Глава 21. Симулякры

      Гермиона ворвалась в пустой Аврорат — дежурный сотрудник, спящий в кресле, оторвал голову от подлокотника и сказал, что мистер Гарри Поттер давно ушел домой.        Вне себя от злости, она аппарировала в Годрикову впадину — пролетела через газон участка, подвернула ногу на мощеной лестнице и начала со всей силы тарабанить в дверь.       — Гарри! Черт возьми! Открывай!        Спустя пару минут за стеной послышались шаги, щелчок выключателя, неразборчивое бормотание.       — Гермиона? Что случилось?       Гарри встретил ее в пижаме — сонно потер глаза, сфокусировал взгляд, непонимающе почесал затылок.        — Это ты мне скажи! — огрызнулась Гермиона, вталкивая его обратно в дом. — Ты отправил мне Патронус, сказал, что раскрыл убийство Забини, и лег спать? Серьезно, спать?!       — Гермиона, два часа ночи, — зевнул Гарри. — Умоляю, потише. Если мы разбудим Джинни, она выселит меня из дома. Придется жить у вас.       — Гарри!       — Ладно, — хрипло рассмеялся он и, кажется, проснулся окончательно. — Я мог догадаться, что ты не захочешь откладывать вопрос до утра. Чай?       — Кофе, — ответила Гермиона, снимая пальто, — самый крепкий в этом доме.       Они сели за стол кухни и все же разбудили Джинни — та выглянула из спальни, закатила глаза, проворчала «Совсем с ума сошли со своим Министерством» и плотно закрыла дверь. Гермиона обхватила чашку обеими руками, выжидающе посмотрела на Гарри. Он призвал к ним папку из домашнего кабинета — развернул бумаги с таблицами и цифрами.       — В тот день, когда убили Блейза, каминная сеть Франции зафиксировала аппарацию в Британский музей из Лувра, — он придвинул к ней смятый лист. — Вот, посмотри. Время абсолютно идентичное, незнакомец из Лувра был там ровно в тот момент, когда Забини перерезали горло.       — И ты не проверял камины раньше? — удивилась Гермиона.         — Проверял, конечно. И наша каминная сеть чиста, — пожал плечами Гарри, — убийца почистил магический след аппарации в Британии, наверняка думая, что никто в здравом уме не полезет проверять Лувр.       Гермиона покачала головой.       — Этого мало, чтобы обвинить Мартиноса в убийстве.       — Согласен, — кивнул Гарри, разворачивая на столе банковские счета, — но много лет Забини и Мартинос сотрудничали. Не знаю, что они могли не поделить, но всех финансовых преступлений достаточно, чтобы устроить допрос.       Гермиона бегло просмотрела бумаги — сотни, тысячи экспонатов из Британского музея и Лувра, скульптуры, драгоценности, чуть реже — картины, которые незаконно списывали с фондов и экспортировали в другие страны. На пару минут, пока Гарри заваривал чай, она погрузилась в свои мысли. Было понятно, что доказательств ничтожно мало.        И все же:       — Мы вызываем Мартиноса из Франции.        Гарри обернулся, поставил на стол кружку.       — Не наша юрисдикция, — возразил он, — мы не можем предъявить официальных обвинений, ни одного намека на них, и Мартинос не дурак. Он поймет, что окажется в наручниках сразу же, как только аппарирует в Британию, поэтому никогда не покинет Францию добровольно.       Гермиона напряженно кивнула. Идея пришла сразу.       — Что ты там говорил о светских беседах? — хмыкнула она, делая глоток крепкого, горького кофе. Напиток неприятно обжег горло, она поморщилась, чтобы улыбнуться уже через секунду. — Мы возьмем все на себя.        — Мы?       — Я и Паркинсон, — ответила Гермиона, мысленно добавив в список Малфоя.       Гарри нахмурился.       — Паркинсон? В каком смысле?       — В самом прямом, — усмехнулась она, — собери больше доказательств. Сводка по всем кражам, цифры, сотрудничество с Забини, и никаких предположений, только факты.       Гарри сдавленно кивнул, не понимая ее до конца, и Гермиона отправилась домой. Сон никак не приходил — она ворочалась не меньше часа, пытаясь найти удобное положение и не разбудить сопящего рядом Рона, а потом не выдержала и выпила снотворное зелье. Это было плохое решение — на следующий день Гермиона все проспала.       Она подорвалась с кровати, с трудом сдержалась, чтобы не наорать на мужа. Рон почему-то решил, что ей нужно отдохнуть, и выключил все будильники.       В гардеробной гладилась зачарованная одежда, волосы сами собой закручивались в локоны. Гермиона стояла перед зеркалом и торопливо подводила тушью ресницы. Рука дрогнула — на верхнем веке отпечатались черные точки.       Рон подошел к ней, приобнял за талию, нежно скользнул кончиком носа по виску.       — Иногда я думаю, что нас в семье не трое, а четверо, — выдохнул он и прикоснулся к ее щеке губами.        В горле моментально пересохло.       — Четверо?       — Я, ты, Розали… и твоя работа, — грустно улыбнулся Рон, и Гермиона отвела взгляд, приподняла волосы у корней, делая прическу более объемной. — Серьезно, если бы Кингсли был хотя бы на пятнадцать лет младше, я бы уже начал ревновать.       Она попыталась рассмеяться.       — Не стоит того.        Гермиона подошла к стойке с выглаженной одеждой — медленно, чтобы не повредить укладку, стянула пижаму через голову. Рон, тоже последовавший в коридор, посмотрел на нее с тоской.       — Давай поговорим, — сказал он, облокотившись на дверной косяк.       — Говори.       Она надела офисное платье — чуть выше колена, выгодно подчеркивающее фигуру, с невинно-чопорным вырезом на груди. Самый стандартный министерский наряд. Пальцы запутались на молнии — у нее, как у пятилетнего ребенка, не получалось дернуть вверх замок, и тот остановился на середине спины.       Рон подошел ближе и застегнул платье. Она чувствовала теплые пальцы на коже, мерное дыхание над ухом, но смотрела на высокие полки, выбирая высоту каблука для сложного, дикого дня.       — Гермиона, ты довольна нашим сексом?       Она нахмурилась, и Рон развернул ее к себе, чтобы заглянуть прямо в глаза:       — Ты отказала мне трижды за последнее время, — вопреки любым ожиданиям, он не выглядел обиженным, он выглядел спокойным. Как любящий муж, который действительно хотел понять, что происходит с его женой. — Скажи, тебя все устраивает в постели? Или мы могли бы попробовать что-то новое?        Гермиона сделала шаг назад, не вслушиваясь в слишком понимающий, слишком внимательный голос.       — Все в порядке. Я просто… устала.       — Именно так ты всегда говоришь.       Она выскользнула из гардеробной и закатила глаза. Что ей ответить? Что Рон вообще от нее хотел? Она опаздывает на работу, у нее, возможно, самый сложный период в жизни, а ее муж хочет просто повалить ее на диван ради двадцати минут сомнительного удовольствия?       Гермиона не жаловалась на неурядицы в интимной жизни. Это, в конце-концов, было полезно для здоровья, для цвета кожи, гормонального фона. И сейчас не хотелось думать о том, что заряд эндорфинов в ней поддерживает совсем другой человек — справедливости ради, в такие моменты она не понимала, чувствует себя счастливой или несчастной. Все было честно.       — Послезавтра матч «Пушек» и «Гарпий». Мы переносили его по техническим причинам, помнишь, говорил тебе? — спросил он, и Гермиона потерла переносицу пальцами. Конечно, ни о чем таком она не помнила. — Приглашение уже направил в приемную. Ты придешь?        — Да. Нет. Не знаю.       Она потянулась к косметичке — терракотовая помада, идеально подобранная к ее цветотипу, скомкалась на пересушенных губах.        — Гермиона. Мы же договаривались…       Она оборвала его.       — Рон, я не понимаю, чего ты хочешь от меня. Я спешу в Министерство. У меня много дел.       — Ты всегда спешишь только в Министерство, — съязвил он, начиная постепенно выходить из себя. Рон пытался сохранять самообладание, но у нее не было ни времени, ни желания на мнимо-доверительные разговоры. — Тебе не кажется, что у нас проблемы?       Кажется. И уже давно.       — Послушай. Проблемы сейчас только у меня, — отрезала Гермиона, совсем без теплоты, без женской мягкости, которая могла бы успокоить Рона. Которая всегда его успокаивала. — Мало того, что еще месяц назад меня обвиняли в убийстве Забини, так еще и Визенгамот… в общем, сейчас мы вступаем в очень сложный парламентский год. Самый сложный за мою карьеру. Мне нужно время. Просто немного времени, и все снова будет как раньше.       Гермиона закончила с макияжем — помаду удалось растушевать, выглядело это вполне прилично. Она развернулась к мужу и выдавила улыбку — плотно сжатые губы изогнулись в кривой дуге.       — Как раньше? — сощурился Рон. — Когда ты приходила домой хотя бы не в два часа ночи? Где ты вообще пропадаешь все это время?       — На работе, Рон.       — Гермиона, я тоже работаю, — продолжил он нервно, — но у меня хватает времени на все, в отличие от тебя. Как же тайм-менеджмент? Больше не помогает?       Гермиона, отмахнувшись от него, вышла из спальни. Нырнула в туфли, застегнула ремешок у щиколотки, выпрямилась во весь рост. Ей помогал тайм-менеджмент ровно настолько, насколько она сама того хотела. Гермиона подавила желание накричать на Рона — по крупицам собрала остатки мудрости внутри себя.       — Я прошу тебя, не начинай это снова. Мы говорили о моей работе тысячу раз. Мне казалось, что ты понимаешь меня.       Спокойный голос снизил общее напряжение — взгляд Рона потеплел, но он казался слишком уставшим для рядового утра в середине недели.       — Я не понимаю, Гермиона. Я смиряюсь.        — Этого достаточно, — прозвучало жестче, чем следовало бы.       Настроение Гермионы уже полетело вниз с американских горок — она совсем не могла понять, что чувствует. Внутри нее билась мысль, что во всем, происходящем сейчас, в первую очередь виновата она. Это она не приходила домой вовремя, это она не уделяла никакого внимания Рону и его интересам, в конце-концов, это она зажималась по всем углам с их давним, общим врагом.        С другой стороны, о каких интересах шла речь? Тратить драгоценное время на матчи, учить имена игроков, вникать в спортивные новости? Так делают, чтобы сблизиться с детьми, а не с мужьями. Но даже если бы Розали стала фанаткой квиддича — слава Мерлину, пронесло — Гермиона не была уверена, что могла бы составить ей компанию.       — Гермиона, расскажи мне, что у тебя происходит, — вздохнул Рон, наблюдая, как она натягивает пальто. — Что там с твоим  парламентским годом? Чем я могу помочь?       Она усмехнулась — едко и неприятно. Ровно так, как это всегда делал Малфой.       — Рон, ты забыл? Никакой работы дома.       Гермиона хлопнула дверью и аппарировала. Но даже в кабинете, в любимом пристанище первого заместителя Министра магии, куда обычно не проникали штормы и бури, к ней не вернулось спокойствие. От семьи и от Британского музея мысли вновь метнулись к политике — это сейчас было намного важнее.          Гермиона сняла с вешалки парадную мантию — накинула ее на плечи, рассмотрела каждую золотую ниточку нашивки с пером феникса. Сможет ли она отказаться от всего этого? Что придется сделать, чтобы задержаться хотя бы в этом кабинете?       Вотум недоверия всколыхнет весь круг, приближенный к Кингсли. Всех премьеров правительства волшебной Англии — они могут попрощаться со своими должностями даже раньше, чем аккуратный, низкий каблук Каталины Кейн ступит на трибуну. Проверки, экспертизы, расследования деятельности — в какой-то момент, если Гермиона не поддержит Верховную чародейку Визенгамота, ей не избежать подозрений и вопросов.        Она распахнула шкафы магией — в дальних углах были те самые бумаги, которые могли бы очернить ее лицо в глазах общества.       Откаты, мутные партнерские связи, уступки, махинации, финансовые сделки — какой бы благородной ни старалась казаться Гермиона, она была частью Министерства. А этот «стеклянный зверинец» всегда ослеплял блеском фасадов и учил переступать через себя.       Гермиона вытрясла на пол бумаги, склонилась над ними, бегло просматривая. Это она позволила Отделу регулирования магических популяций обналичить кругленькую сумму из бюджета год назад. Подписала прошение, которое давало возможность Малфою и его компании проводить незаконные ювелирные поставки. Подорвала автономность волшебной таможни и существенно ограничила ее права.       Документы мигом полетели в камин — один за одним. В состоянии, чересчур истеричном для обычного дня, ее застали вошедшие в кабинет Кингсли и Беннет.       — Та-ак, — протянул последний, закрывая дверь. — Корабль тонет. Крысы бегут с корабля.        Гермиона, не глядя на них, продолжила отправлять бумаги в огонь. В этом треске пламени, в естественном, опаляющем лицо жаре, она чувствовала, что еще может все исправить. Нужно замести следы прежде, чем протоптанными дорожками заинтересуются все неравнодушные.       — Мы не сбегаем, дорогой. Мы пытаемся не пойти ко дну, — усмехнулась Гермиона, кидая в камин пачку очередной макулатуры. — И я советую вам сделать то же самое.       Она красноречиво махнула рукой на документы, догорающие в пламени. Кингсли и Беннет, переглянувшись, сели за вытянутый стол. Не было сомнений, что оба знали о развернувшейся против правительства кампании — но никто из них не выглядел удрученным или испуганным.        Старые политики пришли на переговоры.       — Вижу, что госпожа Кейн не устояла и перед тобой, — протянул Кингсли, вытягивая шею. — Могу понять. Все имеют свойство вырастать и становиться полезными. Особенно, если дело касается… прекрасных дам.       — Хочешь обсудить женскую солидарность? — хмыкнула Гермиона через плечо.       Краем глаза она заметила, как к сигарете потянулся Беннет — его старческое лицо, с которого и не сходили глубокие морщины, казалось еще более изможденным в ярком дневном свете.       — Здесь не курят.       Беннет выглядел разочарованным, но повинился.        — Не понимаю, как с нашей работой ты до сих пор не закурила, — хмыкнул Кингсли, когда перевел безразличный взгляд от своего советника к Гермионе. В его глазах сверкнули искорки азарта. — У тебя не может не быть ни одного грязного секретика, ни одной вредной привычки. Может, алкоголь? Фаст-фуд? Или ты играешь в казино?       Гермиона отодвинула стул напротив.       — Второе чтение бюджета, — она кинула беглый взгляд на календарь, — через две недели. Что вы делаете сейчас? Кто уже на вашей стороне?       — Мне не нравится, что ты говоришь «ваша» сторона, — покачал головой Кингсли. — Это всегда наша сторона, госпожа заместитель пока еще Министра.       — Это не отменяет главного, — отмахнулась она, уголки губ поднялись в очаровательной улыбке. — Вы осознаете, что Каталина уже склонила на свою сторону какую-то часть Визенгамота? Нам остается надеяться, что среди них не будет решающего большинства.       — И что делать? — подал голос Беннет, и Гермиона задохнулась от возмущения.        — Это вы спрашиваете у меня? — процедила сквозь зубы. — Все, как обычно. Вызовите к себе всех, кто что-то в Визенгамоте решает, по одному. Изложите предложения. Узнайте, чего они хотят. И не обещайте того, что не сможете выполнить, как это всегда бывает, потому что сейчас вам этого не простят.       — Ученик превзошел учителя, — съязвил Беннет, и Гермиона с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза.       «Игра престолов» в реально волшебном мире была совсем не такой зрелищной, как на экране маггловского телевизора — никаких открытых противостояний, захватов и революций, даже никаких драконов. Власть сменяется тихо — истинный переворот зреет, как ягода на солнце, медленно и неотвратимо.       — Значит, ты все-таки на нашей стороне? — спросил Министр, прожигая ее взглядом.       — Да, — соврала Гермиона.        Она уже не была так уверена. Поддержать Каталину — значит шагнуть в действительно новый мир. Не было шансов, что госпожа Кейн не засидится в кресле и не испортится властью, как все остальные.       Но кто мешал Гермионе организовать такой же переворот спустя какое-то время? Вот только станет ли Каталина доверять ей, чтобы подпустить к ведущим структурам Министерства? В голове не было однозначных ответов ни на что.       — Это хорошо, — цокнул Кингсли. — Потому что на твоей стороне сейчас Совет директоров. Владельцы крупных компаний, которые входят в Визенгамот, готовы поддержать твое решение. Промышленность и ювелирка.       — Что? — выдохнула Гермиона, глупо моргая.       — То же самое я хотел спросить у тебя, — кивнул Кингсли, косясь на Беннета. — Дорогая, мы занимаем свои должности с тех пор, как ты только училась держать в руках палочку. Каждый второй, с кем я встречался, не прямо, но вполне четко давал понять, что поддержит решение миссис Грейнджер-Уизли.        Гермиона отвела взгляд и обернулась на звук открывающейся без стука двери — на пороге кабинета уже стоял Малфой. Он смерил всех собравшихся заинтересованным взглядом, заметил треск пламени в камине.        — Министр, — почтительно кивнул Драко. — Мистер Беннет.       Последний устремил на Гермиону хитрые глаза. Старый вояка, начинавший политическую карьеру в Аврорате, обладал поразительной способностью — ни к месту называть вещи своими именами.       — О! — весело воскликнул он. — А не это ли причина общей политической лояльности?       Живот Гермионы скрутило, но она не позволила и тени эмоций проскочить на лице.       — Хорошая шутка, — кивнул Малфой и без приглашения прошел к середине кабинета.       Она метнула на него яростный взгляд и ощутила, как ноздри начинают раздуваться сами собой. Да как он вообще смеет.       — У вас все, господа? — Гермиона закашлялась и прочистила горло. — Мне нужно работать.       — Конечно, — протянул Кингсли, поднимаясь. — Ты, вероятно, еще не все сожгла.       Министр, только из приличия кивнув Малфою, вышел. Беннет послушно засеменил следом.       Гермиона старалась не смотреть на Драко, но он явно не испытывал неловкости, небрежно бросил пальто на гостевую софу.       — Кингсли, я не шучу. Насчет бумаг. Ты все уничтожил? — спросила она уже в приемной, убедившись, что дверь плотно закрыта. — Ты же понимаешь, что может начаться после вынесения вотума? После голосования? Из твоего кабинета вытряхнут все, до последнего чека.       — Брось, Гермиона. Я очень осторожен, — отмахнулся Министр. — Никто и ничего не найдет. Никто, я повторяю. Даже госпожа Кейн. Можешь не волноваться.       — Уверен?       — Да.       Они долго смотрели друг на друга. Гермиона думала, что шахматы, в которые так любил играть Кингсли, были в стократ проще — на министерской доске не было ни однозначно черных, ни однозначно белых фигур.       — Гермиона, и еще. Насчет моего задания, — Министр коротким взмахом палочки наложил заглушающее, когда Беннет скрылся за поворотом, оставляя их наедине. — Я сейчас про Британский музей, Малфоя и лунные камни.       Она сразу напряглась.        — Оставь эту идею, — заверил Кингсли. — Сейчас не то время, чтобы разъезжать по Франции в поисках средневековых сокровищ. Так что откладываем вопрос до лучших времен. Я закрываю твой номинальный отпуск, возвращайся в Министерство. Ты очень нужна мне здесь.       Сердце Гермионы дрогнуло — она, первая скрипка министерского оркестра, всегда играла по нотам. Кингсли не был дирижером — Кингсли был ее другом. Но теперь Гермиона проводила его грустным взглядом — он выглядел как человек, который начинал партию, проигранную заранее. Расстроенный рояль, который уже проще выкинуть, чем починить.       Глубоко вдохнув, Гермиона открыла дверь в кабинет. Ей одновременно хотелось и не хотелось видеть Малфоя — она знала, что последует за этим визитом.        — Вот так выглядят скелеты в шкафу заместителя Министра? — с насмешкой спросил Драко, указывая на пепел от бумаг.       На деле же, ее главный скелет в шкафу был поразительно живым — как и всегда, в деловом костюме, рубашке, застегнутой на все пуговицы. Луч солнца проник сквозь прозрачные занавески, подсветил проседь на его волосах.       — Малфой, а тебе не нужно в офис? — съязвила Гермиона. — Может, займешься уже делом?       — Мой бизнес давно знает, как работать без меня, — хмыкнул Драко, не глядя на нее.       Он взял в руки два документа, отметил про себя цифры, которые очевидно не сходились. Его брови поползли вверх.       — Недурно, Грейнджер. Очень недурно.       Гермиона подошла к нему, выхватила бумаги и молча отправила их в огонь. Она сложила руки на груди — ей не хотелось шуток. Ей хотелось снять напряжение, выплеснуть все переживания.       — Знаешь, как мне всегда говорил Кингсли? — задумалась Гермиона. — Он говорил, что в политике у всех одна задача — нравиться. Ты должен нравиться, чтобы тебе верили.       — Так, — поднял брови Малфой, наблюдающий за попытками откровений даже не Гермионы Грейнджер — обычной чиновницы, дошедшей до верхнего уровня Министерства магии.       — Очевидно, что нравиться — это равно быть удобным. А дальше нужно выбрать, кому быть удобным, — продолжила она, смотря на потрескивающий огонь в камине. — Мне всегда казалось, что я иду на эти компромиссы ради… чего-то большего.       Малфой медленно кивнул.       — Я думала, что можно поступиться принципами, что в конечном счете это приведет к результату. А результат всегда один — чем чаще ты поступаешься принципами, тем быстрее от них ничего не остается.       Он закурил и ответил после глубокой затяжки.       — Любая система, в которую ты попадаешь, тебя рано или поздно ломает. В случае политики — иногда превращает в монстра, — пожал плечами Малфой. — В этом нет ничего необычного, ничего предосудительного. Так работает жизнь. Но тебя, Грейнджер, не поломали даже здесь. Тебя просто поменяли.       Она прикрыла глаза, поморщилась от жара камина.       — Идеализм — это обаятельно, когда тебе лет двадцать, — продолжил Малфой. — Когда тебе сорок, идеализм — это одинаково смешно и печально.       Драко развернул ее на себя, голова закружилась от запаха жженых яблок.       — Я только что запретила курить здесь Беннету.       — Но мне можно? — спросил, выдыхая тонкий дым в ее губы.       — Можно.       Драко плавно скользнул дыханием по ее щеке. Гермиона подалась ближе, пытаясь различить его парфюм — и не угадывала никаких нот.        — Ты допускаешь типичную политическую ошибку, — горячий шепот закрутил узел внизу живота. — Ты пытаешься быть справедливой к людям, которых стоит считать врагами.       — Кингсли никогда не был моим врагом, — прошептала Гермиона, цепляясь за его плечи. Она ясно чувствовала, что мир вокруг нее начинает шатать. — Он всегда был моим учителем. Когда я была моложе, мне казалось, что он идеальный пример для подражания.       — Это доказывает, что в мире нет ничего идеального, — усмехнулся Малфой, когда провел ладонью по ее талии, сжал бедра обеими руками. — Мне нравится, когда ты надеваешь платья.        — Мне нравится, что у тебя есть седина.       Они поцеловались — неглубоко и быстро, без особого наслаждения. Его пальцы уже были под юбкой, оттянули край белья. Гермиона подалась навстречу, слабыми отголосками до нее долетали тихие, преступные слова.        — Забей на этих стариков, Грейнджер. Я сделал все, как ты просила.       Гермиона застонала, когда Малфой коснулся губами ее шеи, провел языком по коже, моментально покрывшейся мурашками.       — Почему так быстро? — засомневалась она. — Ты говорил, что тебе нужна неделя.        — Я веду эту кампанию уже какое-то время, — прошептал он ей на ухо, — можешь считать, что мы партнеры.       Гермиона поймала его лицо ладонями, всмотрелась в глаза.       — Мы не партнеры, Малфой. Мы попутчики.       — Пусть так. Но теперь я хочу свою часть договора, — шепнул и прикусил мочку уха. — Хочу тебя.       Он толкнул ее на стол, развел рукой колени. В Гермионе вспыхнул протест. Она подумала о Беннете и его намеках, о Кингсли, все-таки жалком в своем бессилии. Что Малфой наговорил Совету директоров? Что вообще осталось от ее идеальной репутации?       Она с силой дернула его за плечи, заставляя отклониться от себя, постаралась выровнять дыхание.       — Чертов кретин, — прошипела Гермиона со злостью, и на его лице мелькнуло непонимание. — Они же смотрели на меня, как на продажную женщину! Даже Кингсли! Особенно Кингсли!       Малфой хрипло рассмеялся, расстегнул пару верхних пуговиц рубашки, не сводя с нее потемневшего взгляда. И даже не пытался ничего отрицать.       — Было бы проще, если бы ты была продажной женщиной изначально.       Округлившиеся глаза Гермионы встретились с блеском желания серебристой радужки, но она свела ноги, опустила вниз юбку платья. Малфой выглядел недовольным.       — Грейнджер.       — Не трогай меня сейчас.       Вся совесть этого мира навалилась на ее плечи. Очень некстати.       — Ладно, — поморщился он. — Что насчет обеда? Ужина?       — Мой муж прекрасно готовит овощи на пару. Сегодня я ужинаю дома.       — Ты ненавидишь овощи на пару, — отмахнулся Малфой, и Гермиона посмотрела на него с вопросом. Когда он вообще успел узнать ее предпочтения? — Грейнджер, человек, который ест картошку во фритюре каждый день, не может любить овощи на пару.       — Они полезны для организма. Так говорят колдомедики.       Колдомедики говорят — если она будет есть эти овощи, то забудет, что предавала Рона. Если она будет есть эти овощи, все снова станет нормально.       — О, хватит. У тебя нет проблем с фигурой, — остро усмехнулся Малфой, как раньше, без намека на комплимент. — Меня все устраивает.       Гермиона встала к окну. Обернулась через плечо — солнечные лучи подсветили тонкие пылинки вокруг него. В глазах застыла жадность, даже агрессия — весь Малфой был точно лезвие клинка, не сверкающее, но мутное от закалки.       — Ты же умная, Грейнджер. Ты же все знаешь, все понимаешь, — она вздрогнула от раздраженного голоса. — Твоего Уизли здесь нет. Успокойся.       — Он всегда здесь, — прищурилась Гермиона. — Как и Астория.       — Моя жена хотя бы не задает вопросов и не ебет мне мозги, чтобы я не ебал их никому другому. И тебе в том числе, — пожал плечами Малфой, так просто, что заставил ее внутренне сжаться.        — Второй пункт, — прохрипела она, цепляясь за остатки благоразумия, — не обсуждать наши семьи. Мы договаривались.       Малфой не слушал ее.       — Зачем тебе этот рыжий недоносок? Заведи кота. Я помню, у тебя в Хогвартсе был такой же мохнатый урод. Ты замужем просто из привычки.        — Выйди из моего кабинета.       — Грейнджер, я могу сделать так, что к вечеру у тебя не останется этого кабинета.       Гермиона рассмеялась. Наконец Малфой показал свое истинное лицо. Без романтики, без этой тихой, расплавленной в горячих руках нежности, которая так ее подкупала.       — Сделай, — кивнула головой. — Сделай хоть что-то.        Ей хотелось сказать — оттолкни меня. Пожалуйста, оттолкни. Оскорби. Разочаруй еще больше. Сделай так, чтобы я не пожалела ни на секунду, когда бы наконец выгнала тебя из своей жизни. Малфой осекся.       — Я зайду за тобой вечером, — сказал он, возвращая себе прежнюю невозмутимость. — Не хочешь ужинать — пожалуйста. Пойдем в Британский музей. У Пэнси есть новости.       У нее тоже были новости. Но:       — Мне все равно. Я выхожу из этого проекта, мне не нужны лунные камни, — отрезала она. — У Министерства есть дела поважнее, чем разбираться с вашими кражами.        Малфой оборвал ее вскинутой рукой.       — Как же меня заебало твое благородство. Твоя решительность, за которой ничего не стоит. Я знаю, что ты не сможешь выйти из этого дела, — он недобро сощурился. — Из этого дела, из этих отношений, ты не умеешь оставлять вопросы без ответа. Ты как обычно врешь. Себе в первую очередь.       Сердце подскочило к горлу — сейчас ей не была нужна его честность.       — Я повторяю, Малфой. Покинь мой кабинет.       И он аппарировал, не сказав ни слова.        Гермиона разбирала документы до вечера — она думала, что всегда знала цену себе, но оказалось, что она просто знала цену власти. Нужно было уничтожить любой компромат на свой счет, но она не была уверена, что копии не хранятся у того же Беннета или Кингсли.        К ней зашла Элизабет — как обычно, звонкая, веселая, даже не подозревающая о той взбучке, которая готовится за закрытыми министерскими дверьми. Гермиона по очереди наорала на каждого, кто появлялся на пороге кабинета — ее помощнице досталось даже больше остальных.        Но Малфой был прав. Она не умела оставлять вопросы без ответа. И, перехватив сэндвич в министерском кафетерии вместо ужина, аппарировала в Британский музей. К ее удивлению, Пэнси возникла в дверях, торопливо стуча каблуками, и не заметила застывшую у колонн Гермиону. В ее руке был квадратный предмет, картина, обернутая крафтовой бумагой, со всех сторон подклеенная скотчем.       — Паркинсон.       Пэнси обернулась так резко, что берет едва не слетел с ее головы. Отстраненность сразу же испарилась — сначала она улыбнулась удивленно, а после — довольно.       — Заместитель Министра! — охнула она, манерно изображая поклон.        Гермиона тоже не сдержала улыбки — Паркинсон завела традицию обращаться к ней ее официальной должностью, и сейчас это ощущалось приятно. Так, будто в жизни было что-то вечное, устоявшееся, что она еще могла контролировать. Пэнси смерила оценивающим взглядом ее платье, пальто, туфли.       — Скажи, Грейнджер, а почему ты всегда в черном? — усмехнулась она, прижимая картину к груди. — Это что, ежедневные похороны Коко Шанель?       Гермиона хмыкнула в ответ:       — Это траур по моей жизни.       И, между тем, не сводила глаз с закрытого холста. Это так Пэнси подменяла экспонаты все эти годы? Даже не стесняясь, проносила их через главный вход?       — Если ты пришла еще раз насладиться выставкой, то поторопись, наши кассы закрываются через сорок минут, — Пэнси улыбнулась, как и всегда, очаровательно. — Если тебя интересуют другие вопросы, то я приглашаю.        — Куда?       — Ко мне в гости, — Пэнси завела картину за спину. — Мы… мы не можем оставить этот экспонат в музее. Ты ведь никогда не была в Забини-холле?       Дом Пэнси и покойного Блейза показался ей эталоном утонченного, изысканного вкуса. Он не был огромным, холодным особняком, каким Гермиона помнила Малфой-Мэнор по самому худшему моменту в жизни.        Забини-холл, по-итальянски теплый и по-французски элегантный, ослеплял с первого взгляда — интерьер гостиной, как манифест тихой роскоши, состоял из глубоких кожаных кресел, дивана со стеганой спинкой и асимметричных шкафов. Взгляд цеплялся за детали — за бронзовые часы под стеклянным колпаком, гравюры в золоченых рамах, низкий столик для сигар, который не использовали по предназначению — вместо табака Гермиона заметила коллекцию благовоний.        Пэнси осторожно опустила картину, все еще закрытую крафтом, на стол, и магией подожгла тонкие палочки дерева — просторная гостиная наполнилась запахом сандала.       Посмотрев в сторону, слыша звон бокалов позади себя, Гермиона округлила глаза — на нее смотрела обнаженная Венера. Картина во всю стену казалась даже прекраснее, чем во Флоренции.       — Паркинсон, это же…       — Копия, — продолжила Пэнси, посмеиваясь. Гермиона обернулась недоверчиво. — О, Грейнджер, я тебя умоляю, перестань. Как по-твоему мы бы ограбили галерею Уффици?       — Не думаю, что это большая проблема.       В ее ладонь опустился высокий бокал красного вина, наполненный на треть, и они с Пэнси сделали по небольшому глотку.       — Я против подлогов живописи, — серьезно сказала Паркинсон, встав напротив, тоже устремляя глаза на картину. — Но думаю, что некоторые копии интересны не меньше, чем оригиналы. В каждой подделке есть нечто подлинное. Случайный мазок кистью, другой оттенок краски, который обнажает личность автора. Разумеется, к Боттичелли это не имеет никакого отношения, но кажется довольно любопытным.       — Все по Бодрийяру?       — Вроде того, — на миг Пэнси удивилась, что Грейнджер знает культурологическую теорию симулякров, но быстро вспомнила, с кем имеет дело. — С течением времени любой образ теряет истинное лицо, преломляется через призму восприятия, истории и реальности. Искусство — это миф, так я считаю. Венера, Мона Лиза, даже наша дорогая Жанна д’Арк — в бесконечном метамодерне уже не имеет значения, какими они были на самом деле. И были ли вообще.       — Но при этом ты хочешь оживить портреты, чтобы узнать пару интересных историй, — Гермиона различала алогичность ее мнения, но слушала его с удовольствием.        Пэнси посмотрела задумчиво, в ее взгляде была усталость.       — Уже не так сильно, как раньше. Я помню твои слова, что подлинная красота искусства заключается в загадке. Чересчур поэтично для министерской чиновницы, — Пэнси отпила вино, в упор глядя на Венеру с домашней репродукции. — Я думала, что нащупала дело жизни, когда решила оживить эпоху Возрождения. Сейчас я понимаю, что этот труд слишком тяжелый. А искусство, настоящее искусство, должно быть легким.       — Не думаю, что ты права, — отозвалась Гермиона. — Где грань между легкостью и поверхностностью?       — В трепете, конечно, — улыбнулась она. — Настоящее искусство должно трепетать.       Пэнси подошла ближе к стене, смахнула пылинки с рамы, провела по огранке резьбы.       — Ты никогда не хотела написать картину? — спросила Гермиона, делая глоток вина.       — Разумеется, нет. Никогда не хотела, — снисходительно отмахнулась Пэнси.       — Почему?       — По той же причине, что и ты до сих пор не написала ни одной книги, — ответила она. — Миру нужны читатели и зрители ровно так же, как нужны писатели и художники. Мы делаем то, что у нас получается лучше всего. Критикуем.       — Пожалуй. Но легко критиковать, когда ничего не делаешь, — заметила Гермиона. — В каком-то смысле, это проявление трусости.       — Соглашусь с тобой, — кивнула Пэнси. — Едва ли не впервые за жизнь.       — Как ты допускала подлоги экспонатов в Британском музее? — спросила Гермиона, и в ее голосе не было ни капли осуждения.        — Думала, что делаю это ради высшей цели, — просто ответила Пэнси, когда вернулась к вытянутому столу, отставила бокал в сторону. — Можешь не верить, но значительную часть выручки я направляла на развитие фондов и реставрацию.        — А сотни тысяч, которые мы выделяли вам из года в год? — настороженно хмыкнула Гермиона.       — Их было недостаточно, — пожала плечами она. — К тому же, почти все забирала Дафна. Но не самые честные деньги часто приводят к честным результатам, ты и сама наверняка знаешь. Впрочем, посмотри, чем все закончилось. Если говорить кратко, ничем хорошим. C'est la vie.       Гермиона последовала за ней — даже удивительно, насколько похожими они сейчас были. Одинаково образованные, одинаково самодостаточные и, пожалуй, немного несчастные. Обе знали, каково это — переступать через себя, оправдываться благими намерениями и якобы думать на перспективу.        — Что это? — кивнула Гермиона на картину в крафтовой обертке, не чувствуя в себе ни малейшего напряжения. Кажется, недавно Паркинсон говорила, что они могли бы стать подругами.       — Еще один симулякр, — хмыкнула она и разорвала бумагу. — Гляди, Грейнджер. Это твоя работа. Потрясающая, на самом деле, работа.       Гермиона задохнулась. На кухонном столе лежал портрет Жанны д’Арк. Невооруженным глазом было видно, как сильно он поврежден — толстый, маслянистый слой лака скрывал авторские краски, отчего картина казалась монохромной, а всю поверхность холста расчерчил кракелюр. Удивительно, что от полотна хоть что-то осталось — при таком состоянии оно могло осыпаться за секунды.       Жанна была изображена ровно такой же, как на луврской копии, но с одной разницей — мужественная девушка, одетая в знакомое платье, улыбалась. Глаза национальной героини Франции скользили от Гермионы к Пэнси и обратно, а кинжал, который та держала в руке, блестел. Лунные камни светились — как настоящие, подлинные образцы, потерянные где-то в Европе.        — Как это возможно? — выдохнула Гермиона, глядя на оживший портрет Жанны.       — Очень просто, — кивнула Паркинсон без торжества, на которое имела право. — В версальской шкатулке, которую вы с Драко вскрыли, были мемуары Жанны и ее портрет. Если быть точнее, автопортрет. Французы нашли в Домреми маггловскую копию, потому что изначально Жанна создала две картины. Одну — для родителей-магглов, написала маслом, и оставила на память о себе. Другую — волшебными красками, и постаралась надежно спрятать.       — Зачем?       — Чтобы скрыть информацию о камнях, конечно, — закатила глаза Пэнси, будто раздосадованная глупыми вопросами от умной Гермионы Грейнджер. — Это сейчас известно, что лунные камни светятся, когда попадают в нужные руки. Но тогда никто не знал ни об их свойствах, ни об их силе.       Гермиона заторможенно кивнула — странно, но она не чувствовала даже небольшой радости от того, что разбросанные в голове фигурки домино наконец сложились в ровный ряд.        — Я не знаю, что делать с этим портретом, — честно призналась Пэнси. — Выставить в Британском музее?        — Продайте, — твердо сказала Гермиона, поднимая взгляд. Пэнси нахмурилась. — Правда, Паркинсон. Продайте портрет.        — И это мне говоришь ты? Серьезно? — ее голос завибрировал, она нервно всплеснула руками. — И как разделим прибыль? Сколько процентов потребуешь себе?       — Я не об этом, — отмахнулась Гермиона. — Предложите портрет французам, которые хотели купить лунные камни. Предложите его Мартиносу.       В глазах Пэнси мелькнула тень понимания.       — Меня пугает, что тебе не дает покоя старый директор Лувра. Конечно, он довольно обаятелен, — рассмеялась Паркинсон, и было непонятно, искренне или истерично.       — Пэнси, я знаю, ты уважаешь его, как коллегу, — многозначительно начала Гермиона. — Но давай еще раз подумаем. Кто искал артефакты Жанны д’Арк по всей Франции, кроме вас?       Паркинсон нахмурилась, и Гермиона села на высокий стул, сцепила руки в замок. Они обе были натянутыми и напряженными, как струны, готовые спружинить в любой момент.       — Мартинос говорил, что портрет Жанны, ту подделку, которую украли наши дети, нашли в Домреми, — с нажимом продолжила Гермиона. — А теперь скажи мне, Паркинсон, какого черта он вообще забыл в Домреми?       Взгляд Пэнси казался удивленным — она села напротив нее, склонилась над столом.       — Думаешь, он приходил за кинжалом?       — За кинжалом, за камнями, — прерывисто кивнула Гермиона, прощупывая почву, во все глаза наблюдая за реакцией Паркинсон. — Но не нашел ничего, кроме картины, которая не интересовала его настолько, что он даже не потрудился искать пропажу или говорить о ее ценности. И дело не в скандале, не в репутации.       — Дело в том, что ему изначально была нужна… не картина? — выдохнула Пэнси, тоже складывая фигурки домино в голове.       — А теперь еще кое-что. Гарри исследовал каминную сеть Франции. В тот вечер, когда убили Блейза, именно в этот момент кто-то аппарировал в Британский музей. Из Лувра.       И все, что сказала Пэнси в ответ — это короткое, но многозначительное:       — Блять.       Гермиона видела, как она вскочила со стула, начала ходить из стороны в сторону, громко ругаясь на французском языке. Паркинсон наверняка не стеснялась в выражениях, хотя у Гермионы не получалось разобрать и слова. Казалось, что даже идеальное каре на какой-то момент поднялось дыбом, такой разъяренной выглядела Пэнси.       — Сукин сын! Чертов аноним! Он же приехал на нашу выставку в Британском, кланялся, целовал мне руки! — рявкнула она. — И сколько времени мы потеряли, пока искали эти чертовы камни!        — Но он явно работал не один, — возразила Гермиона, не зная, как успокоить Пэнси. — Мы не можем быть уверены до конца, что он убил Блейза…       — Какая теперь разница! — не унималась она. — Он там был! Я сейчас же аппарирую в Лувр и придушу его этими руками, — Пэнси нервно заломила пальцы.       — Буду защищать тебя в суде, — хмыкнула Гермиона, пытаясь снизить градус напряжения, но Паркинсон рассмеялась, еще более отчаянно.       Позади послышался треск камина, звук шагов и голос, который она бы узнала из тысячи:        — Пэнси, пожалей свои красивые руки, — Малфой переместился к ним в самый нужный момент. — Ни к чему марать их еще больше.       — А что ты предлагаешь?! — злобно воскликнула она, кинув на него прищуренный взгляд. Гермиона опасалась, что следом полетит бутылка вина. — Продолжить искать камни? Или дождаться, пока Мартинос со своей компашкой перережет горло еще и тебе? Мне? А может, наведается в гости к Грейнджер?       Гермиона, округлив глаза, наблюдала за Паркинсон в бешеном, неконтролируемом состоянии. Она не знала, что делать, не понимала, когда произошел тот момент, в который Пэнси допустила себе быть такой искренней, такой настоящей. У нее были причины — она потеряла мужа, и в убийстве Блейза наверняка был замешан человек, которого она знала половину жизни.       Драко обнял Пэнси одной рукой, и она, шумно выдохнув, прижалась щекой к его груди. Вышло даже слишком полюбовно — Гермиона ощутила укол неуместного чувства, который обычно назывался ревностью.       — Я тоже не думаю, что это был Мартинос, — заверил Малфой и провел пальцами по волосам Паркинсон. — Но не исключаю, что он во всем замешан. Что он знает коллекционеров, держит с ними какую-то связь. Что он может привести нас к тем, кто убил Блейза.       — И что делать? — глухо спросила Пэнси.       В дело вступила Гермиона:       — Устроить ловушку, — сказала она и ощутила, как на нее устремляются две пары удивленных глаз. — Так мы сможем выиграть время.       Пэнси потупила взгляд, но Драко понял ее без объяснений.       — Когда они выйдут на меня снова, я предложу им портрет в качестве отсрочки, — напряженно кивнул он. — Хер знает, как это сделать, но я попробую договориться об очной ставке. Скорее всего, они в курсе, что картина в Лувре — подделка, поэтому заинтересуются подлинником.       Его голос был уставшим. Он прикрыл глаза, коснулся переносицы пальцами, когда Пэнси отошла в сторону и небрежно выпила вино из горла бутылки. Малфой боялся за свою жизнь. Гермиона боялась остаться с ним наедине.       — Тебе поможет Аврорат. Я подключу Гарри и тоже буду там, — уверенно сказала она, не обращая внимания на пораженный вид Паркинсон, на острую ухмылку Малфоя.       — Ты вышла из этого проекта.       Малфой отмахнулся от нее, как от мухи. Она не могла разобрать его интонаций, но знала, что Драко мысленно прокрутил назад их утренний диалог в Министерстве.       — Это опасно.       — Я знаю.       — И поэтому ты не будешь действовать один, — огрызнулась Гермиона, разозлившись от того, что это действительно приходится проговаривать вслух.       Пэнси, обдумывая происходящее, наполнила вином третий бокал. Толкнула его по столу, в сторону Драко.       — Согласна с заместителем Министра, как никогда, — заговорила она, выдавливая улыбку, но не скрывая общей тревоги. — Этот план не так плох, как кажется. Мы не сможем отдать им камни, потому что до сих пор не знаем, где они. Но нет времени на поиски, путешествия и все остальное.        — И что дальше? — спросила Гермиона.       — Дальше все, как ты говорила. Попробуем отдать портрет и покончим с этим делом, — согласилась Пэнси, делая шумный глоток. — А потом я придушу Мартиноса.        Мстительная женщина — это страшно. А мстительная вдова — это сюжет для настоящей хоррор-драмы.        Гермиона бы пожалела Пэнси, если бы не видела, какой сильной и решительной она казалась в желании вполне уместной расплаты. И заместитель Министра, второе лицо магической Британии, справедливая миссис Грейнджер-Уизли поняла, что была согласна на любой самосуд.       Они втроем одновременно переглянулись.        И, скрепляя условия договора, ударились стеклом — Гермиона сделала крохотный глоток, Пэнси и Драко опустошили бокалы до дна. Ей было на удивление спокойно в этой странной компании — какое-то время они сидели молча, прежде чем Паркинсон не подняла легковесную тему. Ей просто хотелось отвлечься.       Гермиона чувствовала энергию Малфоя. Пэнси без особого задора рассуждала о выставках, пока они сидели рядом, их колени едва соприкасались, но Драко не упускал ни одной возможности оказаться ближе. Незаметно проводил пальцами по ее запястью, говорил что-то незначительное и отвлеченное, придвигаясь к щеке.        Паркинсон мастерски делала вид, что ничего не замечает, и Гермионе становилось неловко. Он вновь достиг цели — формально, сегодня они ужинали вместе. Те полчаса, которые они просидели в гостиной Забини-холла, тянулись вяло и медленно — у нее кружилась голова от всех неозвученных мыслей, вопросов, от этих подтекстов и тщательно скрытых чувств.       На прощание она совершенно бесцеремонно обняла Пэнси — и та даже ответила, отпустила добрый смешок. Гермиона вышла из особняка, за ней последовал Малфой. Она ступила на мощеную дорожку, вдохнула свежий воздух и развернулась к нему с вопросом.       — Я жду извинений, — в лицо ударил порыв ветра.       Малфой, прикурив от волшебной палочки, выдохнул дым в сторону и изогнул бровь.       — Извинений?       Гермиона прищурилась.       — У тебя нет никакого права говорить о Роне и о моей семье, — холодно сказала она.        Малфой в очередной раз обжег ее своей снисходительностью.       — Я буду говорить то, что посчитаю нужным. Если ты не в состоянии признать, что твой муж — тупорылый импотент, не обижайся, что для кого-то это не секрет.       Гермиона обняла себя руками, покачала головой.        — Ты оскорбляешь не Рона сейчас. Ты оскорбляешь в первую очередь меня, — на этих словах лицо Малфоя исказилось. — Я бы не прожила столько лет с человеком, которого бы не любила. Которого бы не уважала.       — Так ты уважаешь Уизли? — поморщился он. — И в какие моменты? Когда трахаешься со мной? Отличное уважение.        — Не усложняй все еще больше, — Гермиона горько отмахнулась на вполне логичный вопрос. — Ты говоришь об отце моей дочери. Я не потерплю таких интонаций.       — Послушай, Грейнджер, давай проясним ситуацию, — ответил Малфой уже спокойнее, — во-первых, твой меморандум — это полная хуйня, и ты это знаешь.       Она это знала.       — Во-вторых, ты, очевидно, мудрая женщина, раз защищаешь своего дорогого супруга. Не уверен, что он того заслуживает, — Гермиона закатила глаза и хотела возразить, но он перебил ее, — ради Салазара, не надо сейчас расписывать все его достоинства, которые, наверное, есть, — твердый голос Малфоя, к сожалению, имел свойство убеждать. Лучше бы он продолжил сыпать оскорблениями. В этом хотя бы была ясность. — А теперь назови первое слово, которое приходит тебе на ум, когда ты думаешь о Уизли.       — Друг, — ответила Гермиона и прикусила губу. Она знала, на что сейчас будет давить Малфой.       И он начал давить.       — Отлично, — хмыкнул, не удивляясь. — Ты замужем за другом, поздравляю. Это прекрасно. И это могло бы работать…       — Это работало, — оборвала его Гермиона, — пока ко мне не начал лезть ты.       — Ну извини, пошлый негодяй Малфой разворотил семейное гнездышко, — фыркнул он, — друзья нужны для того, чтобы смотреть квиддич и пить в баре. Как мы выяснили, на квиддиче ты засыпаешь, а пить не умеешь.        — Рон не пьет.       Малфой закатил глаза.       — Не пьет, не курит. Готовит ужины в домашнем фартучке. И совсем тебя не понимает. Это в-третьих.       Ей не нравился этот разговор.       — Ты ничего не знаешь о моей семье. Ты не знаешь Рона, — отмахнулась Гермиона, все же пораженная, что Малфой каким-то образом догадался про домашний фартучек, — не надо перекладывать на меня свой опыт.       Его взгляд стал острее.       — Астория никогда не была моим другом, на том спасибо, — кивнул он. — Еще она никогда не была дурой, и это тоже работало, пока не надоело. У меня были и другие женщины, разные, симпатичные, но безмозглые. От флоббер-червей больше пользы.       Она ускорила шаг, постаралась отогнать от себя ненужные откровения. Их уже было много для одного вечера.       — Я не должна об этом знать.       — Не должна, — согласился Малфой, — но каждая имела привычку расспрашивать о моей семье, моем браке, моей жене. В итоге, единственная, кто этого не делает, это ты. И это злит.       — Почему? — нахмурилась Гермиона.       — Потому что это значит, — улыбнулся он с непонятной тоской, — что тебе на самом деле на меня плевать. Тебе удобно трахаться на стороне, удобно приходить домой и спать с мужем. Я знаю, каково это.       — Малфой…       Гермиона осеклась. Ее совсем не злили его слова, она не реагировала на намеки. Он говорил правду — они оба это знали. Малфой долго молчал, прежде чем спросить:       — Ты бы могла уйти от него?       — В другой жизни, — серьезно ответила Гермиона, но все же с собой не справилась. — А ты? Мог бы уйти от Астории?       — Об этом речи не идет, — Малфой вернул себе фирменную иронию, — я джентельмен. Привык пропускать дам вперед. Пропущу вперед и тебя.       — Этого не произойдет.       Они кивнули одновременно. Прищурили глаза. Обменялись острыми усмешками.       В этом не было ревности, возмущения или огорчения. Только правила игры в хорошие браки — ничего не требовать, не ждать и не обещать. Малфой действительно не врал — ей было удобно. И Гермиона могла бы сказать, что он сам научил ее этому.        А она всегда схватывала налету.        Гермиона отошла на шаг назад и, подумав, протянула ему мизинец левой руки. Брови Малфоя взмыли вверх. Поняв, что она имеет в виду, он тоже поднял левую руку, задержал ее, как перед рукопожатием. Их мизинцы сцепились осторожно.       Этот детский жест закрутил в Гермионе чувство дежавю — вернул в ванную комнату представительского люкса, в то время, когда в ней еще оставалась решимость, чтобы противостоять ему, чтобы противостоять себе.        — Это значит — мир?        Гермиона покачала головой:       — Это значит — клятва.       Никаких уступок. Никаких перемен. Гермиона не позволила проводить себя и аппарировала в маггловский район Лондона. В тот день она впервые в жизни купила пачку сигарет. Это были зеленые Мальборо. С яблочным вкусом.