Третий год

Третья зима Я счастлив, и совсем не вспоминаю Старого. Третья осень Как же медленно растут человеческие детеныши. Должно быть, это оборотная сторона бессмертия. Медленная жизнь – медленное детство. Крошечный, который недавно научился перемещаться самостоятельно, тянет меня за усы. От неожиданности я ворчу. Он смеется. Маленький пройдоха уже выучил, что я не укушу, и даже Подруга не заглядывает в комнату на звук, как иногда делала раньше. Мордой я подталкиваю его прочь, и он послушно – ковыляет? ползет? – вдоль моего бока. Я готов к тому, что будет дальше. Лапки Крошечного тянут за шерсть. Я терплю, пока он изо всех сил пытается встать. Верхние лапы у него сильные, а нижние – так себе, но он старается, как любой пробующий силу щенок. Проходящая мимо Быстрая по-свойски лижет его в загривок. Потом меня – в нос. Я поднимаю голову посмотреть ей вслед – и вот здесь ошибаюсь. Двигаюсь неожиданно, а может, даже толкаю Крошечного, но он внезапно падает, а, упав, задевает мою сломанную кость. С пронзительным воем я вскакиваю во весь рост. Опираться на лапу еще больно, но Крошечный об этом не подозревает. Маленькая мордочка морщится, сразу за этим мгновенно прокатывается рев. Вот уж где ему нет равных. Припадая на одну сторону, я пытаюсь его успокоить: облизываю соль с невообразимо мягкой кожи, щекочу усами. В мгновение ока Быстрая оказывается рядом, чтобы мне помочь, и отвлекает безутешный комочек как может. Следом – не такая быстрая, как моя – к нам присоединяется Подруга. Издалека доносится голос Большого. Она ему отвечает, подхватывая детеныша. Я слышу знакомые шаги. Вскинувшись, Быстрая пару раз испуганно лает, заслоняя меня собой, но мы понимаем друг друга нутром, и она замолкает, отходя. Никто не злится на то, что я напугал Крошечного. Большой опускается рядом и уверенно треплет меня по голове. – Они играли с Мэтью, и он, наверное, задел лапу. Ну, ты слышал. Тише-тише, мой хороший, тише. – Ничего страшного, правда, Мэтт, приятель? Во-от так, молодец. Испугался, знаю. Сейчас только убедимся, что со стариной Честером все в порядке, да? – Смотри, Дейзи тоже тут, все хорошо. – Как мы учились, помнишь? Аккуратно гладим, и все. – Извини нас, Честер. Я тоже недосмотрела. – Док сказал, кость уже зажила. Остальное пройдет само собой, нужно только время. Ты как, справляешься? Хороший пес. Хороший. Я позволяю Большому прощупать свою лапу и сдерживаю рычание, когда становится больно. Его, кажется, процесс успокаивает. Значит, и меня тоже. Большой добродушно сгребает меня в охапку и прижимается лицом к шее, немного оглушая звуком. Они так выражают любовь. – Мэтти, береги Честера. Лиз вернется и проверит. Это ведь ее защитник. Уши сами собой дергаются. Я узнаю имена: столько раз их слышал, что уже по звучанию угадываю, о ком из стаи они говорят. Маленькую называют: Лиз. Неудивительно, что сейчас ее вспомнили. Прошедшим летом я сломал лапу, защищая ее. По правде говоря, Маленькой чаще всего с нами не бывает. Сначала мы с Быстрой недоумеваем, почему так, но потом решаем: любое потомство вырастает. Стало быть, щенята покидают дом. Однако человеческие щенята, оказывается, возвращаются. В ночь, когда вернулась Маленькая, случилось то, ради чего я был создан. Не знаю, кем был второй Молодой, но они вышли из машины – я выучил, что такое машина! – вместе, и сначала он пах приемлемо, а потом – агрессивно. Мне кажется, они пытались выражать привязанность тем же образом, что Большой и его Подруга: стояли совсем близко, говорили пониженными голосами. Но потом что-то не задалось. Маленькая хотела уйти, я это сразу почуял. А Молодой не хотел, чтобы она уходила. Большой с Подругой тоже иногда ссорились, только рядом с ними я всегда знал, что в глубине их человеческой души они оставались неразрывны. А эти сошлись, как две острые ветки. Поэтому я вышел из кустов и зарычал. – Честер! Как я по тебе скучала! – Вот это махина. – Не ругайся, Чес, это же я. Уже иду. – То есть с собакой ты здороваешься, а со мной даже не попрощаешься, Лиз? – Не будь ослом, Джеймс. Ты меня к родителям привез, мне что, у них на пороге с тобой целоваться? – А почему бы и нет? – Вот поэтому я не хотела, чтобы ты меня подвозил. Ты мне нравишься, а теперь решил, будто я тебе что-то там должна. – Чего ты так взъелась, Лиззи? Интонация, с которой Молодой произносил знакомое имя, мне совершенно не понравилась. Быстрой рядом не было, но я справился бы с ним и один. По мере того, как голоса становились резче, он звучал все обиженнее, а наша Маленькая – все раздраженнее. Я оскалился и зарычал громче. Последнее предупреждение. – Убери собаку и давай поговорим, пока ты не ушла! – Ты привез меня домой, Джеймс, я ДОМА! Я не хочу сейчас обсуждать, когда нам пора начать целоваться и все остальное! – Лиз! – Я иду внутрь, отвали! Молодой схватил Маленькую. Предупреждений для него не осталось: никто не смог бы упрекнуть меня в том, что я не защитил своих Хранителей. Я укусил – сильно. Молодой ударил мне в пасть – больно. Нарвался на укус покрепче. Нижние лапы у него оказались защищены, но я уже навострился сжимать челюсти, чтобы донести мысль. Никакого вреда ему это не приносило. Молодой вскрикнул, мощно меня лягнул, с размаху наступил на лапу и умчался прочь, забирая удушающий запах агрессии. Потом тоже была машина. Помню, что Маленькая плакала, совсем как Крошечный, солено и больно. Большой, не останавливаясь, гладил меня по морде. Они почему-то не понимали, как сильно я собой горжусь, и сломанной кости мне совсем не жалко. Я выл победно. Воздух рвался и выходил скулежом. Дальше не помню. В какой-то момент почуял запах. Холодные-Лапы тоже гладил меня по голове. Вечно я его боюсь, а он вроде бы ничего. Я хотел пошутить, что в этот раз виноваты не пчелы, но отключился. После того вечера Маленькая не отходила от меня ни на шаг и частенько порывисто обнимала, стараясь не тревожить. Подруга то и дело подкармливала чем-то вкусным. Я делился с Быстрой – мне самому было не до того. Лапа болела так, что хотелось отгрызть ее зубами. Ничего толком не помогало, кроме, пожалуй, времени. И никто не подгонял время усерднее, чем Большой. Пока зарастала кость, было еще терпимо. А потом Холодные-Лапы убрал мешающую жесткую штуковину, и началось. Когда я отказывался ходить, Большой меня поднимал. Не за шкирку, конечно, как в детстве – для этого я стал слишком крупный. Однако он поднимал меня, как мог, и выносил на улицу. Заставлял ходить, если я упрямился. Отрывался вперед и звал меня за собой. – Давай, бедолага. Надо тебе тренироваться, тц-ц. И я шел. Как я мог не пойти? Я прополз бы к нему на одном брюхе и совершенно без лап.