Паучий Тупик

И снова Хогвартс. Седьмой курс усиленно готовился к сдаче ЖАБА. Даже самые заядлые бездельники сидели над учебниками и конспектами. Профессора старались на уроках прогнать максимум материала, задавали типовые вопросы с экзаменов, предлагали внеплановые занятия и постоянно держали связь с учениками. Всё происходящее действовало на нервы. Не осталось шумных посиделок в «Трёх мётлах», вечерних сборищ у камина, да что уж там — даже задержки после отбоя ради простого разговора теперь казались роскошью. Многие срывались, хотя усиленная подготовка только началась. Самым громким происшествием недели стал эпизод в библиотеке, когда Эмилия Монтроуз, слизеринка с почти идеальными оценками, рухнула на пол с криком: «Я НЕ СДАМ ЭТИ ЧЕРТОВЫЕ ЖАБА!» начала трястись, будто в неё вселилось что-то или наложили какое-то проклятие на бедняжку. — Это было жутко, — шептала Мирра подруге за завтраком. — Она реально билась в конвульсиях. Библиотекарша сначала подумала, что она упала из-за зелья бодрости, но… — Помфри говорит, это был стресс. Жёсткий, — подала голос Ханна из Пуффендуя, подсаживаясь к ним. — У неё просто щёлкнуло. — Ну, теперь я хотя бы не чувствую себя одной на грани, — хмыкнула подруга Мирры. — Хотя, если я ещё раз услышу слово «практический раздел трансфигурации», я тоже начну биться в конвульсиях. Только не в библиотеке, а сразу на глазах у Макгонагалл, чтобы знала, до чего доводит. — У неё хотя бы глаза добрые. Вот у Снейпа… — Риверс понизила голос. — Он смотрит так, будто ты не просто не выучила тему, а лично оскорбила магию и его в том числе! — девушки негромко засмеялись, чтобы не привлекать много внимания. Но тот случай с Эмилией только подлил масла в огонь. После него даже самые стойкие начали тянуться за зельями спокойствия, у кого они были. В спальнях обсуждали, кто следующий «полетит», строили графики краха психики и спорили, кому достанется худшее расписание на предэкзаменационные недели. И хотя все всё ещё носили мантии и улыбались на уроках, в воздухе витала тревога, как перед грозой. Просто теперь вместо молний — вопросы по ЗОТИ, а вместо грома — слёзы над конспектами. Вейд нервничала больше обычного — как и все, кто нацеливался на серьёзные профессии, где оценка ниже «превосходно» была равносильна провалу. Таких чаще других можно было застать в библиотеке или на дополнительных занятиях. Снейп вёл себя сдержанно — по крайней мере, на фоне других профессоров. Он продолжал проводить дополнительные уроки, что само по себе удивляло. Правда, на неправильные ответы реагировал по-прежнему резко: "— Как вы, мисс Вейд, собираетесь сдавать мой экзамен с такими успехами? — или ещё лучше: — Вас, кажется, бесполезно чему-либо учить." Тем не менее он не отменял занятия. Каждый день был похож на предыдущий — расписание, ответы, придирки, зелья, тревога. И всё это будто в зацикленном сне. Или в фильтре перед грозой.

***

Снейп устало потирал виски. Только за сегоднешний вечер он принял практически десяток студентов, со всех факультетов, с разными уровнями знаний после уроков. У каждого свой вопрос, к каждому подойди и каждому покажи. Профессор всё честно выполнял, всегда относился вплоне серьёзно к такому роду переживаний. Он прекрасно помнил себя на их месте — нервным, растерянным, постоянно бегавшим на дополнительные занятия после уроков. И, честно признаться, его порядком раздражало то, что он как мог старался и распинался, а в ответ шепотки и дальше поливание грязью. Это не могло не злить. В то время как преподователя по ЗОТИ, Оливера Говарда, все богословили, хотя все знали, что дольше чем до конца этого учебного года профессора с данного предмета здесь не задерживаются. Оливер раздражал Снейпа, тем что постоянно лез к нему со своими дурацкими вопросами и предложениями, а на грубые отсечки шёл жаловаться Дамблдору. Недавно, буквально пару дней назад, когда все только начали успокаиваться и отходить от инцендета с мисс Эмили Монтроуз (хотя в этом кто-то ещё додумывался обвинять Снейпа), как вдруг, профессор Говард привселюдно позвал зельевара на «показательную дуель», ведь «дети должны знать, что учат». "Ладно, эти обултусы друг друга покидают, в их среде это нормально, но ты, дурак, куда лезешь?". Выиграть или проиграть для Северуса значило одно и то же, только во втором будут смешки мол: «злой, потому что силы нет», а в первом – «вот гад! Покалечил бедного мистера Оливера!» Как и ожидаемо, тот не смог защититься простым «Протего» на «Остолбеней». Как же его достал весь этот цирк. Вейд заглядывала всё реже, и дело было не в неприязни — Северус это считывал легко, ведь девчонка читалась как открытая книга, а мысли у неё текли, словно звуковая дорожка. Просто она не хотела лишний раз «напрягать» его. Но, когда всё же заглядывала, или они случайно сталкивались в коридорах, Северус всегда получал самые свежие и отборные новости Хогвартса. Про ту самую Эмили, которая уже чуть ли не умоляет отпустить её домой, про тех, кто надеется списать на шпаргалках, но самое интересное случалось, когда Мирра тупила взгляд и обрывалась на полуслове. Достаточно было одного слова с ударением — «Вейд», — одной приподнятой брови, и она тут же кололась, как орех, рассказывая всё, что только плетут о нём самом. Было конечно неприятно.

***

На каникулах толком отдохнуть не получилось. Он мечтал провести эти две недели в Паучьем Тупике. Просто — ничего не делая. Просто быть. Но Дамблдор, казалось, не умел отпускать просто так. То отвари что-нибудь для лазарета. То наведайся в банк — «дело на минуту, Северус». В итоге домой он добрался только шестого января — уставший, промокший и злой. И тут же получил крупный заказ: одиннадцать зелий невидимости и шестнадцать сывороток правды. По идее, он должен был быть рад. Работа, деньги, востребованность. Но в тот момент это вызвало лишь глухой смешок. Грязное, забытое богом место. Крики пьющих маглов за окном. Пошарпанное кресло и холодный чай. Он сидел, ссутулившись, и думал лишь об одном: пусть это всё, наконец, закончится. Жизнь была — и оставалась — одинаково жестокой. Да, Снейп признал: в последнее время он сдал. Сильно сдал. Он принял поражение достойно. Но пережить его — не получалось. Воспоминания. Чёртова память — сильная штука. Она искажает, забывает, подправляет, подсовывает детали, которых никогда не было. Чего только не сделает человеческое сознание, чтобы спастись. А как это же сознание любит покарание и покояние. Хотя, возможно, это он один такой. Снейп. Тот, кто всё ещё наказывает себя за то, что не успел, не сумел, не спас. Но отдать должное. Зелья все сварил. Деньги с заказа получил. В банке был. На могилу к матери сходил. Последнее далось почему-то особенно тяжело. Тогда он провёл на кладбище несколько часов. Убрался, положил цветы, починил треснувшее надгробие. А потом, что совершенно не было ему свойственно, сел рядом и начал говорить. Он всегда насмешливо и цинично относился, когда видел, как кто-то рассказывает что-то могилам. Эйлин правда любила сына, всей душой и серцем, мальчик это чувствовал. Но эти чувства они особо никогда друг другу не показывали. В семье не было такого, и, будучи совсем маленьким, он не понимал: почему отец такой, за что его бьет, за что бьет маму, за что постоянно кричит и материться и почему в других семьях такого нет. Мать никогда не вступалась за него, даже когда он сам, ещё ребёнком, бросался под руку отца, чтобы защитить её. Он не мог понять, почему всё именно так. Он до сих пор помнит, как на пятом курсе его позвал к себе Дамблдор. Угостил чаем, предложил конфеты… А потом, не церемонясь и прямо, сообщил, что его мать умерла. На камне была уставшая женщина. Портрет пожелтел от времени, но в жизни у неё было точно такое же серо-жёлтое лицо. Крючковатый нос, впалые щёки, густые брови, чёрная коса, тонкие поджатые губы. Подпись — «Эйлин Принц». Северус до сих пор злился, что мать оставалась под фамилией мерзавца. Её, Принц, гасила чужая тень. Он никогда не мог понять, как чистокровная волшебница, наследница древнего рода Принц, с их гордой историей, фамильными артефактами и кровью, которую те так яростно защищали, могла так низко пасть. Как она могла выбрать его — жалкого магла с пустыми глазами и тяжёлым, грубым сердцем. Тобиас Снейп. Имя, от которого у него всё сжималось внутри. Имя, которое в их доме никогда не звучало с теплом. Имя, которое пахло дешёвым спиртом, криками и побоями. Он ненавидел его с тех самых пор, как научился думать. Северус ненавидел в себе всё, что напоминало отца. Лицо, фамилию, голос. Но сильнее всего — он ненавидел, что его мать, такая сильная и гордая, добровольно связала свою жизнь с этой свиньей. Он винил её. И любил. Потому что кроме неё — у него никого и не было. — Всё идёт по кругу, — пробормотал он. И в этот момент в воздухе чуть звякнуло. Будто кто-то позади прошёл с лёгким бряцанием колец или монет. Он обернулся — никого. Но надгробный камень едва заметно засветился по краям. Очень тускло, как старый флуоресцентный порошок, застрявший между швами. Свет колыхнулся — и исчез. Он нахмурился. Никаких заклинаний он не накладывал. Никакой магии на могиле не было. Пальцы привычно потянулись к палочке, но вместо этого он встал, чуть потянулся, стряхивая оцепенение. Это мог быть любой всплеск остаточной магии — старое место, насыщенное болью, и всё такое. — Если это ты, — негромко сказал он, глядя на камень, — не надо со мной играть. Лучше снись. Хотя бы так. За его спиной кто-то закашлялся. Резко, натужно. И не магически. Он обернулся. Между старыми оградками возился старик в сером плаще. Простой магл, кажется. Или сквиб, скорее всего — что-то в походке было слишком неловкое, как у тех, кто знает магию, но не может пользоваться. — Простите, сэр, — сказал тот, — вы тут уже часа два. Просто… думал, вдруг плохо стало. Бывает. Снейп не ответил. Он просто кивнул. Это «бывает» было слишком точно сказано. — Всё в порядке, — сказал он после паузы. — Уже ухожу. Старик ещё пару секунд постоял, глядя на него, потом, хмыкнув, ушёл дальше, собирая с дорожек мокрые листья и вытирая мрамор старой тряпкой. Снейп стоял, глядя на могилу. Всё было так же. Но в груди — что-то сдвинулось. Не стало легче. Но перестало быть совсем пусто. Он не любил этот район. Этот дом, в котором стены помнили все ужасы. Этих людей, которые здесь ходили как тени, призраки, просто существовали. Но каждый раз возвращался — будто наказывая себя. Ведь именно здесь он познакомился с Лили. Именно здесь впервые появилось что-то хорошее. С тех пор ничего не изменилось. Дома всё такие же серые, воздух — густой, как будто пропитан пылью и чужими несбывшимися мечтами. Тот самый пошарпанный магазин, в котором пахло тухлой капустой. Где-то на углу ругались пьяные, будто по расписанию. Он знал каждого по голосу, хоть давно никому не отвечал. День рождения он «отпраздновал» там же. Северус налил огневиски в стакан, подождал покамест часы пробьют полночь и выпил залпом, немного поморщившись. На утро он получил письмо от Люциуса с поздравлениями и предложением где-то встретиться, чтобы Малфой мог вручить подарок. Вспомнил, как ненавидел именно этот день. Холод, зябкость, снег, дождь, серость, пропадающие всегда на время, когда он возвращался домой, где ждала уставшая блеклая мать и пьяница-отец. К счастью, тот никогда не вспоминал о его дне рождения, а мать лишь сухо поздравляла, никогда не имея ни сил, не возможности сделать даже скромний праздник. Он научился быть тихим. Научился исчезать. Он прятался в своей комнате — если её можно было так назвать. Старый матрас, сломанный стул, стопка потрёпанных книг. Конечно, после смерти Тобиаса, Северус навёл в доме порядок. Он не жалел ни вещей, ни себя. Просто молча выбрасывал всё, что напоминало о тех годах — шкафы с расшатанными дверцами, стол со следами от сигарет, старый диван, на котором отец спал, испорожнялся, орал по ночам. Он сорвал эти вонючие, грязные, заплесневелые обои — казалось, они буквально впитали в себя крики, мат, удары кулаков и отчаянные всхлипы.

***

Но сейчас, сидя в своём кабинете и методично проверяя результаты пробных тестов, Северус аккуратно выписывал рекомендации на обратной стороне листков. Всем подряд — нет, такая роскошь была недопустима. Он выбирал только тех, кто действительно вкладывался, кто не ленился, кто старался, несмотря ни на что. Пару-тройку пуффендуйцев, которые добровольно записались на программу подготовки при Святом Мунго, он отметил с лёгким уважением. В их глазах горел огонёк, который Северус редко видел у других. Выбилась девочка Лия — она собиралась стать зельеваром. Это неожиданно поразило его, потому что особым умом она не отличалась. Большая часть когтевранцев тоже заслуживала его одобрения — у них не было ни одной серьёзной погрешности в учёбе или поведении. С когтевранцами у него был особый, почти уважительный контакт. К слизеринам он относился просто нейтрально. Как декан факультета, он часто навещал их, пытался поддерживать дисциплину, но большого рвения и амбиций не замечал ни у кого. Те, кто действительно хотел — приходили на дополнительные занятия, но в целом мотивация оставляла желать лучшего. Гриффиндор… к ним он даже не притрагивался. Неприязнь, которая зрела годами, была очевидна в каждом его взгляде. Если представителей змеиного факультета он видел на дополнительных регулярно, то гриффиндорцев почти не встречал. Разве что Макгонагалл притащит какую-то бестолочь прямо к нему. Иногда, сидя за письменным столом с пером в руке, он вдруг осознавал — ему плевать. На эти отчёты, на правила, на оценки, на Министерство. На то, что очередной болван из Гриффиндора смешал аконит с крапивой не в той последовательности. На то, что нужно снова объяснять, снова писать, снова притворяться, будто всё это хоть что-то значит. Иногда ему хотелось просто замолчать. Исчезнуть в собственной тени и не отвечать ни на один идиотский вопрос. Но чаще, чем он бы хотел себе признаться, он думал о ней. О Лили. Точнее, о её ребёнке, Гарри. Тот самый мальчишка, о котором Дамблдор сказал: «У него её глаза...» Как будто это что-то меняло. Как будто наличие её зелёных глаз могло стереть из крови фамилию Поттер. Джеймс Поттер. Надменный, самодовольный, шумный. Снейп знал — он будет копией своего отца.

***

Вейд явилась вечером, практически ночью, и сегодня он был почти рад её видеть. Почти — потому что позволить себе настоящее облегчение он не мог даже мысленно. Но, по крайней мере, её приход означал, что молчание прекратится. До сих пор эти встречи оставались чем-то не совсем правильным в его понимании. Северус не доверял ей — откровенно, грубо, честно, прямо в глаза. Но Мирру, казалось, это не волновало. Она любила говорить — не просто болтать, а именно откровенничать. Могла рассказывать о своих снах — таких личных, странных, будто выкладывала перед ним что-то обнажённое. И всё это — с такой лёгкостью, с такой внутренней свободой, как будто он — не Снейп, а кто-то совершенно безопасный и свой. Иногда она позволяла себе проявлять игривость, которая вызывала бурю емоций. Прикосновения, незначительные на первый взгляд, но для него — пик интимности, пик самой фривольной непристойности. Что-то совершенно неприемлемое. Но он ничего с этим не делал. Ни тогда, ни позже. Когда они сидели за столом, и она, рассказывая очередную чепуху, вдруг начинала водить пальцами по его руке — будто неосознанно, заболтавшись, лениво, — он замирал. Не показывал этого, конечно. Но внутри всё напрягалось до предела. Иногда, срываясь с места, она мчалась к двери, снова забыв, что договорилась с Алисой прогуляться по замку, и тогда — на бегу, почти мимоходом — приобнимала его за плечи. Коротко, как-то небрежно, как будто так и надо. Как будто у них это… привычка. — Доброй ночи! — весело сказала она и скользнула в личный кабинет. «И как она поняла что я в личном, а не в класе?» - хмыкнул голос в голове. Сегодня у неё было особенно хорошее настроение. Она даже не задавала вопросов по зельеварению, пик наглости. …Она рассказывала, как Дин Харди сегодня упал на тренировке и теперь валяется в лазарете. «Ну конечно, кто же костерост и успокаивающий бальзам приносил?» — скептически подумал Снейп, но вслух лишь изобразил удивление, столь фальшивое, что самому стало противно. Совсем не его стиль. И тем не менее, он продолжал. Мирра любила склоняться через стол, понижать голос, когда делилась чем-то особенно «тайным». Она вываливала ему все свои секреты, как будто это было нормально. «Кто вообще в здравом уме, без Круциатуса или сыворотки правды, станет рассказывать что-то мне?» — язвительная мысль внутри. Так он и узнал, что она панически боится темноты. Что каждый её поход сюда — через глубокий вдох, напряжение в плечах и бег по подземельям. Да, там были факелы… но ближе к ночи половина гасла. Атмосфера — для тех, кто повёрнут на мраке. Не для таких, как она. Конечно, он не удержался и спросил: — Зачем вы тогда вообще сюда приходите? Ответ был до ужаса логичен: — А вы бы стали ходить в гостиную Гриффиндора? И она хихикнула — тихо, будто боялась спугнуть профессора. Он цокнул языком, словно выражая недовольство. Затем наступила тишина — но, как оказалось, вовсе не тягостная. В ней не было желания сбежать или срочно сказать хоть что-то. Вейд спросила, можно ли взять перо и пергамент. Северус решил, что она, наконец, просто сядет и будет молча делать уроки, поэтому даже не удостоил её взглядом, уткнувшись в книгу и тетрадь. Книга, как сразу подумала Мирра, выглядела заумной и сложной. В целом — не ошиблась. Это были «Транссубстанциональные трансформации» — труд, который Снейп одолжил у Дамблдора. Текст был действительно сложный, и Снейпу приходилось делать пометки в тетрадь, как старые времена, чтобы уловить суть. Мирра что-то увлечённо черкала пером, и, казалось, вот-вот чернила брызнут во все стороны. Полчаса молчания пролетели неожиданно легко. Из тишины его вырвал неожиданно странный вопрос. — А можно взять вашу палочку на минутку? Я свою оставила в комнате, — Северус поднял голову с рук и посмотрел на неё как на умолишённую. — Что вы хотите? — произнёс он холодно, чуть прищурившись. Мирра, заметно занервничав, попыталась прикрыть листок рукой. Осторожно, чтобы не размазать чернила. — Ну пожалуйста, — протянула она с невинным видом, — я никому не расскажу. — Вейд… — голос у него был ледяной. — Я не спрашивал, кому вы собираетесь рассказывать. Я спрашиваю, зачем вам моя палочка? — Хочу рисунок оживить, подтереть линии чтобы были чётче, — виновато сказала она, сто раз передумав. — Гениально, — но всё равно достал палочку с кармана мантии, покрутил в пальцах. Затем, не говоря ни слова, протянул её ей, но не выпуская. — Одно неверное движение, и вы при мне выпьете напиток живой смерти, — на секунду Северус подумал, что перегнул, увидев как девушку испуганно перекосило, и палочку она не хотела брать. Мирра приняла палочку, она была необычайно красивой, что было очень удивительно. Красивая вырезанная ручка, длинна изделия тоже была идеальной, чёрная как смола, что очень подобающе хозяину. Палочка будто завибрировала в руках Мирры, не сильно, но ощутимо и с покалываниями в пальцы. Гриффиндорка положила рисунок на колени и стала что-то борматать себе под нос, водя по рисунку, выходило не очень хорошо, и пару раз она начинала заново читать заклинание, но всё получилось. Рисунок был немного дёрганный, не настолько плавный, как с её палочкой. Или это из-за того, что Мирра чужая для палочки, либо просто её особенности, вряд ли Снейп таким занимается. — Спасибо большое, — искренне сказала она и сразу протянула палочку обратно. Северус вопросительно поднял бровь. — А это вам. На память, — она подала ему пергамент. На нём был он. Северус. Портрет. Он закатывал глаза, слегка поднимал брови, и, кажется, беззвучно цокал языком. А потом снова смотрел и… улыбался. Волосы — чуть растрёпанные. На скулах что-то, похожее на румянец, хотя больше смахивало на синяки. Рубашка — та самая, в которой она его как-то видела на Рождество, — была расстёгнута на одну пуговицу. Внизу, крошечными буквами, стояла подпись: «Мирра». — Это что, издёвка? — наконец произнёс он, беззвучно сжав пальцами край пергамента. — Нет, — Мирра чуть поёжилась. — Я просто… Это вышло само. Я не думала, просто начала рисовать, и… — И нарисовали меня… ? Ещё и так косо. Он поднял взгляд. Не грубо, не злобно. Скорее… с опаской. Мирра чуть прикусила губу. — Кого вы хотели этим впечатлить? Меня? Думаете вы такая вся смелая, интересная и мой друг? — выпалил он и немного сжал рисунок в руке. Гриффиндорка только разозлилась. — Да что же вы такой противный! — выкрикнула она и перегнулась через стол, чтобы выхватить своё творение. — Что вы себе позволяете? — рыкнул Снейп. — А ну прочь отсюда! — он уже перешёл практически на такой же крик, как и девушка, ловко отставляя руку не отдавая рисунок. Вейд, злая и запыхавшаяся, посмотрела ему прямо в глаза. Растояние было не больше пары сантиметров. Он уже вдыха, чтобы снова накричать на неё. Но опять что-то внутри сказало «нет». Он молча отодвинулся от стола, и встав указал на дверь. Гриффиндорка хмыкнув, слезла со стола и вышла.