Глава 20. Вотум недоверия

      Измены — залог хорошего брака. Наконец Гермиона поняла, что имел в виду Малфой — никогда прежде она не чувствовала в себе такой легкости. Казалось, что она может обнять весь чертов мир — ее жизнь, еще недавно скучная в своей идеальности, была наполнена авантюрами, загадками и риском.       Она сияла, как золотой снитч, когда работала в Отделе тайн, когда читала о Жанне д’Арк, когда в редкие моменты возвращалась к финансовым документам. Намного проще ей стало улыбаться Рону, ничего от него не требовать и не ждать — Гермиона исправно выслушивала рассказы за ужином, не вздыхая, не отводя глаз, упорно и вполне убедительно делая вид, что ей интересно место «Пушек Педдл» в турнирной квиддичной таблице.       Круговорот из коридоров, кабинетов, отелей сносил с ног и утаскивал ее в ощущение своей женственности, желанности, силы и слабости. Малфой, ничего не стесняясь, заходил за ней в Отдел тайн, с деланной придирчивостью отмечал посеревший цвет лица и говорил, что лучшее лекарство от усталости — это смена деятельности и смена локации. Гермиона усмехалась, даже не отслеживая, в какой момент на смену ее нервозности пришла эйфория, как чувство стыда вытеснило ощущением нового, просто потрясающего приключения.       Все происходящее, все, что раньше вызывало в ней бурю протеста, стало игрой.       — Моя рубашка идет тебе больше, чем тот халат, — хмыкнул Малфой, глядя на то, как она закутывается в белую ткань. Гермиона не смогла сдержать довольной, чуть смущенной улыбки. — И даже больше, чем твоя мантия с фениксом.       Она посмотрела на него через всю спальню некогда ее президентского люкса — Малфой лежал, подперев голову рукой, одеяло едва скрывало изгибы тела, струилось от торса к ногам.        Взъерошенные волосы, морщины, та же довольная, но без всякого смущения, улыбка. Ей нравилось замечать, как на короткое время он меняется — никакой спеси и безразличия, которые вернутся к нему, как только он начнет приводить себя в порядок и наденет деловой костюм.       Время от времени она видела в нем сомнения — вряд ли Малфой испытывал серьезные уколы совести насчет того, что предавал Асторию, но и ему не нравилось, какие черты приобретала их азартная связь. Удивительно, что можно не держать друг друга, но все равно привязываться.        — Я совсем не скучаю по работе, — сказала Гермиона, когда подошла к кровати. Малфой поднялся, присев на край, готовый поймать ее в свои руки. — Ты отвлекаешь меня.        — И тебя это устраивает.       Она уперлась коленями по бокам от него, коснулась открытых плеч. Смотреть прямо в глаза редко было хорошей идеей — могут пройти дни, недели, но ей не справиться с воздухом, который моментально покидал легкие, стоило оказаться в сантиметрах от него.       — Нет, сейчас меня волнует, что мы не продвинулись ни на шаг, — прошептала Гермиона, но не успела сориентироваться.       Малфой легко рассмеялся, коснулся ее кожи, оголенной под рубашкой.       — Грейнджер, ты о чем? Только посмотри, как мы продвинулись.       С этими словами он повалил ее на кровать, нависая сверху, и Гермиона прерывисто выдохнула. Их нежелательные отношения действительно разогнались с пугающей скоростью — Малфой поцеловал ее и она ответила, притянув за шею к себе.       Это был сон, затянувшееся помутнение рассудка, это был полуобморок — Гермиона бы проанализировала его истинные цели, распотрошила и разложила на логические связи любые слова и взгляды. Она бы обязательно сделала это, если бы ей не мешало восторженное состояние мозга, когда его руки оказывались в ее волосах.        — Не думаю, что меня хватит на еще один раз, — выдохнула Гермиона с улыбкой.       — Ты умеешь себя недооценивать.       Малфой хмыкнул ей в губы и рухнул на кровать справа, сжал ее ладонь в своей. Гермиона уставилась в потолок — они были расслабленными, уставшими после недавнего секса, но обеденный перерыв заканчивался, и в ощущение внутренней обнаженности начали постепенно, как это всегда бывает, проникать внешние проблемы.       — Мне нужно вернуться в Отдел тайн.       — Не нужно, — отмахнулся Малфой, и она закатила глаза. — Больше нет, Грейнджер.        Он нащупал на тумбочке волшебную палочку, взмахнул ей — послышался шорох, из глубины комнаты подлетели желтые листы бумаги, упали на кровать, разметались по простыни.        Гермиона опешила.       — Какого черта? — она попыталась вернуть голосу возмущение. — Ты украл мои свитки из Отдела тайн?!       — Прихватил с собой сегодня, — довольно усмехнулся он. — Я говорил, что ты можешь отдать их Пэнси и не тратить время. Не хочешь — пожалуйста, работай здесь.       — Чтобы не вылезать из этой кровати? — протянула Гермиона, подперев голову рукой. — Здесь нет подходящих условий, нет нужных инструментов. Это все очень… инфантильно.       Гораздо более инфантильным было то, как они закрывали гештальты, не думая о последствиях. Малфой повернулся, готовый к лекциям и философским вопросам, но Гермиона улыбнулась хитро.       — Знаешь, о чем я сейчас думаю? — сказала, растягивая гласные. Она мягко провела по его груди рукой, и Малфой, следивший за ее движениями, выглядел заинтересованным. — Я думаю о том, что стоит узаконить наши отношения.       На его лице мелькнуло непонимание, даже тень страха — Малфой нахмурился, округлил глаза, посмотрел исподлобья. Он тяжело вздохнул и, кажется, не просто напрягся — действительно испугался.       Гермиона громко рассмеялась.       — Дай мне свою палочку, — кивнула она, перекинувшись через кровать.        Гермиона прошептала заклинание — без малейшего сопротивления из кончика дерева вырвался луч. Желтый лист бумаги раздвоился, и перед ними оказалась идеальная копия — Гермиона удовлетворенно хмыкнула, отлевитировала оставшиеся подлинники на тумбочку и призвала письменное перо.       — Итак, — она поудобнее расположилась на кровати, придвинула к себе копию свитка из версальской шкатулки. В жесте кокетливой сосредоточенности поймала кончик пера губами, и Малфой, все еще слабо понимающий происходящее, огладил ее бедро ладонью. — Как назовем документ? Может… пакт о намерениях?       Он усмехнулся.       — Нет, плохие ассоциации, — покачала головой Гермиона. — Конституция… Мерлин, ну это совсем неуважительно.        Малфой лег рядом, положил ладонь на ее талию. Гермиона задержала дыхание, к ней пришло совершенное понимание. Она была в восторге от этой формулировки.       Писать в таком положении оказалось неудобно — перо заскользило по свитку, бумага скрипнула. Только бы ее не продырявить.        Она медленно вывела каждое слово:       — Меморандум хороших браков? — фыркнул Малфой, глядя через ее плечо. — Грейнджер, охереть. Ты когда-нибудь перестанешь меня удивлять?       — Итак, первый пункт. Никто не должен знать, — деловито заметила Гермиона, продолжая аккуратно выводить буквы на смятой бумаге.       — Очевидно, — кивнул Малфой.       — Второй пункт, — задумалась она. — Назовем его… скажем, «Мужья и жены».       — Это дублирует первый пункт, —Малфой продолжил гладить ее спину рукой. — Название, кстати, ужасное.       — Ничего подобного, — поспорила Гермиона. — Это отсылка на фильм. Жанр, кстати, трагикомедия, так что подходит. И я обожаю Вуди Аллена, он невероятный человек.        Малфой посмотрел на нее с интересом, с блеском гранитно-серых глаз.       — Я сейчас должен сделать вид, что начинаю ревновать?       Гермиона хмыкнула.       — Малфой, это режиссер, и он маггл. Ему лет восемьдесят, — пояснила, заканчивая писать слово «жены». Он потупил взгляд, но ей не хотелось посвящать его в тонкости кинематографа. Может, как-нибудь потом. — И этот пункт значит другое. Это значит, что ты не говоришь о Роне, а я не говорю об Астории. Никогда.       — Согласен, — кивнул Малфой. — Добавь еще третий пункт. Никакой помолвки детей.       Гермиона нахмурилась.       — Что, не хочешь со мной породниться? — с изогнутой бровью, острой, напряженной усмешкой.       — В другой жизни.       Малфой резко потянул ее на себя, выбил воздух очередным хлестким, глубоким поцелуем. Гермиона протестующе замычала.        Когда он отстранился, то выхватил перо, прижал свиток к кровати и быстро зафиксировал третий пункт меморандума. Никакой помолвки детей.        После — поставил размашистую, небрежную подпись, растянув ее по всей длине бумаги.       Гермиона сделала то же самое — ее имя в этом импровизированном договоре было выше имени Малфоя, что казалось поистине принципиальной позицией.       — Нужно утвердить сроки, — выдохнула она, пытаясь договориться с собой и понять, сколько еще будет продолжаться вся эта аморальщина. — Надолго ты арендовал этот номер?       — Твои попытки рационализировать все, что происходит, очаровательны, — ответил Малфой, — но очень не сексуальны.       Подумав, она закрепила лист бумаги на стене, прямо у изголовья кровати.        Малфой начал молча одеваться — Гермиона смотрела, как его волосы становятся привычно гладкими, как он натягивает брюки, поправляет ремень, а затем разворачивается с вопросом. Его рубашка все еще была на ней — странно аппарировать из отеля с голым торсом.       — Выглядишь ты просто охуительно, — он склонился над ней, откинул с плеч волосы, не упустил возможности еще раз коснуться ее груди. — Мне нужно выпить, иначе я не уйду отсюда до вечера.       — Выпить? — прищурилась она. — Сейчас середина дня.       — Никогда не останавливало.       Гермиона стянула рубашку, и теперь на выглаженной ткани проступали отчетливые заломы.       Драко обменял одежду на огневиски с колой, но она отставила ребристый стакан на тумбочку. Еще одна традиция их странных, коротких встреч — даже больше, чем Малфой хотел Гермиону, он, вероятно, хотел просто ее споить.       Наступила его очередь — присев на смятые простыни, он поджег сигарету, закурил. Между затяжками наблюдал, как она копается в разбросанных по полу вещах, застегивает пуговицы офисной блузки, чарами закручивает растрепанные волосы в локоны.        — Я все жду, когда ты захочешь остаться, — сказал он, поднимаясь, поправляя запонки. — Или попросишь остаться меня.       Гермиона прикрепила взгляд к сигарете, зажатой в его зубах.        — И что ты ответишь?       — Угадай.       Он подошел ближе, чтобы притянуть к себе, и ей снова пришлось охнуть — не от неловкости, прежде всего, от неожиданности.       — Какую-нибудь очередную пошлость. Какой-нибудь штамп.       — Например?       — Не знаю. Скажешь, чтобы я хорошо попросила, — хмыкнула она, когда Малфой отвернулся, чтобы выдохнуть дым.        — Или чтобы сказала, что принадлежишь мне, — кивнул он, и в его взгляде было веселье.       — И что потом ты трахнешь меня так, что я не смогу сидеть.       Малфой рассмеялся.        — Кошмар, Грейнджер. Слишком пошло даже для меня, — он поцеловал ее невесомо, оставил слабый отпечаток на губах, которые она не успела накрасить помадой. — Но так я и сделаю.       Они аппарировали одновременно.       Гермиона бы никогда не сказала этого вслух, но все же боялась оставаться в отеле одна, а еще — не хотела, чтобы он уходил первым. В целом же, в ее борьбе с усталостью — это была всего лишь смена локации.       Что до смены деятельности, то прошло немного времени, и Гермиона разрешила себе забыть о кинжале Жанны д’Арк и выцветших свитках из версальской шкатулки. Они не виделись с Малфоем пару дней — это ощущалось, как нужная обоим, необходимая пауза.        У нее были дела поважнее — невозможно слоняться по Франции, когда в родной магической Британии утверждают бюджет на год, но именно это она и делала. Иногда Гермиона злилась на себя — последний месяц ее мозг, этот идеально работающий механизм, давал невозможные сбои. Вместо того, чтобы размышлять о государственных делах и своих прямых обязанностях, она думала о Роне и семейных проблемах, чуть реже — о Розали и ее подростковом безрассудстве, чуть чаще — о Малфое и глупых чувствах.       Гермиона сидела в кабинете — вокруг стола шелестели бумажными крылышками служебные записки, суетливо сортировались зачарованные документы.       Когда в дверь постучали, она на автомате приготовилась к терпкому парфюму, яблочному сигаретному дыму и сверкающей насмешке в серых глазах.       Но после тихого «Войдите» у порога зашелестела фиолетовая мантия, и Гермиона выдохнула — конечно, Малфой бы зашел к ней без стука.        Не дав себе испытать облегчения или негодования, она широко улыбнулась. Ее гостьей была Каталина Кейн.       — Я рада видеть тебя на работе, — вместо приветствия сказала Верховная чародейка Визенгамота, осмотрев папки на столе. — Как прошел твой отпуск?       Гермиона деловито сцепила руки в замок.        — Формально, он еще не закончен.       — О, ну конечно, — Каталина без приглашения прошла к середине кабинета. В ее голосе был сарказм. — Министр выбрал идеальный момент, чтобы дать тебе отдохнуть. Угостишь меня кофе?       — У нас планируется долгий разговор?        Гермиона взмахнула палочкой.        К ним подлетел серебристый поднос, пружинистой магией в двух чашках начал подогреваться темный напиток. Атмосфера бумажной пыли наполнилась терпким запахом — пить кофе в третий раз за день не было хорошей идеей, но Гермиона не могла отказать Каталине.        — Думаю, да. Долгий, — она опустилась на стул напротив. Госпожа Кейн выглядела, как и всегда, потрясающе — будто прямо сейчас готовилась взойти на трибуну, ударить судейским молоточком о дубовую подставку и начать заседание Визенгамота. Светлые волосы были заколоты сзади, на лицо спала подкрученная прядь, когда она заметила на документах заголовок «Бюджет магической Великобритании, 2019 год. Проект ко второму чтению». — Хм, а он что, уже готов? Позволишь полюбопытствовать?       Каталина оставалась чарующе спокойной, но от Гермионы не укрылось, как сощурились ее глаза.       Ей было чуть больше пятидесяти — никаких сомнений, что внушительная доля министерской зарплаты уходила на услуги колдокосметологов. При выразительности мимики — на ровном, немного румяном лице Каталины не проступало ни одной глубокой морщины.        Она казалась уверенной и сильной, она казалась человеком, который не знал слова «усталость».        — Можешь полистать, — кивнула Гермиона, — второе слушание совсем скоро, так что ты в любом случае это увидишь. Но Кингсли еще не утвердил проект. Впрочем, он его и не утвердит.       Каталине не требовалось разрешений — она открыла папку, изящным движением подхватила ручку фарфоровой чашки. Гермиона молча призвала к себе свою и сделала глоток — кипяток неприятно обжег горло.       — Понимаю, почему, — задумчиво ответила Каталина. — Блок социальных программ, внушительные расходы на образование, причем в ущерб оборонной промышленности. Ужесточение налоговых сборов с крупного бизнеса.        Она сосредоточенно водила пальцами по бумаге, фиксировала цифры про себя. И вернула Гермионе потеплевший взгляд:       — Мне очень нравится.       — Я знала, что ты оценишь.        Это мог быть обычный обмен вежливостями и сплетнями, дежурный диалог о министерских новостях, Гермионе всегда было комфортно рядом с Каталиной.        Но сейчас госпожа Кейн сказала то, что заставило ее вжаться в кресло:       — Я собираюсь объявить вотум недоверия Кингсли.       Сперва Гермионе даже показалось, что она ослышалась. Пришлось собраться с мыслями, силой воли вернуть себе невозмутимый вид — выпрямиться, убрать в сторону чашку.        — Когда?       — На втором чтении бюджета.       Они смотрели друг на друга пугающие несколько секунд — в этой молчаливой битве разных политических лагерей, хотя они всегда принадлежали к одному. Ровно до этого момента. Гермиона почувствовала, как пространство стола, разделяющее их, расходится трещинами.       — Почему сейчас?       — Не будет момента лучше, — Каталина откинулась на спинку кресла, сканируя Гермиону светлыми глазами.       Все было понятно — Верховная чародейка Визенгамота пришла не для того, чтобы обсудить переменчивую лондонскую погоду. Она пришла за поддержкой. Если первый заместитель Министра встанет на ее сторону — Кингсли уже проиграл.        Каталина, тем временем, продолжила:        — Проект бюджета, который вы утверждаете, невозможен. И по этой папке я вижу, что ты солидарна со мной. Кингсли не в состоянии распределить финансовые потоки, он в состоянии потакать частным интересам и ставить их выше общественных.        — И как давно ты ведешь эту программу? — спросила Гермиона.       — С начала лета.       Вотум недоверия — процедура, которая означала обвинения в некомпетентности политика со стороны законодательной власти.        В этом отношении магическая Британия была схожа с соседним маггловским правительством — вотум недоверия мог объявляться отдельному лицу или альянсу подразделений.        Если большая часть Визенгамота проголосует против Кингсли — он сложит полномочия. Но даже в том случае, если довольных его политикой окажется больше — неминуема независимая проверка деятельности, которая существенно подорвет репутацию, а значит, ускорит отставку.       Такие вещи не делаются за минуту. С начала лета, прямо под носом Гермионы и, что интереснее, прямо под носом Кингсли — Каталина вела кампанию, которая склоняла Визенгамот сомневаться в честности Министра. Очевидно, госпожа Кейн направила все силы на то, чтобы подготовить почву для переворота. Малфой был прав — так подумала Гермиона, глядя в ее по-кошачьи выжидающее лицо.       — И почему ты здесь? — усмехнулась она, рефлекторно коснувшись нашивки с пером феникса на мантии, проверяя, на месте ли она. — Ты пришла к первому заместителю Министра, чтобы сказать, что собираешься свергнуть Министра. Я могу прямо сейчас пойти к Кингсли и предупредить его.       Каталина улыбнулась очаровательно — своей обычной улыбкой человека, который давно познал эту жизнь.       — Можешь. Но я здесь, потому что знаю, что ты этого не сделаешь. И сейчас мне нужна твоя помощь, — она отпила кофе, не сводя с Гермионы глаз. — Я хочу, чтобы ты выступила против него на слушании, на втором чтении бюджета, но понимаю, как ты относишься к Кингсли, как он важен для тебя, поэтому даю время, чтобы подумать.       — Как великодушно, — съязвила Гермиона, и Каталина поджала губы.        Ее голос стал вкрадчивым.       — Гермиона, крепко подумай, сможешь ли выдержать еще один год его политики. Я для себя давно решила, что не смогу. Кингсли засиделся и не уйдет сам. В таких случаях людей надо подталкивать, — она вскинула брови даже слишком надменно. — Мне бы хотелось видеть тебя частью нового мира, который я собираюсь здесь построить.       Великолепный пафос. Каталина выпила кофе до дна и сцепила руки в замок, отзеркалив ее позу. Старый жест, чтобы невербально показать — сейчас они находились в одном положении.        Но Гермиона знала, что это не так.       — Я поняла тебя, — кивнула она. — И я давно не из тех, кто лелеет пустые надежды и думает, что сможет работать в политике, завернувшись в белое пальто. Кингсли же догадывается?       — Буду удивлена, если нет, — пожала плечами Каталина. — И я уверена, что твой отпуск в этот момент — не случайность. Ты даже не можешь появляться на заседаниях, пока не истечет его срок. Это удобно и дальновидно. Кингсли знал, что я приду к тебе когда-нибудь.        Гермиона напряглась.        — Мой отпуск связан с другим поручением от него, я не вижу связи.       Каталина хмыкнула.       — Радует, если так.       Они вновь долго смотрели друг на друга. Гермиона всегда уважала Каталину — она была женщиной, она была полукровкой, ее путь к трибуне Визенгамота был долгим и тернистым. Ее боялись, ненавидели, с ней считались. Гермиона и сама соглашалась с ее политикой — но не заметила, насколько далеко ей удалось зайти.        Не рассчитывала ли Каталина сесть в кресло Министра магии и променять фиолетовую мантию на черную, расчерченную золотыми нитями? Гермиона не стала уточнять.       — А мне ведь казалось, что вы… друзья.        Гермиона заменила слово «любовники», но по холодной улыбке Каталины видела, что та все поняла. Роман Министра и Верховной чародейки Визенгамота, о котором она узнала недавно, приобретал совершенно интригующие черты.       — Мне тоже так казалось, — хмыкнула госпожа Кейн. — Но я быстро поняла, что в нашем деле невозможно заводить друзей. Возможны отношения учитель-ученик, как у тебя с мисс Картер. Возможно партнерство, и я все еще надеюсь, что это наш случай. Любовные привязанности… тоже возможны, но до определенного момента.       Гермиона ощутила горечь на языке.       — Ты поэтому так и не вышла замуж?       Каталина улыбнулась — ей нравилось, когда их разговоры уходили в личную парадигму, это был самый понятный и действенный способ, чтобы выстроить мнимое доверие.       — Хочешь знать, почему я не замужем? — госпожа Кейн опустила взгляд на подол фиолетовой мантии, расправила ее край. — Просто я из тех женщин, кому взаимность не идет, Гермиона. В таких отношениях люди добреют и толстеют, а если ко мне прибавить еще пять килограммов — ситуация будет критической. Ты знала, как сложно перешивать мантии Визенгамота?        Гермиона покачала головой.       — Ну, разумеется, к тебе это не относится. За отпуск ты еще больше постройнела, еще больше похорошела. Завидую такому обмену веществ, — Каталина говорила без иронии. Гермиона и правда стала лучше выглядеть в последнее время. К ее браку этот факт не имел никакого отношения. — Передавай привет мистеру Уизли. Видела ваши фото в газетах, с приема в галерее Малфоев. Восхитительная, как и всегда, пара.       Каталина выплыла из кабинета, кивнув на прощание. Гермиона невидяще посмотрела в потолок. И единственная мысль, которая посетила ее, звучала как простое, емкое: «Началось».       Кингсли переизбирали из срока в срок — нынешний, по официальному порядку, истек бы через год. За это время Гермиона как раз показала бы себя в новой должности, продвинула бы десятки инициатив, а еще склонила бы на свою сторону большую часть Визенгамота и министерских коллег. Она бы пришла к креслу Министра магии по красной ковровой дорожке, сквозь аплодисменты, одобрительные возгласы и щелчки камер. Теперь этой возможности у нее не было.       Министром в нынешнем порядке ей не стать — ни при каких обстоятельствах. Но если она поддержит Каталину — вероятно, останется в должности, поскольку госпожа Кейн ценила союзников и умела помнить добро. Но Гермиона знала, что нынешнее кресло первого заместителя ей быстро надоест — оно уже ей надоело.        Она выросла из этих отчетов, бумаг и проектов. Сейчас ей нужно удержать власть в руках Кингсли — не из этических принципов и уважения к наставнику, а из обыкновенного расчета — дать себе больше времени, чтобы выстроить политический статус и предвыборную программу.       Вотум недоверия, который она не поддержит, приведет к разрушительным последствиям — Кингсли начнет тонуть и утащит за собой всех.        Гермионе хотелось поговорить с Гарри — она спустилась в Атриум, на уровне рефлексов кивая снующим мимо коллегам. Ее подхватила толпа волшебников, спешащих по центральному холлу к каминам, лифтам и отделам. Аврорат располагался на нижнем уровне — через молниеносные ряды магов в выглаженных мантиях она увидела сидящую у края фонтана женщину.        Темное каре, красная помада, французский берет — Пэнси Паркинсон не испытывала неловкости в окружающей суете.       — Заместитель Министра! — растянула губы в улыбке, заметив ее сразу. Гермиона не хотела тратить время.       — Паркинсон, мне не до тебя.       — Как невежливо, — притворно цокнула в ответ. — Но я пришла не за тем, чтобы пожелать тебе хорошего дня. В Отделе тайн есть свитки, которые меня интересуют. Позволь спросить, почему они все еще не в Британском музее?       Гермиона вдохнула и выдохнула. Ее курс на решение политических проблем вновь сбила одна искусствоведческая интрига — вместо задумчивости и собранности она ощутила раздражение.       — Потому что я занимаюсь их исследованием сама, — Гермиона сложила руки на груди, и Пэнси медленно встала. — Откуда тебе вообще известно о свитках?       — Драко рассказал.       — Конечно, — протянула Гермиона. — Драко рассказал.        — Грейнджер, это был честный обмен. Мой секрет на твой секрет, — пожала плечами Пэнси, и Гермионе пришлось задержать дыхание. Если только Малфой проболтался своей подружке… — Он рассказал тебе о моей дочери, мне — рассказал о твоих свитках.        Гермиона слышала плеск воды в фонтане, быстрые шаги за спиной, смех и разговоры клерков, спешащих в курилку. Паркинсон улыбнулась:       — Тебе ведь интересно, как так вышло, что чистокровная слизеринка родила ребенка не в браке?       — С удовольствием послушаю эту историю, но не сейчас. Я спешу.       — О, умоляю тебя! Долг подождет, — заключила Паркинсон, просканировав ее сверху-вниз, отметив смятые подолы мантии, небрежно заколотые волосы и побелевшее лицо. — Я не верю, что ты потеряла интерес к артефакту, который сама же украла из главного дворца Франции. Я могу и хочу помочь.       Гермиона помедлила. У нее не оставалось времени на изучение реликвии — оттого делегировать эту задачу не означало бы вновь поступиться своими принципами.       — Ты хочешь забрать свитки? — задумалась она. — Только под доверенность и расписку, Паркинсон. Я оформлю их как секретный артефакт. Зайдем в юридический отдел, он на третьем уровне.       — Ага, Грейнджер, обязательно зайдем, — Пэнси бесцеремонно взяла ее под локоть, будто они были подругами. — Но давай лучше продолжим наш обмен секретами. Расскажу тебе про Галатею, а ты — про то, как обошла сигнализацию Версаля.        Гермиона вернула ей удивленный взгляд.       — Тебе на самом деле интересно?       — Ну, намного больше мне интересно, как так получилось, что Драко знает о твоих секретах, — подмигнула Пэнси, увлекая ее вперед. — И где тут у вас Отдел тайн?

***

      Рози закинула тряпку в ведро. Это был худший вид наказания — в страшном сне она не могла представить, что будет мыть полы без магии.        Она — Уизли, уже в три года у нее появилась игрушечная волшебная палочка. Любая ручная работа казалась сущим кошмаром, чем-то, что не соотносилось с ее истинной природой. Она ненавидела уборку в любом виде — любимая мать и старуха Макгонагалл точно знали, как окончательно испортить ей жизнь.        Радовало только одно — ее не разделили с друзьями, и целыми днями они оттирали лестницы Хогвартса вместе.       Скорп, Джеймс и Галатея тоже не выглядели довольными — последняя то и дело вздыхала, что испортит себе маникюр, что такая работа — против правил, а за эксплуатацию детского труда преподавательский состав Хогвартса можно подвести под статью. К концу учебной недели все смирились со своей незавидной участью.       Первым не выдержал Джеймс.       — Как меня это задолбало! — он со всей силы пихнул ведро с водой. — Они там что, совсем охренели?! Мы должны весь Хогвартс отмыть?! Да тут никто не убирался с его основания!       — Успокойся, — прошипела Рози, и Скорпиус кинул тряпку на растекающуюся мыльную лужу.        Джеймс достал палочку и захотел расправиться с остатками вековой пыли магией.       — Даже не думай! — поддержала подругу Галатея, и Поттер едва не зарычал от злости. Все знали, что их уборку проверяют на применение чар.       — Больше всего меня бесит, что у нас нет никакого свободного времени! — яростно продолжил Джеймс. — Мы ходим на эти чертовы уроки, а потом драим весь замок! И когда играть в квиддич?! Матч с Пуффендуем на носу!        — Считай, сегодня у нас тренировка рук, — усмехнулся Скорпиус, тоже откидывая в сторону половую тряпку. — Но на сегодня… предлагаю заканчивать.       Друзья переглянулись и быстро закивали. Они отнесли пустые ведра и швабры в чулан, задержались у окна на первом этаже школы. Рози запрыгнула на подоконник — сквозь мутноватое стекло она видела пустой двор и очертания башен в рыжем свете закатного солнца.       — Вы можете тренироваться по ночам, — зевнула Галатея, облокотившись на стену.       — А спать когда? — округлил глаза Джеймс. — У нас спортивный режим!       — Ой, да перестань. Потерпишь, — ответила она. — Где твой чемпионский характер?       — Ты не разбираешься в квиддиче, чтобы давать советы, хватит уже умничать, — проворчал Джеймс.        Рози посмотрела на всех устало. Они чересчур много времени проводили вместе, им стоило отдохнуть друг от друга.       — Вообще, во мне течет кровь квиддичного игрока, — усмехнулась Галатея.       — В каком поколении? — удивился Скорпиус. — Дядя Блейз даже правил игры не знал, не то что играть в нее.       — А я не о нем говорю, — покачала головой Галатея. — Я о своем биологическом отце.       Друзья метнули на нее удивленные взгляды — Рози приоткрыла рот, брови Скорпа поползли к линии роста волос, и только Джеймс, верх гениальности, выдал:       — Это что, типа… не один человек?       — Вы идиоты? — поморщилась Галатея. — Блейз Забини — мулат, а я выгляжу как будто всю жизнь просидела в подвале, белая, как холст. Вы что, не догадывались?       На самом деле, не догадывались.       Все трое выглядели ошарашенными.       — Так значит, дядя Блейз — не твой настоящий отец? Ты не чистокровная? — спросил Скорпиус, не сводя с Галатеи округлившихся глаз.       — Салазар, тебе не идет быть дураком. Это точно влияние Джеймса, — хмыкнула она, покосившись на Поттера. — Нас бы никогда не обручили, если бы я не была чистокровной. Ладно… пойдемте, покажу вам.       Галатея пошла вперед, и остальные засеменили за ней, непонимающе переглядываясь. Новость стала шоком для всех — Рози с удивлением поняла, что даже Скорпиус, который вырос вместе с Теей, ни о чем не знал.        Они остановились у доски почета на первом этаже, Галатея осветила темный коридор Люмосом.        Она придвинулась к колдографиям лучших игроков в квиддич. На вершине был портрет Гарри Поттера, чуть ниже — незнакомого, темноволосого парня.       — Вот, — задумчиво сказала Галатея. — Это мой настоящий отец.        Все склонились над фотографией, едва не пробивая стеклянную витрину лбами, чтобы рассмотреть черты лица молодого мужчины. Рози подметила, что большие, светлые глаза Галатеи и даже цвет волос — наверняка были от него.       — Теперь понятно, о чем говорил Дамблдор, — проговорил Скорпиус, — про благородство дяди Блейза, что там еще было. Тея, как это возможно? Почему ты не рассказывала?       — Потому что это ничего не значит, — отмахнулась Галатея, стараясь казаться непринужденной. — Мой отец умер в Британском музее.       Теперь никто не знал, что сказать — Рози видела, как в глазах Галатеи, давно пришедшей в себя, оправившейся от плохих новостей, начинают блестеть слезы. Не найдя в себе слов, она поймала подругу за плечи, крепко обняла, и Тея приглушенно рассмеялась, пряча лицо в ладонях.       — Да все нормально, прекратите, — ее голос казался надтреснутым, — я правда удивлена, что вы ни о чем не подозревали.        — Я подумал, что Дамблдор сбрендил, — Джеймс сдавленно почесал затылок.        — Меня пугает, сколько всего знает этот простой портрет, — Скорпиус спародировал интонацию старика. — Слушайте, а помните про Версаль? Про то, что он скрывает намного меньше загадок, чем Хогвартс?       Рози нахмурилась.       — Ты хочешь сказать, что можно поискать лунные камни здесь? В нашей школе?        Они вновь напряженно переглянулись — Тея отодвинулась, окончательно успокаиваясь, в ее глазах показалась решимость. Скорп достал из кармана золотой снитч и покрутил в руках.       — А почему нет? — спокойно спросил он. — Все равно нечего делать, так что будем чередовать уборку и поиски. Но по ночам нам стоит тренироваться, как думаешь, Джеймс? Слизерин скоро играет с Когтевраном.       — Вот это разговор! — одобрительно воскликнул Поттер. — Предлагаю начать с Выручай-комнаты. Помните, Воландеморт там спрятал диадему? Ну, этот, крестраж?       Галатея улыбнулась — сейчас она как никогда была благодарна друзьям. Не особо понимая, зачем, они легко взялись за задачку искать артефакт, пробрались в Лувр, даже украли портрет — только из желания ей помочь. Отвлечь. Узнать правду.       Перед тем, как уйти, Рози в последний раз посмотрела на настоящего отца Галатеи — высокий шатен в форме охотника, он улыбался, махал рукой в камеру и хлопал по плечу мистера Драко Малфоя.        Наверное, когда-то они были друзьями.

***

      — Значит, Теодор Нотт?       В Британском музее Гермиона с интересом наблюдала, как мастерски работает Пэнси — заклинания ластились по полу, окутывали золотыми нитями свитки на столе.        Самый большой из них, обернутый тесьмой, Паркинсон оглядела с особенным восторгом — она поместила его в ящик, напоминающий химический шкаф, и сказала, что холсту нужно время, чтобы остыть. Что бы это ни значило — Гермиона верила Пэнси, но была готова в любой момент ее остановить.       — Ага. Теодор Нотт. Он самый, — равнодушно кивнула она, не отрываясь от свитков. Пэнси призвала к себе лупу и нагнулась к бумаге. — Мне было двадцать, я была влюбленной и глупой. Хотела отношений, а он хотел интрижки. Мы расстались, я узнала о беременности, и он сбежал.       — И он не знает о Галатее?       Пэнси повела плечами, будто отгоняла от себя неприятные воспоминания.       — Он просил меня сделать аборт. Я не знаю, где он сейчас, за все шестнадцать лет он ни разу мне не написал, — Паркинсон провела кончиками пальцев, обернутых в перчатки, по буквам на пергаменте. — Тео хотел начать новую жизнь, без войны, без Англии, без меня. В общем, свой выбор он сделал.       — Ты не думала об аборте?       — Думала, конечно. Но ты ведь знаешь, как это опасно для организма? — поморщилась Пэнси. — Это магическая беременность, я могла умереть от любого вмешательства. В общем, я была разбита, но потом возник Блейз, как из воздуха, прямо-таки принц без коня. Сказал, что любит меня, примет моего ребенка, все такое. Это было красиво. Но едва ли я могла составить ему выгодную партию.       — Его родители были против?       — У них не было ни одной причины, чтобы относиться ко мне с уважением. К тому же, моя семья была разорена, — рассудительно заметила Пэнси. — Но Блейз и сам родился не в браке. Как ни странно, меня поняла его мать. Стервозная дама, но мировая. Первое, что она мне сказала при встрече… это было: «Девочка, вдохни и выдохни. И давай на ты».       — А его отец?       — Они никогда не были близки, — ответила Пэнси. — Бернард Забини сделал себе имя, и его всегда больше интересовали музейные дела, чем семейные. Он помогал нам первое время деньгами.       — Мне казалось, что в школе ты была влюблена в Малфоя. Так думал весь наш курс.       — В Драко? — удивилась Пэнси. — Салазар, конечно, нет. Это же инцест! Все равно, что влюбиться в брата. Я единственная женщина в мире, на кого не действует его обаяние.       Гермиона изогнула бровь.       — Да, Грейнджер. Прости, но ты явно не в этом списке.        Пэнси призвала к себе лампу пирамидиона, трижды взмахнула палочкой — реставрационная мастерская погрузилась во тьму.        Паркинсон закрутила маленький шарик в вихре чар — он озарил пространство ярким светом и подлетел к свиткам. Гермиона затаила дыхание — украденная Lumière La Pyramide могла бы проявить записи только в том случае, если они обладали волшебным потенциалом.        Подсвечивая каждый лист пергамента, Пэнси продолжила:       — Потом я родила Галатею. И моя первая мысль — лучше бы я умерла. Это было очень больно, но ничего не значило по сравнению с тем, как она орала. Просто не затыкалась, — в точечном свете луврской лампы на лице Пэнси показались морщины, неровности кожи, шрам на щеке, который Гермиона не замечала раньше. — И все эти слова, что в матерях просыпается великая, неземная любовь, когда им кладут ребенка на грудь… Салазар, да это самый жестокий обман в моей жизни. Первый год я просто ее ненавидела.       — А дальше? — хмыкнула Гермиона. — Проснулась неземная любовь?       — Дальше я поняла, что ее все равно никуда не денешь, — ответила Пэнси. — И нужно хотя бы сделать так, чтобы Галатея не стала такой же дурой, как я. Обеспечить ей будущее, нормальное замужество. Конечно, научить манерам, привить любовь к искусству, куда без этого нормальной женщине. Рассказать, кому стоит доверять, а кому — нет. И что в идеале стоит не доверять никому вообще.        Гермиона улыбнулась устало.       Казалось, что в эту минуту с них обеих снимают защитную броню. Задача обеспечить будущее Галатеи, вероятно, и стала причиной столь ранней помолвки — и если логику Пэнси могла бы понять любая женщина, то с ней могла бы согласиться далеко не любая мать.       Гермиону удивляла природа ее откровений — Паркинсон не должна была рассказывать о своей жизни так подробно и так честно. Но она выглядела смирившейся — как человек, который смог упасть, отряхнуть мантию от грязи и пойти дальше, не жалея о прошлом.        Но вот Пэнси вернула ей сощуренный взгляд, в котором не сквозило ни капли прежней задумчивости. И сказала с завистью:       — Но тебе, Грейнджер, меня не понять.       — Розали… она не была простым ребенком, — вздохнула Гермиона. — Я всегда пыталась воспитывать ее своим примером, но пример из меня вышел… неудачный.       Пэнси посмотрела оценивающе.       — Все дело в том, что это ошибка — становиться родителями… во сколько? В двадцать лет? — усмехнулась она. — Ты себя толком не знаешь, а уже пытаешься делать вид, что знаешь что-то о другом человеке.       — Это не от возраста зависит, — возразила Гермиона. — Вот мне почти сорок, но дай мне сейчас ребенка — я понятия не буду иметь, что с ним делать.       Пэнси засмеялась.       — Это сложнее, чем подписывать бумажки в Министерстве, да?       Гермиона отмахнулась. Конечно, сложнее. Какие вопросы.        — Я хотела стать матерью, но это было инфантильно. Это я потом поняла, — задумалась она. — Мне хотелось семьи, хотелось заполнить пустоту. Я даже замуж вышла — не знаю, со смеха? Потому что все женились после войны? Жуткая глупость. Но тогда это казалось правильным.       Пэнси просканировала ее взглядом, как свитки на столе. Хищная пантера, проснувшаяся в ней на мгновение, отступила окончательно.       — Нашим дочкам будет, о чем рассказать психологу, — хмыкнула она после паузы.       — И нам тоже, — отозвалась Гермиона. — Ты любила Блейза?       Пэнси помедлила.       — Тогда это казалось правильным, — ответила то ли с насмешкой, то ли с тоской. — Я думала, что люблю двоих мужчин одновременно. Позже поняла, что это значило только одно — по-настоящему я не любила никого…       — Кроме себя.       Они переглянулись, и в зеркальных взглядах не было ни малейшего осуждения.       — Все-таки знаешь, Грейнджер, каждая несчастливая семья… несчастлива по-своему.       — Нет, Паркинсон, — вздохнула она в ответ. — Я бы сказала, что каждая счастливая семья по-своему несчастлива.       Пэнси еще раз взмахнула палочкой — над ними включились лабораторные лампы, и Гермиона часто заморгала, привыкая к яркому свету. Пэнси склонилась над столом, в ее глазах расцветал восторг.       — Грейнджер, ты действительно гениальна, — заключила она, поднимая перед собой свиток, как победный трофей. — И почему ты не училась на Слизерине? Почему ты хотя бы не была полукровкой? Уверяю тебя, мы бы стали лучшими подругами.       — Сомневаюсь в этом, — Гермиона подъехала к столу на крутящемся стуле. — И если бы я училась на Слизерине, то никогда бы не ворвалась в Версаль, чтобы открыть шкатулку последней французской королевы.       Пэнси метнула на нее веселый взгляд.       — Что там со свитками? — спросила Гермиона, но ответа не требовалось.       Гораздо красноречивее были буквы, выступающие на бумаге первоначальными, синеватыми чернилами. Никаких поблекших, выцветших записей, точно их оставили молоком, как было раньше. Почерк Жанны д’Арк казался размашистым, неровным, практически мужским — Гермиону кольнуло осознанием, что она просидела в Отделе тайн неделю, а Пэнси удалось проявить весь текст меньше, чем за час.       — На самом деле, в этом нет моей заслуги. Ты все сделала за меня, — Паркинсон считала ее настроение. — Ты вернула свитку авторские краски, и да, это были краски. Тебе не удалось проявить записи полностью, потому что они написаны не чернилами, как ты предполагала, а волшебными красками. Как любые портреты. Наша Lumière La Pyramide всего лишь подсветила их, сделала ярче.       — И теперь мы сможем их прочитать.       — Ага. Теперь мы сможем их прочитать, — улыбнулась Паркинсон и склонилась над столом, стараясь не прикасаться к бумаге. — Невероятно, но это действительно мемуары Жанны д’Арк. Салазар, из шкатулки Марии-Антуанетты?! Это… полный бред в мире искусствоведения.        — Скорее, сказка на ночь. Для взрослых девочек, — хмыкнула Гермиона.       Они предусмотрительно прихватили из библиотеки Британского музея сборники французских диалектов — Пэнси в совершенстве знала родной язык, но даже ей было сложно разобрать записи. Казалось, что Жанна д’Арк не только колдовала своим кинжалом — еще и писала им мемуары, такими неаккуратными они были. Более того, она, девушка из крестьянской семьи, не отличалась грамотностью — на семи свитках, которые по размеру едва ли превосходили альбомные листы, было миллион ошибок.        Гермиона сверяла слова по книге и путалась в тексте — раз за разом получались какие-то нелепицы и каламбуры, которые выводили ее из себя. А Пэнси казалась сосредоточенной, даже чересчур спокойной — она привыкла к долгой, во всех смыслах пыльной работе искусствоведа и реставратора.        Они просидели так часы, и Гермиона боялась обнаружить, что за пределами глухих стен была глубокая ночь.        Она опять не выполнила ни одного обещания, не пришла домой вовремя, Рон даже не смог бы отправить Патронус — в этом крыле Британского музея блокировалась магия извне. Конечно, он давно привык к ее работе, ненормированному графику, вряд ли бы сильно удивился. Но Гермионе было стыдно.       — Вот здесь про кинжал, — заговорила Паркинсон, и Гермиона перестала дышать. — Послушай. Она пишет: тот свет давал мне небывалую жилу… чего? — темные брови Пэнси съехали к переносице. — Жилу… то есть золото? Деньги? А, черт возьми! Эта дура опять неправильно написала слово. Короче, тот свет давал мне небывалую силу.        Гермиона нервно усмехнулась.       — Первозданное предназначение оружия отступило на второй план. Кинжал был точно знамя, — тихо продолжила Паркинсон. — За мной следовали люди, ведомые его светом. Передо мной склонялись головы. Покорялись деревни и города. Отныне любой принимал мою волю.       Пэнси задумчиво отвела взгляд, и Гермиона придвинула к себе свитки, долго сверяла перевод со словарем. Все было так, как сказала Паркинсон.       — Она еще приводит описание ритуала. Чтобы кинжал действовал, нужна… кровь? — удивленно выдохнула Гермиона, прикрывая рот рукой. — О, Мерлин!..       Это была победа. Это уже была сенсанция.       — Я не понимаю, о каком свете идет речь, — покачала головой Паркинсон.       — Жан-Поль говорил, что подлинные лунные камни светятся в руках достойного человека. Так их магия приходит в действие, — объяснила Гермиона, и Пэнси кивнула, все еще перекатывая в голове прочитанные строки, прежде чем снова озвучить их вслух.       — Склонялись головы. Покорялись деревни и города. Любой принимал мою волю, — она провела по концам темного каре. — Салазар! Грейнджер! Это же…       Они встретились напряженными взглядами.       — Империо? — округлила глаза Гермиона.       — Похоже на то, — согласилась Пэнси. — Настоящая сила лунных камней — это внушение. Понимаешь?       — Так вот, чем объяснялись любые победы Жанны, — Гермиона помассировала виски, пытаясь справиться с неуместной сонливостью. — Как же это просто, Паркинсон. Жанна притворялась мужчиной в армии, вела за собой людей, освободила Орлеан. Ей было семнадцать! Конечно, она не могла бы сделать этого без магии.        — Значит, сила внушения, — кивнула она. — И тот, кто убил Блейза, об этом знал.        Сзади раздались тихие хлопки.       — Драко? — Пэнси развернулась на стуле. — И как давно ты тут стоишь?       — Достаточно, чтобы не пропустить ничего интересного.       Краем глаза Гермиона отметила вид странной для него небрежности — Малфой был одет не в деловой костюм, а в обычные брюки, темный свитер без горла, теплая мантия покоилась на сгибе локтя.       — Ну вот, теперь мы знаем, какой силой обладали зачарованные камни, на что хотел указать Блейз за минуты до смерти. Десять очков Слизерину, — нервно сказала Пэнси, дернувшись всем телом в белом халате. Она столкнулась глазами с Гермионой. — Ладно, так уж и быть. Гриффиндору — тоже десять.       — Но мы до сих пор не знаем, где искать камни, — ответил Драко. — Кто еще мог знать об этой магии? Кому она могла понадобиться? В мире полно неадекватных фанатиков.       Паркинсон размяла шею и устремила на Гермиону ошарашенный взгляд.        — Грейнджер, вы уничтожили все крестражи? Воландеморт не может возродиться? — было непонятно, шутит она или говорит всерьез.        Гермиона подавила в себе смех.       — Нет, успокойтесь. Это невозможно.       Они молчали какое-то время.       У Гермионы были подозрения — она бы взвесила их в голове, поговорила с Паркинсон и Малфоем по очереди, соотнесла бы ответы.        Но сейчас:       — Расскажите мне, какую роль в ваших подлогах играл Жан-Люк Мартинос.       Паркинсон посмотрела на нее непонимающе — Гермиона отметила про себя, что научилась определять, когда Пэнси врет.       — Почему ты думаешь, что в них замешан директор Лувра? — она сцепила руки в замок.       — Потому что у меня есть глаза.       — Мартинос был нашим партнером, мы делили выручку, — вздохнул Малфой, минуя не меньше тридцати минут жарких споров и филигранного вранья.       — Драко! — вспыхнула Пэнси. — Да какого черта? Зачем?!       — А ты серьезно думаешь, что она бы не догадалась? — поморщился Малфой, и Гермионе не понравилось, что о ней говорили в третьем лице. — Грейнджер можно доверять, она заодно с нами.       — Я еще здесь.       — И очень жаль, — прошипела Пэнси. — Да, мы сотрудничали. Лувр располагает большей клиентской базой, чем Британский музей. Поэтому было легко вернуть копию портрета Жанны. Мы отлично знаем, как заставить Мартиноса замолчать, если что-то пойдет не так.       Голос Паркинсон был довольным. Просто потрясающе. Клиентская база. С каких пор музеи стали магазинами?        — Мартинос мог убить Блейза.       Гермиона сказала это твердо, решительно, и между ними повисла тишина. А потом Пэнси рассмеялась, Малфой молча закатил глаза.       — Грейнджер, что ты несешь? — отмахнулась Паркинсон. — Естественно, нет. Зачем ему это? Камни его не интересовали, он не знал о сделке. Мартинос волновался о пальме музейного первенства. Французская героиня, историческая память и прочий бред.       — Не думаю, — возразила Гермиона, мысленно возвращаясь к диалогу с директором Лувра в галерее Астории.       Ее подозрения складывались воедино, но у нее не было внятных доказательств, чтобы их подтвердить.        — В любом случае, ничего не меняется, — сказал Драко. — Я не знаю, когда французы выйдут на связь. Стоит за ними Мартинос или нет, это может произойти в любой момент. Камни по-прежнему нужно найти первыми.       — Но по-прежнему нельзя продавать, — Гермиона развернулась, окинула его неодобрительным, насколько это было возможно, взглядом.        — Обсудим этот вопрос наедине?        Он кивнул ей и, Гермиона, будто под силой самого мощного внушения в своей жизни, встала. Она чувствовала, как Малфой отслеживает каждое движение — как она стягивает с пальцев синтетические перчатки, как нарочито медленно складывает белый халат на четыре части. Пэнси проводила их с усмешкой человека все понимающего, но не задающего вопросов.       Малфой открыл перед ней дверь, и Гермиона помахала рукой Паркинсон. Вышло по-дружески. Они зашагали по пустому, едва освещенному коридору. Малфой достал сигарету, прикурил с коротким щелчком.       — Спасибо тебе, Грейнджер, — сказал он, нажав кнопку лифта. — За эти свитки. За твой риск. За совершенную безбашенность.       Металлические двери скрипнули. Гермиона зашла в лифт, развернулась к Драко и снова ощутила, как вокруг сужается пространство.       — Не обольщайся. Я не делала это ради тебя.       — И все же, я благодарен.       Она всмотрелась в его лицо — за короткое время она запомнила все морщины, чуть выступающую щетину на подбородке, слабый отлив выцветших, коротких волос. Гермиона подавила желание поднести руку, взъерошить их. Лифт со скрежетом двинулся вверх.       — Я не понимаю, почему Кингсли шел вам навстречу. Он был вашим партнером, как Мартинос? Вы делили выручку? — спросила она, прислонившись к зеркалу.       Не шутка, но сила камней пригодилась бы сейчас всем — и действующему Министру, и Верховной чародейке Визенгамота, и самой Гермионе. Малфой посмотрел на нее задумчиво, а после — довольно.       — Грейнджер, я всегда выбираю сильных союзников, — насмешливо протянул он, — и наш нынешний Министр в это число не входит. Кингсли плох тем, что делает все наполовину.        Гермиона кивнула.       — Каталина собирается объявить ему вотум недоверия, — сказала она, чувствуя, что Малфой поймет.       Звонок известил о прибытии на верхний этаж — Британский музей был погружен в темноту. Часы посещения давно закончились — Гермиона невидяще уставилась в зияющий пустотой коридор, обрамленный высокими, исполинскими колоннами.       — Это ожидаемо, — твердо ответил Малфой, совсем без удивления. — Ты должна ее поддержать.       — Я не хочу этого.       Он выдохнул, и слабый запах жженых яблок не заставил даже поморщиться — сейчас этот дым хотелось вдыхать полной грудью.       — Каталина бы не пришла к тебе, если бы не была уверена, что большая часть Визенгамота на ее стороне, — рассудительно продолжил Малфой. — Это решенный вопрос.       — И как давно ты в курсе?       Он ответил после двух затяжек.       — Примерно с того момента, как ты стала замом. У меня есть приятели в Визенгамоте, как ты знаешь, Совет директоров крупных компаний имеет свое влияние в парламенте, — пожал плечами, без тени обыкновенного самодовольства. — Поэтому я пришел к тебе еще тогда, с документами. Хотел посмотреть на возможную преемницу. Встань на сторону Каталины, за ней будущее Министерства. И ты должна быть к нему причастной.       — Это бессмысленно, — Гермиона прикрыла глаза, прислонилась к колонне. Мрамор показался ей ледяным даже через плотную ткань мантии. — Каталина ведь хочет занять место Кингсли? И при том остаться главой Визенгамота? Как и до войны, никакого разделения власти?       Малфой кивнул, не сводя с нее глаз. Как по учебнику истории, Гермиона пояснила:       — Вотум недоверия, вынесенный в маггловском правительстве, привел к власти Маргарет Тэтчер. Так она стала первой в истории женщиной премьер-министром на относительно добрых одиннадцать лет.       — Ты про железную леди Британии?       — Да, — продолжила Гермиона. — Но потом вотум недоверия объявили ей. Потому что любое железо ржавеет со временем.       На его лице не дрогнул ни один мускул.        Он знал, что ей нужно. Она знала, что он может ей это дать. В любой другой ситуации Гермиона бы подумала, как воплотить свое желание через изящную политическую тактику. Но теперь…       — Помоги мне, Малфой, — сказала она, прикрыв глаза. — Я знаю, что ты можешь мне помочь.        Он докурил, и окурок растворился во всполохе заклинания.       — Убрать Каталину? — Малфой обжег ее своим высокомерием. — Никогда и ни о чем не проси, Грейнджер. Никогда и ни о чем. Особенно у тех, кто сильнее тебя.       И она старалась, чтобы вопрос не прозвучал жалко:       — Сами придут и сами все дадут?        Малфой слабо улыбнулся.       — Но я могу это сделать, ты права. Через Совет директоров, — он коснулся ее плеча, возвращая взгляд на себя. — А что ты предложишь взамен?       Гермиона хрипло рассмеялась. Ей стоило бы делить его слова на тысячу и умножать на ноль. Негромкий, нервный голос отразился от стен.       — Законы? — задумалась она. — Подпишу твои прошения, не знаю, что еще тебе нужно.       Он помедлил, и это звучало серьезно:       — Мне нужна ты.       — В каком качестве?        Гермиона остро усмехнулась — Малфой отвел взгляд, оставляя вопрос без ответа.       Было легко говорить все эти красивые, нежные и по-дурацки клишированные фразы, игнорируя простой факт — никакая интрижка, пусть даже самая яркая и чувственная, не стоит двадцати лет относительно счастливого и относительно крепкого брака.       Малфой закрылся. И Гермиона потянулась к нему первой — вцепилась в его плечи, погладила шею, коснулась губами его губ, давая ему возможность моментально перехватить инициативу. Она открыла рот как можно шире, с готовностью встречая, пуская его еще глубже.        И не понимала, действует ли это странная любовная привязанность или желание склонить Малфоя на выгодную политическую сторону.       — Мне нравится Каталина, — сказала Гермиона, когда выровняла дыхание. Простая фраза, за которой скрывался многолетний анализ политики, решений, инициатив госпожи Кейн. — И она будет хорошим Министром, намного лучше, чем Кингсли сейчас. Он бы дотянул до окончания срока, с нашей помощью, с вашей помощью. Но он действительно засиделся, а я против монархии и думаю, что в нашем деле не повредит… женская рука.       — Только не говори об этом никому, кроме меня. Визенгамот не поймет, — предостерег ее Малфой. — Все и так недовольны числом женщин, которое развелось в правительстве. Оставь свои феминистические взгляды, хотя бы на время ваших чтений.       Гермиона усмехнулась.       — Моя дочь называет себя феминисткой.       — И от кого она это взяла? — он почти подмигнул ей, с лица не сходила мягкая улыбка.       В Гермионе не поднималось ни неловкости, ни смущения — ни с кем, кто обычно был рядом, она не могла так открыто обсуждать политические вопросы. Гарри бы вряд ли понял, Рон бы элементарно не стал слушать.       — Понимаешь, ни один лидер не может удерживать парламент и правительство. Это всегда ошибка. Всегда диктатура.        — На самом деле, сейчас тебя не волнует судьба Министерства. Ты просто завидуешь Каталине. Злишься, что она провернула это за твоей спиной. Ты рассчитывала, что она поддержит тебя, но она, как неожиданно, выбрала себя, — эта безмятежная проницательность изрезала ей всю гордость. — Я прав?       Он был прав.       — Я рискую остаться той министерской дамочкой, которая годами сидит в одном кресле, — горько хмыкнула Гермиона. — Я не думала, что это произойдет так быстро. Конечно, догадывалась, но не была готова.        — Когда Каталина хочет начать? — спросил Малфой и осторожно заправил прядь волос ей за ухо. — Дай мне неделю, и Совет директоров будет у твоих ног. Конечно, это не решающая часть Визенгамота, но вполне влиятельный лагерь. О законах не беспокойся, можешь и дальше продвигать свои либеральные инициативы. Но только в пределах разумного.       Гермиона смотрела куда угодно, кроме него — на ребристые грани колонн, на расплывающиеся очертания парадной лестницы, на поникшие образы статуй.       — Это все потому, что ты хотел меня трахнуть на полу, в машине и в кабинете?       Их взгляды встретились — даже в темноте она видела блеск его глаз.       — Потому что магической Британии не будет ничего угрожать до тех пор, пока ее главная всезнайка останется на трибуне, — Малфой очертил край ткани у ее выреза.       И это вновь было сильнее Гермионы — она вдруг почувствовала, как приникает к нему, как края мантии будто сами собой заворачиваются по кругу, заключая Малфоя в невербальные, невинные объятия.        Он готов ей помочь, и она готова принять эту помощь. Их губы встретились в очередной раз отчаянно. Малфой коснулся ее волос, талии, до боли в груди и ребрах.        Они могли бы простоять так вечность, оставив статуи и образы на картинах единственными свидетелями этой по-библейски греховной сцены. Гермиона отстранилась, только чтобы сделать вдох, и Малфой потянул ее за нижнюю губу. Их лбы соприкоснулись.       — Помнишь про каждый день? — прошептал он, ловя ртом ее шумное дыхание. — Мы уже отстаем от графика.       — А я говорила, что ты преувеличиваешь свои способности, — сдавленно рассмеялась она. — Проводишь меня к барьеру для аппарации?       Взгляд Малфоя стал жестким — ощутимая тоска расплавилась в злобе. Уколом в вену стал вопрос:       — Спешишь к законному супругу?       — Советую тебе поспешить к законной жене.        Он взял ее за локоть, и они медленно двинулись по музейному коридору. Гермиона не хотела ничего требовать, не хотела ни о чем спрашивать, боялась даже думать об этом. А Малфой, кажется, не боялся.       — Сколько раз за это время ты трахалась с Уизли?       Гермиона чуть не споткнулась об эти слова. Ее туфли приросли к полу.        — Повтори.        — Ты услышала с первого раза, — жестко ответил Малфой, прищуриваясь. Гермиона видела в нем агрессию, к которой не была готова. Он шагнул к ней вплотную, едва не толкая назад — ткани ее мантии и его свитера срезонировали током. — Так сколько раз?       — Ноль.       Ее шепот был таким, что она и сама не слышала себя, но теперь улыбка Малфоя казалась такой торжествующей, что ей захотелось прокрутить этот момент назад. Захотелось соврать. Сказать — десять. Сказать — тебя это не касается. Но вместо этого она выдавила почти гордое:       — Доволен?       — Вполне, — даже не стесняясь.       — Я не стану спрашивать про Асторию, — вздохнула Гермиона. — Потому что это не мое дело. И, Малфой, меморандум. Второй пункт!       Гриффиндорский львенок в ней выпрямился во весь небольшой рост — ей нравилось ощущать свое лживое благородство.       — Знаешь, Грейнджер, а я ведь не хотел, чтобы это повлияло на мою жизнь, — признался он. — Ты не представляешь, как меня сейчас раздражает Астория. Я не могу даже смотреть на нее.        Миссис Малфой явно не заслуживала такого отношения к себе — Гермиона знала, ей не стоило уточнять. Она постаралась ускорить шаг, ощущала за спиной его запах. Что-то в нем изменилось.        Гермиона совсем не чувствовала древесных нот, слабыми отголосками до нее долетала терпкость лаванды. Все было новым. Все было другим. Ей предстоит разобраться с парфюмерной картой и понять, как с этим жить.       — Грейнджер, где твой порт-ключ? — спросил он, обернув руку вокруг талии.       — Всегда ношу с собой, — она опустила взгляд на маленькую сумку, перекинутую через плечо. Гермиона не могла оставить гребень дома, чтобы на него не наткнулся Рон.       — Отличница, — прицокнул Малфой и потянулся к замку в знакомом жесте, но она сразу же отстранилась.       — Нет, не сейчас.       Уже на улице Гермиона вдохнула свежий воздух — в волосах запутался ветер. Краем плеча она чувствовала свитер Малфоя, и ей впервые было спокойно с ним — она чувствовала, что он тоже устал от всех игр.        Гермиона посмотрела на высокие своды Британского музея, кариатиды наверху, казалось, сверкали в приглушенном свете фонарей. Если бы они умели говорить, как волшебные портреты, они бы сейчас ее осудили.        Но Гермионе было по-настоящему страшно это спугнуть — она отошла на шаг назад, не сводя глаз с Малфоя.       — Я хочу добавить в наш договор четвертый пункт, — сказала она, и Драко посмотрел заинтересованно. — Пообещай мне одну вещь. Пообещай, что не будешь грубым, когда все закончится. Не будешь хлопать дверью. Не будешь смеяться надо мной. Не будешь ни с кем это обсуждать.       — Грейнджер, за кого ты меня принимаешь?       Он выглядел практически оскорбленным — Гермиона бы улыбнулась этой уязвимости, которую так непривычно наблюдать за Драко Малфоем.       — Меня пугает проницательность Пэнси.       — Она всего лишь хорошо знает меня. Но в любом случае, она будет молчать.        Губы Гермионы дернулись. Хорошо знать Драко Малфоя. У нее не было этого роскошного максимума — обычно ей оставалось предугадывать его реакции, ценить редкие моменты, когда он казался настоящим. Например, как сейчас. Говоря политическим языком, в эту секунду она бы объявила ему вотум доверия — и ей хотелось услышать, что он будет честным, хотелось, чтобы это было впервые произнесено вслух.       — Просто пообещай.        Малфой сделал шаг вперед, буравя Гермиону тяжелым взглядом. Она бегло оглянулась по сторонам — лишь бы никто, проходящий мимо Британского музея в поздний час, не заметил их здесь.        Все, что она могла ненавидеть в изменах, стало ее реальностью. Врать. Скрываться. Смывать с себя чужой запах.       — И когда это закончится?       Гермиона задумалась.        — Когда мы найдем ваши камни, когда закроем дело. У нас не будет необходимости часто видеться, все снова станет, как раньше.       Малфой закатил глаза.       — Не глупи, Грейнджер. Посмотри вокруг. Уже мало что станет, как раньше, — слова растворились в порыве ветра. — И ты же не позволишь продать камни французам?       — А ты сам не понимаешь, насколько это опасно? — Гермиона повысила голос. — Это не вопрос музейной конкуренции, не вопрос гонки с Лувром, это даже не вопрос денег.       — Грейнджер, — сощурился он. — Это всегда только вопрос денег. Камни работают вместе с кинжалом, без него — это симпатичное драгоценное стекло. Ничего твоему миру не угрожает, пока кинжал в музее.       Гермиона подавила истерический смех.       — Конечно, нам же очень помешали все витрины, системы безопасности и охранные чары, — она посмотрела на своды колонн, за которыми спрятался фасад Британского музея. — Я не думаю, что после всего даже захочу обнародовать эти факты, представить экспонат миру. Я больше не хочу сенсаций. Я хочу выйти из этой истории, хочу вернуться к своей работе, но для начала — уничтожить и камни, и кинжал.       — Тогда принесешь на мою могилу розы? Красные? — усмехнулся Малфой, и ее передернуло.       Было ли у нее право оставить маниакальную идею найти камни? Какая разница, Кингсли скоро перестанет быть Министром. У Гермионы было право забыть об этом деле, но не было права не помогать Малфою.        — Как вы связывались с французами?        — Анонимно. Я же говорил тебе, — с нескрываемым раздражением.       — И Мартинос правда не сопровождал сделку с кинжалом?       — Правда.       Ее кольнуло зыбкостью, неизвестностью их положения.       — Расскажи мне, кто еще мог искать камни. Любые предположения. Что угодно. Мы что-нибудь придумаем, я поговорю с Гарри, — убедила Гермиона, и он махнул рукой так, будто перед его лицом жужжало насекомое. — Просто послушай. Вы столько лет сотрудничали с коллекционерами из разных стран. Кто способен на убийство? Кто может знать о силе внушения?       Малфой провел пальцами по подбородку.        — Хер его знает. Оживший Воландеморт?       — Воскресший Дамблдор, — фыркнула она.       Они нервно рассмеялись. Дыхание Малфоя выровнялось первым, и он сказал — твердо, безапелляционно, так, как и всегда:       — Грейнджер, я не хочу слышать про то, что ты распланировала все наперед. Хочешь уничтожить камни? Хочешь все закончить? Прекрати даже думать об этом.        Он быстро преодолел расстояние между ними, коснулся плеч, и Гермиона внутренне сжалась. Она поймала руки Малфоя, но не смогла скинуть их с себя.        — Мы пытаемся усидеть на двух стульях, которые разъезжаются в разные стороны, — криво улыбнулась Гермиона, сжимая его ладони. — Я не буду твоей любовницей вечно. Когда-нибудь мне надоест.       Она не была уверена, что скоро.        — В общем, ты все поняла. Самые рьяные, самые старые волшебники Визенгамота проголосуют за тебя, — Гермиона затаила дыхание. Малфой серьезно хотел ей помочь? Использовать свое влияние, чтобы привести к власти? — Визенгамот нельзя купить, но я попробую. И я ничего не делаю просто так. Мне нужны камни. И нужна ты.       — А, понятно, — горько хмыкнула Гермиона. — Хочешь, чтобы первой тебе надоела я? Очень выгодно.       Для Драко Малфоя на первом месте всегда был только Драко Малфой. Потом, возможно, его сын, потом — его бизнес, и только потом — его женщины.        Гермиона была одной из многих. Но что-то в нем дрогнуло на ее словах.       — Будет новый договор с двумя подписями? А копия для Астории? Или Рона? — Гермиона обняла себя за плечи, эти слова причиняли боль в первую очередь ей. — Ты вообще не в том положении, чтобы меня шантажировать.       И она видела, как в нем рушатся лабиринты гранитных стен:        — Я не хочу, чтобы ты уходила.       Крайне удобная позиция Малфоя — при цветущей, красивой жене, которая ждала его в Мэноре.       — Но мне нужно идти.       И, глядя в его глаза, она аппарировала — с таким громким, резким хлопком, что даже фасад Британского музея мог бы пойти трещинами.        Дома к Гермионе, будто все неприятные моменты решили сойтись в одной точке, пристал Рон — сказал, что соскучился, начал глубоко целовать ее, и она не знала, как выпутаться из этих объятий. Крайне удачным, просто магическим образом их отвлек влетевший в спальню Патронус. Это был серебристый олень.       Отодвинув от себя Рона, выпрямившись на кровати, Гермиона слушала голос лучшего друга и чувствовала, как живот скручивает болезненный, панический спазм.       Гарри сказал:       — Гермиона, кажется, ты была права. Мы нашли доказательства. Блейза Забини мог убить директор Лувра.