И дальше

Пятое лето Снова приезжает Маленькая, и это лучшие несколько недель, чтобы согреться после прошедшей зимы и не слишком теплой весны. Дома становится шумно. Оказывается, я не против шума, потому что он делает всех чуть более радостными. Быстрая иногда ее забывает, и тогда мне приходится напоминать. Все-таки Быстрая появилась позже меня. Крошечный любит повторять звуки, которым ее называют Большой с Подругой: Лиз, Лиз. Она выглядит, как обычная Взрослая, пахнет, как Взрослая, и ничего детского в ней давно не осталось, кроме моей собственной памяти, поэтому я любя зову ее Маленькой. Она по-прежнему обожает обхватывать мою шею и позволяет растянуться у себя на кровати. Правда, теперь я там не один: Быстрая и все наши отпрыски забираются следом. А с Крошечным нам и вовсе не хватает места. – Как ни приеду, их все больше. – Да уж, сами в шоке. Пожалуй, надо начать раздавать. – Жалко, Мэл. – Жалко, мам! – Шестеро собак, Томас, Элизабет, благодарю вас покорно. Я люблю их больше всего на свете, но рано или поздно у нас попросту закончится место. – Ты же сама в это не веришь, милая. – Ох, Том, не подливай. – А если я заберу кого-нибудь к себе? Вокруг происходит множество разговоров. Я натыкаюсь на один случайно, не остановившись и даже не задумавшись. Смотрю, как Подруга играет с детенышем, и почему-то вспоминаю Старого, а потом выкидываю его из головы. Время идет. Потом идет еще. Наши с Быстрой сыновья и дочери на горьком опыте узнают, чем опасно гонять пчел. Мы разделяем их настрой, когда те возвращаются с припухшими мордами. Солнце начинает садиться раньше, а ветер постепенно проникает под шерсть к самой коже и холодит ее. Прекрасное громкое лето, полное голосов и беззаботных дней, заканчивается. Когда Маленькая уезжает, она забирает Дождливого с собой. Шестая зима К очередным морозам все наше потомство нас покидает. Сначала мы с Быстрой волнуемся, но потом замечаем: их забирают лишь те, кто вызывает доверие не только у Большого с Подругой, но и у нас. Иногда приходит кто-нибудь. Часто с ними бывают детеныши разной крупности. Тогда Большой позволяет всем играть вместе, а потом мы сообща решаем. Я уверен, что он доверяет тем, кого пригласил. Он смотрит, доверяем ли мы с Быстрой тем, кто выбрал одного из наших детей. Все происходит постепенно, но мало-помалу дом пустеет, и в нем становится немного грустно. Я думаю: испытывал ли подобное Большой, когда Маленькая перестала с нами жить? И спрашивал ли кто-нибудь его одобрения? Щенята уходят во взрослую жизнь. Так правильно. Шестая весна Природа просыпается. Я научился ее чувствовать по тому, как все живое вокруг сжимается для первого толчка. Земля становится теплой, и от нее уже поднимается густой запах зарождающейся травы, пока скрытой в глубине. Остатки снега упрямятся в тени, однако с каждым днем солнце подбирается все ближе, распуская их на ручьи. Воздух гудит. Пока не слышимо, как когда в нем толкаются насекомые, но и эти начинают постепенно копошиться. Мои лапы становятся бодрее по утрам. Когда мы играем, Быстрая мчится так, что я не могу за ней угнаться. В ней тоже пробуждается запрятанное с зимы движение. Каждая часть окружающего мира прожигает последние запасы, чтобы ускорить поступление новых, свежих, неразмешанных со слежавшейся грязью. Иногда это срабатывает, и я замечаю первые листья, а потом и первые цветы. Иногда силы просто заканчиваются, не дождавшись подкрепления. Слишком рано набухшие бутоны темнеют. Слишком рано вылезшие травинки покрываются инеем по ночам. Иногда природа просто не дотягивает до точки, в которой способна жить дальше. – Господи, Мэл! МЭЛ! Резко вскочив, я прислушиваюсь. Сердце бухает глубоко в груди. – МЭЛ! Новый крик, и я опрометью срываюсь с места. Большой никогда не кричит. Мне страшно думать, что напугало его так сильно, но мой долг – защищать. Я бегу стремительнее ветра. Стремительнее, наверное, моей Быстрой. Как могу. А когда нахожу, то понимаю все разом. Его Подруга лежит на полу, не двигаясь. Я чуть не обрезаю лапы об осколки. От них еще идет слабый и теплый ягодный запах того, что она часто пьет. Большой склоняется над ней всей своей огромной фигурой. Он что-то делает, припадает к ней мордой, без конца трогает и зовет теми звуками, что они обращают друг к другу. Я застываю в ужасе. Каждая мельчайшая шерстинка поднимается дыбом, когда за ягодной теплотой я различаю другой запах. Снежная, наша первая потерянная дочь, пахла так же. Спустя годы я почти об этом забыл, но теперь вспоминаю так ярко, что удивительно – как такая отвратительная, жуткая пустота вообще имеет право исходить от тех, кого я люблю? Большой не останавливается. Я стряхиваю дрожь и подхожу ближе. – Уйди, Честер! Мэл… Я пытаюсь объяснить. Царапаю его спину, пытаюсь поймать в зубы движение лап. Пару раз, преодолевая ужасный неживой запах, дотягиваюсь языком до шеи. В ответ натыкаюсь на кулаки и толчки. Знаю, что он не специально. Он торопится, но это я и пытаюсь ему показать, а он не хочет слушать. Торопиться уже не нужно. Глупый, добрый Большой. Я скулю. Скулю, пока он, наконец, не поднимает головы. Опускаю лапу на грудь Подруги, под которой не слышу биения жизни. Пускай мне страшно, а вокруг летают яростные когти. Он должен понять. Я смотрю на него, и только тогда он останавливается. – Честер… Она правда?.. Моргаю. Опускаю морду поверх лапы. Это не-живость заставляет меня поджимать хвост, как щенка, и скулить беспрестанно. Совсем скоро я не выдерживаю такой близости, хотя искренне стараюсь. Плотная пелена запаха окутывает целиком. Я дергаюсь и отхожу. И тут, я догадываюсь, Большой мне верит. Я никогда не отвернулся бы от его Подруги. – Мэл… Пожалуй, я не готов к тому, что происходит дальше. Большой обхватывает мертвую Подругу, как она обхватывала его, как они вдвоем и их дети обхватывали меня, Быструю и наших детей. Крепко и с невыносимой любовью. Но трясет меня от звука. Я точно знаю, что мне не дано повторять человеческую речь – только распознать, выучить, запомнить; но я никогда не задумывался, могут ли эти огромные создания, эти люди, звучать как мы. Большой воет, и я понимаю: могут. Я слышу каждый треск разбитого сердца, каждый оттенок растерянности, ярости и одиночества, каждую вспыхивающую и тут же гаснущую надежду. Слышу скорбь, как умеем скорбеть только мы: всплесками, протяжными стонами, которые только нарастают, а не ослабевают. Меня вдруг захлестывает. Я слышу его мучительную песню потери на разные лады, и тогда осознаю ее сам. Его Подруга мертва. Ласковые руки мертвы. Запах на подушках. Похлопывания по голове. Мне становится невыносимо страшно, невыносимо больно и невыносимо темно разом. Оно разрывает меня изнутри, требуя выхода. Я сажусь и присоединяю свой вой в Большому. Прощай, прощай, прощай. Прости, что подвел тебя в том, для чего был создан. Хлеще всего меня уничтожает стыд. Но я обычный пес. Я не могу отодвинуть смерть.