наверняка слышал каждое слово, что я кричала.  – Ничего не говори. – устало улыбаюсь, опережая его.  – Да нет… Просто подумал, что тебе и громкоговоритель не нужен. – он усмехается в ответ, как ни в чем не бывало.  Я качаю головой и даже смеюсь, коротко, нервно, но это живой смех.  Спасибо тебе, Хаято.  Но через секунду все снова возвращается – серьезность, внимание, вес момента. Один из игроков, парень в темно-зеленой кофте, выходит вперед.  – Мы нашли третью подсказку. Только один не вернулся с верхнего этажа… – он отводит взгляд, – Он проиграл. Видимо, ошибся в выводах.  Воздух будто становится плотнее. В холле висит молчание, кто-то тихо чертыхается.  – Что у вас? – спрашивает Чишия.  Парень разворачивает записку и читает вслух: «находятся».  Я на секунду замираю. Потом медленно вытаскиваю из кармана три другие фразы, которые нашла, и протягиваю их игрокам.  – Вот. «Ваши души», «на границе», «между мирами».  Кто-то берет листки, все сближаются, начинают выкладывать слова на полу, как мозаику.  – Так, получается… – бормочет какой-то парень, – «Ваши души… находятся… на границе… между мирами».  Тишина. Кто-то хмурит брови, кто-то охает.  – Что это за ересь? – подает голос мужчина, – Что значит «между мирами»?  – Это метафора? – переспрашивает девушка с каре, – Или дословно? Мы мертвы или живы? Может, речь о Пограничье?  – Бред какой-то. – бросает женщина, – Может, неправильно?  Но прежде, чем паника успевает нарастить обороты, Дама бубен на балконе снова привлекает наше внимание.  – Вы нашли ответ? – тянет она как-то нарочно долго.  Я поглядываю на время – пять минут до конца, но мы успели вложиться. Чишия выходит вперед:  – Да. «Ваши души находятся на границе между мирами» - это ответ.  Дама долго молчит, зависает, кто-то нервно переступает с ноги на ногу, кто-то стискивает пальцы.  – Как вы думаете, что бы это могло значить? – подает ласковый голос.  – Может, это о Пограничье? – спрашивает кто-то из толпы.  – Мы верно разгадали? – люди не успокаиваются.  – Загадка разгадана верно. – вздыхает Дама, словно от скуки, – Вы прошли игру.  В зале взрыв эмоций: кто-то вздыхает, кто-то смеется, кто-то просто закрывает глаза и опускается на пол. Кто-то шепчет: «мы это сделали», кто-то: «я не верил». Я чувствую, как замок ошейника расстегивается сам по себе и, наконец, снимаю его.  Смотрю на эти слова, все еще лежащие на полу. «Ваши души находятся на границе между мирами».  А вдруг это правда? Вдруг мы действительно где-то между?  Спустя мгновение Даму бубен пронзает лазер – она валится с ног с улыбкой на лице, и все охают, не ожидая такого поворота. Но паники нет, игру мы прошли.  Я опускаю голову, взгляд скользит по лицам, и замирает на Накамуре. Он двигается в мою сторону, спеша что-то сказать, но Чишия выходит чуть вперед, рукой заставляя меня отойти.  – Она со мной. – спокойно бросает он, и Накамура хмурится, почесывая затылок.  – Мэй, моргни, если ты в заложниках. – говорит он, но я лишь посмеиваюсь и отрицательно машу головой.  Тогда парень просто разворачивается и идет к стойке, чтобы положить обратно ошейник.  Мы выходим – я, Чишия, Эдриан и Хаято. На улице темная ночь, воздух кажется свежим, насыщенным, не таким затхлым, как в помещении.  Хаято что-то бормочет, как всегда, но сейчас в этом больше жизни. Он идет рядом, чуть приподнимает брови и поворачивается ко мне.  – Когда ты ушла, между прочим, этот француз мне все нервы вымотал. – закатывает глаза, поправляя очки, – Он повторял что-то типа: «пациент, пациент». Я ничего не понял. Даже подумал, что он ранен.  – Он говорил «терпение», Хаято. – прыскаю со смеху, – «Patience».  – Вот оно что. – театрально вздыхает он, – У него дурацкий акцент.  – Вообще-то, я немного говорю по-японски. – отзывается Эдриан, и я уже в открытую смеюсь, наблюдая за картиной, – У тебя дурацкий характер.  Хаято открывает рот в удивлении, поднимает брови, и тогда заходится смехом вместе со мной. Я хихикаю, не сдерживаясь. Окамура не меняется, и хорошо. Чишия чуть улыбается и молча шагает рядом.  – Sorry, Adrian. You take care of the old lady Sayako. She needs you. I hope she teaches you to speak Japanese fluently. – говорю я, извиняясь за чужие слова.  [Извини, Эдриан. Ты береги бабушку Саяко. Ты ей нужен. Надеюсь, она научит тебя свободно говорить по-японски.] – Oh, thank you, Mei. You're right. I have to hurry. See you later, guys. Although I hope I don't run into Hayato again. [О, спасибо, Мэй. Ты права. Мне нужно спешить. Увидимся, ребята. Хотя, надеюсь Хаято больше не попадется мне на глаза.] – Что он сказал? – прищуривается Хаято.  – Сказал, что ты ему очень понравился. – смеюсь.  Эдриан уходит, и мы остаемся втроем. Идем по ночной дороге, направляясь к апато, и я вдруг замираю, останавливаясь.  – А ты чего это с нами идешь? – сощуриваюсь, глядя на парня в очках, – Тебе по пути?  – Мне скучно. – бурчит он, – У вас есть место?  – Ага. – бросаю и замечаю, как Чишия напрягается, – Можешь пожить на коврике у двери. Будешь сторожить дом.  – Гав-гав. – он усмехается, но Чишию это не веселит.  – У нас нет места. – говорит с каким-то особым холодом.  – Да расслабьтесь вы, я шучу. – закатывает глаза, – Твой парень какой-то невеселый.  Я моментально краснею, Чишия хмыкает – уголки его губ, наконец, ползут вверх в ухмылке, и мы продолжаем путь, будто так я пытаюсь отвлечься от только что сказанных слов.  – Ладно, мне туда. – указывает рукой на дом неподалеку, – Еще увидимся.  Парень бросает напоследок взгляд через плечо, и, конечно же, поднимает брови:  – Кстати, если вы опять поссоритесь, то не включай свой громкоговоритель, а то меня разбудишь. – он громко смеется, зная, что я его уже не догоню, чтобы ударить.  – Иди уже, Окамура. – хихикаю, качая головой.  Он уходит, и мы с Чишией остаемся вдвоем. Только шаги по асфальту и фонари где-то очень далеко, будто не в этом мире. Воздух теплый, но все внутри замирает, когда мы подходим прямо к крыльцу дома.  Чишия поворачивается ко мне и смотрит только на меня, чуть улыбаясь.  – Твой парень? – произносит тихо, с той самой полуусмешкой. Он делает шаг ближе, и дыхание сбивается.  – Это сказала не я. – поднимаю взгляд, стараясь удержать его, хотя сердце бьется слишком громко.  – Но ты не отрицаешь. – его голос мягкий, но точный, будто скальпель, знающий, куда надавить. Я отвожу взгляд, пальцы сжимаются в кулаки.  – Между нами все еще… сложно. Слишком много всего. Я не могу просто сказать… «да». – говорю тихо, и он молчит пару секунд.  – А если я тебя поцелую станет проще? – эти слова словно дают разряд тока по моему телу, и я совсем замираю, затаив дыхание.  – Не знаю… – шепотом вырывается само по себе.  – Проверим? – он наклоняется еще ближе, не дотрагивается, просто ждет.  И мне кажется, что я сейчас растаю.