Глава 23. Свидание

      — Не думала, что ты придешь.       Звук шагов, скрип, шорох одежды запустили в ее тишину, нагретую до основания, холод. Гермиона почувствовала, как сквозняк обнимает лицо, плечи, ключицы. Она различила тонкие клубы пара в воздухе — стекло отельного зеркала запотело, вода в ванной была горячей. Почти кипяток.       — Почему ты не в кровати с мужем, которого так уважаешь?       Малфой остановился в дверях. Повернув голову, вдавив обнаженные лопатки в кафель, она видела его сквозь тонкую дымку. Слишком красивый в своей элегантности. Не переоделся с их встречи в кабинете — та же рубашка, на все пуговицы застегнутая, тот же деловой, синеватый пиджак.        Что-то в его насмешке дрогнуло, стоило столкнуться с ней взглядом — он оценивающе посмотрел на волосы, собранные в пучок, на выбившиеся кудрявые пряди, свисающие к границе воды. Ее стройные ноги были согнуты в коленях и выступали из пены. Венера.       — У меня прекрасная жизнь, ты знаешь? — выдохнула Гермиона, запрокинув голову. Она уперлась затылком в плитку, шею саднило от неудобного положения. — Работа, семья, дочь. Я не понимаю, почему…       — Почему теперь этого мало? — кивнул Малфой, не сделав и шага вперед.        Слишком спокойно, хирургически точно — он облокотился на дверной косяк и застыл в коридоре. А Гермиона открывала для себя загадочный мир потолка ванной. Белый, совершенно больничный — и ей казалось, что он расходится на тридцать восемь линий, подсвеченных искусственным светом.        Щелчок — Малфой выключил резкие лампы, оставил дорожку точечных светильников у карниза.       — В нашей жизни есть люди, которых мы перерастаем, — сказал он, и это звучало, как диагноз. Малфой стянул с себя пиджак, отлевитировал его на настенный крючок. — Я уже говорил тебе, что ты замужем из привычки. Из привычки, из имиджа. Потому что это удобно.       — Не совсем, — продолжила Гермиона без эмоций, — я просто не хочу быть одной.       Но:       — Серьезно? — поморщился он.       — А что тебя удивляет?       Малфой присел на край ванной, начал по очереди снимать запонки, откинул их на мраморную столешницу раковины.       — Очень по-женски, Грейнджер, — заключил он снисходительно, даже разочарованно. — Ты можешь улыбаться, можешь делать вид, что все по плану. Прожить с Уизли до конца жизни. Но зачем?       На ее губах, тронутых таким же смешком, горчило. Приоткрыв глаза, Гермиона видела, как Драко закатывает рукава по локти, открывая ей выцветший череп на левой руке, и как уже через секунду подается вперед — касается пальцами воды, в миллиметре от ее ног, морщится от обжигающе горячей температуры.       — И почему главный лоббист реформ в нашей стране не может решиться на простые реформы в своей жизни? — хмыкнул Драко, положив ладонь на край ванной.        Она выпрямилась — оттолкнулась от кафеля, и слабые брызги отлетели в стороны. Малфой уставился на ее грудь, на затвердевшие соски, выступающие из толщи воды.       — А ради чего?       Он смотрел, но не прикасался — обвел взглядом кожу, моментально покрывшуюся мурашками, острые плечи и мокрые волосы. Все в ней уже начинало слегка подрагивать, покалывать от предвкушения то ли поцелуев, то ли возможных признаний. А может, это совесть, наконец проснувшаяся, оскалила зубы.        — Двадцать лет. Двадцать лет моей жизни, — продолжила Гермиона. — Их нельзя просто вычеркнуть. Через них нельзя переступить, чтобы пойти дальше.       — У тебя неплохо получалось, — пожал плечами он, коротко улыбнувшись. — Доводи дела до конца, как и всегда.       И не потому что — ты нужна мне. Не потому что — я готов к такой ответственности. Но Малфой все же с собой не справился — его рука уже была на ее колене, скользила вниз.       — Намочишь рубашку, — предостерегла Гермиона, когда он погладил внутреннюю сторону ее бедра.       Судорожный вздох вырвался сам собой, но голос оставался твердым:       — Прежде, чем что-то разрушить, — сказала Гермиона, — нужно понимать, что потом сможешь что-то построить. И вообще, что захочешь этого.       В воде темнели края его рубашки. Малфой молчал, и она думала, что все важные решения остаются тихими.       — Но я все разрушила. И не заметила, как.       Он посмотрел на нее мягко, с блеском теплоты в серьезном взгляде.       — Мы можем попробовать, — помедлил Драко, — что-то построить.       — Слишком неуверенно для тебя.       — Я не стану ничего обещать, Грейнджер, — покачал головой он, и честность, которой она ждала, о которой просила все эти дни, казалась гораздо более неприятной, чем любая красивая ложь. — Потому что я женат, как ты понимаешь, тоже из привычки. Потому что мне тоже удобно в этом. Потому что я не планировал ничего менять.       — И что изменилось?       — Ты оказалась не той женщиной, от которой можно легко отказаться, — ответил Малфой, прожигая ее взглядом. Гермиона цеплялась за подтексты в словах, мозг сам собой дорисовывал смыслы, желания, образы. — Но я знаю, что ты никогда не будешь удобной для меня. А я никогда не буду удобным для тебя.       — И мы не из тех людей, кто может просто взять и… начать заново, — кивнула Гермиона.       — С другой стороны, — продолжил Малфой, и теперь его голос казался легким, — это был бы охуительный союз. В твоем любимом политическом смысле.       Она улыбнулась — как после успешного совещания, эффектного доклада и безупречного отчета, сквозь аплодисменты и одобрительно-завистливые взгляды коллег.       — Имеешь в виду бизнес и Министерство, которые наконец подружатся?       Глаза Малфоя стали хитрее — он нашел опору на противоположном краю ванной, провел ладонью по скрытой в воде коже — рука опять была между ног, но на этот раз резко скользнула внутрь.        Гермиона иступленно застонала, уперлась локтями в кафель и подалась вниз, открывая ему больше пространства.       — Ты называешь это дружбой? — прохрипел Малфой, лаская ее, касаясь губами шеи, скользя к щекам.       Гермиона поймала его лицо ладонями, царапнула щетину на подбородке и направила взгляд на себя. Серебристая радужка мерцала в тусклом свете ламп, и она видела свое отражение в глубине его зрачков. Красота в глазах смотрящего.       — Это был бы союз, в котором у тебя есть все, Грейнджер. Влияние, власть, деньги, — голос перешел на шепот, его дыхание обнимало ее губы. Их лбы соприкоснулись. — Ты была бы первой на всех трибунах, тебя бы поддерживали все, кто вообще умеет говорить. Железная леди Британии.       Гермиона запоздало подумала, что у нее, вообще-то, и так все было. Рон все для нее делал. Так он сказал в порыве гнева, в порыве обиды, на которые имел право. Но слова Малфоя не усиливали чувство вины — наоборот, отметали границы и правила.       — Какая я железная леди после всего этого? — усмехнулась Гермиона, целуя его в уголок губ.       — Ладно, — хмыкнул Малфой. — Самый сексуальный в истории Министр магии.        — Устраивает, — кивнула она, прежде чем Драко с силой потянул ее на себя, отрывая от плитки, прижимая мокрое тело к некогда выглаженной рубашке.       Они не выйдут сухими из этой воды.        — А еще я бы подписывала твои прошения, которые ты постоянно мне бы подсовывал. В перерывах между сексом, даже не вставая с кровати, — простонала Гермиона, с трудом складывая слова в предложения, потому что его пальцы искали — и, конечно, находили — совершенно невозможные, даже слишком чувствительные точки.       — Мы бы отмыли все деньги этой маленькой страны, — Драко сцеловывал каждый выдох.        — Нет, такое я не поддерживаю.       Он хрипло рассмеялся.       — Но ты бы даже не заметила, как мы бы расчистили все. Как в статьях бюджета появилось бы много интересного для нас, но не знакомого остальным, — сладко протянул Драко, и Гермиона укусила его в шею, чтобы сразу же прикоснуться губами к красноватому следу. — Лувр — детский лепет по сравнению с тем, что бы мы делали. Вместе.        Громкий стон — то ли протеста, то ли полного удовлетворения — вырвался из груди. Они поцеловались отчаянно — Гермиона обвила руками его шею, плечи, потянула на себя.        И Драко повинился, следуя за ней в воду — все такую же кипяточную. Мокрыми руками она смяла его рубашку, и ей хотелось, чтобы рот сейчас треснул надвое — тогда его язык сможет проникнуть в нее еще сильнее. Еще глубже.        Они тонули и не просили о помощи.       — На самом деле, это была бы история той типичной страсти, которая заканчивается не так красиво, как начинается, — прохрипела Гермиона, встречаясь с ним мутным взглядом, чувствуя пустоту в ногах и легкое подрагивание мышц живота. — Когда люди разменивают свои жизни, потому что ищут чего-то лучшего. Чего-то большего. Но приключения заканчиваются.        — И наступает?       — Жизнь. Просто жизнь, — ответила она. — Понедельник. Вторник. И среда. Я хорошо знаю, как это бывает.       — В понедельник мы будем в Лондоне, во вторник — в Париже, в среду — в Риме, — перебил ее он. — Где захочешь. Или ты правда думаешь, что со мной будет скучно?       Гермиона тихо рассмеялась.       — И где в этом плане дети?       Драко отмахнулся от нее.       — Они взрослые. Да, недостаточно взрослые, чтобы не злиться и не осуждать, — мудро заметил он, — но достаточно взрослые, чтобы принять и понять, когда пройдет время. Мы обсуждали это тысячу раз, Грейнджер.       Он не дал ей возразить, сразу же приникнув губами к ее губам, увлекая в долгий, горячий поцелуй. Гермиона ответила — не могла не отвечать.       — Почему я всегда Грейнджер? — спросила чуть позже, когда Драко отстранился, выжал свою рубашку, потянув за край.         — Что?        — Мне кажется, за всю жизнь ты ни разу не назвал меня по имени, — хмыкнула она. Пожалуй, да. Действительно ни разу. — Я всегда только Грейнджер.       — Я ненавижу фамилию Уизли.       — Но у меня есть имя, Драко.       Это тоже было в новинку — «Драко» с мягкой нараспев, с ощущением его губ на ее губах. Гермиона повела плечами, вокруг снова стало холодно. Но ей нравилось видеть, как в очередной раз он изменился рядом с ней — взъерошенные волосы, смятая, мокрая, полурасстегнутая одежда.       Малфой задумался, и его лицо тронула хитрая улыбка.       — Ты всегда будешь только Грейнджер, это не вытравить из тебя, — он нежно заправил прядь волос ей за ухо, опять перекинувшись через ванную. — Всезнайка Грейнджер. Идут годы, а ты все еще самая умная, самая желанная. И самая недоступная.        — Я не узнаю себя в последнее время, — призналась она, понижая голос. — Я больше не та женщина, которой всегда хотела быть.       Малфой вновь коснулся ее шеи, провел по линии груди, и — словно в подтверждение этих слов — Гермиону прошило током по всему телу.       — Нет, ты все та же.       Она покачала головой.       — Я не понимаю, как ты это сделал, но ты это сделал, — горько хмыкнула Гермиона, — ты разбил все мои принципы, извини за этот пафос. Ты делаешь меня слабой, все время пропадаешь, ты газлайтишь меня.       — Газ… что?       — Заставляешь сомневаться в моей адекватности. Маггловское выражение, о нем мне как-то рассказала Розали.       Малфой усмехнулся — и это выглядело не как обычно. Он расстегнул еще пару пуговиц своей рубашки.       — Все может быть по-другому, — задумчиво ответил он, и Гермиона затаила дыхание. — И если я начну называть тебя Гермионой, это будет верный знак, что что-то… изменилось.       Драко потянул ее вверх, заставил встать, поймал в свои объятия.        — Узнаешь, если доведешь дело до конца.       Гермиона зацепилась за плечи, чтобы удержать равновесие, уткнулась в его волосы. И она бы подумала о том, как феерически Драко умел перекладывать ответственность, если бы он не погладил ее по спине, если бы не прижал к себе.       — Нет, Малфой, — выдохнула Гермиона, когда он призвал с настенного крючка халат, накинул ей на плечи, обернул пояс вокруг талии. — Это будет верный знак, что что-то сломалось.       Они вышли из ванной. Присев на край дивана в гостевой комнате, Гермиона видела, как он приводит себя в порядок. Драко высушил и пригладил рубашку чарами, призвал пиджак и расправил костюмную ткань.       — Останься, — сказала она ему в спину, и это звучало, как вопрос.       — Только потому, что ты не хочешь быть одной? — Драко продолжил закреплять запонки на запястье. — У меня другие планы на вечер.       Это была почти пощечина — Гермиона запрокинула голову, находя в себе силы на смирение. Они в планах друг друга всегда были написаны карандашом, который стирается обычным ластиком.       — Потому что я хочу быть здесь. С тобой.       Она сказала это, не глядя на него, и не была уверена, что не врет. Он хмыкнул — знал, что она врет.       — И надолго?       — На сегодня.       Драко шагнул к дивану, опустился рядом — коснулся края халата у груди, провел вниз, по линии пояса. Гермиона открыла глаза и заморгала, привыкая к яркому свету. Она ждала чего-то резкого, чего-то обидного, опускающего и ее лично, и крохи той искренности, которые судьба отсыпала им, какая ирония, только во время секса.       Но он кивнул:       — Как скажешь.       Гермиона призвала из сумки мобильный телефон — на вспыхнувшем дисплее не было ни одного уведомления. Рон ей не звонил. На миг она подумала, вернулся ли он домой, как он себя чувствует, все ли хорошо.        Совесть запустила в тело тысячи мелких иголок — возможно, Рон, нарушая свой устоявшийся график жизни, сейчас до смерти напивался в каком-нибудь баре. Возможно, собирал вещи и готовился навсегда оставить их дом. Возможно, перед уходом он разбивал все фотографии, на которых они были вместе — молодые, счастливые, любящие друг друга.       Она приникла щекой к груди Драко.       — Ты отправишь Патронус Астории? — спросила Гермиона, и он неприятно сжал руку на ее талии.        — Зачем?        — Предупредить, что не ночуешь дома, — ответила она, удивляясь, что он не понял с первого раза.       Драко хмыкнул.       — Ничего такого мне делать не нужно. Я часто не ночую дома. Она привыкла.       — И сколько у тебя было любовниц за все это время? — поморщилась Гермиона.       Драко призвал к себе портсигар — чиркнул о сигарету палочкой, закурил. Она перекинула через него ногу, провела пальцами по линии пуговиц на рубашке.       — Много. И никому это не принесло радости, — вздохнул он. — Зато я сделал для себя пару важных открытий.       — Например?       Он выпустил дым и пожал плечами.       — Я, оказывается, мудак. Неотразимый, но… мудак.       Гермиона рассмеялась.       — Жаль, что к этому открытию тебя привела не я.       Они пошли в спальню, и уже там он выкурил три сигареты подряд. Гермиона поудобнее устроилась на его плече — Драко выключил основной свет, оставив только лампу на прикроватной тумбочке, водил по ее спине, скрытой махровым халатом, кончиками пальцев.        — А если бы тебе изменила Астория? — спросила Гермиона, приподнявшись на локтях. — Ты бы ушел от нее?       Драко посмотрел на нее задумчиво, а после — насмешливо.       — Нет, Грейнджер. Я бы ее понял.        Гермиона усмехнулась зеркально — семью Малфоев, конечно, нельзя было сравнивать с супружеской парой Уизли. Она легла на спину, взгляд наткнулся на желтоватый свиток, закрепленный на стене. Меморандум хороших браков.        Гермиона рассматривала пункт «Мужья и жены», когда спросила — совсем без эмоций:       — Ты спишь сейчас с Асторией?       — В каком смысле?       — Ты понимаешь, в каком.       Драко ответил после глубокой затяжки.       — Если я перестану ее трахать, то ей будет совсем грустно. Так что да, конечно, мы спим. Не часто. И больше из жалости.       — Звучит отвратительно, — заключила Гермиона, и он посмотрел на нее, стараясь зацепиться за обиду в голосе или взгляде.       Прозвучало удивленно:       — А ты совсем не ревнуешь.       — Ревновать мужа к жене? — усмехнулась Гермиона. — Точно нет.       Драко выглядел практически оскорбленным, когда щелкнул выключателем.       — Спи, Грейнджер, — он расстегнул рубашку, и она посмотрела на него с вопросом. — Утром я аппарирую в Лондон, дела в офисе. Вернусь к ланчу. Не грусти, когда будешь завтракать в одиночестве.       Гермиона уткнулась носом в его плечо и заснула, думая о том, что по-настоящему ей было бы обидно в одном случае — если бы параллельно с ней Малфой бегал к другим любовницам. Скажем, к хорошенькой секретарше Браун. Или к шлюхам, имена которых запоминаешь на одну ночь. Зная его, это вполне бы могло оказаться правдой.       Когда Гермиона открыла глаза, Малфоя не было. Через полупрозрачные занавески в комнату проникал дневной свет. Она перекатилась на кровати, легла на подушку, которая еще хранила его слабый запах, и лежала так не меньше часа. На комоде стоял поднос с фруктами, круассанами и горячим кофе — его температуру поддерживали чары стазиса.       Она все же грустила, когда завтракала в одиночестве. Заглядывала в телефон — по-прежнему ни одного пропущенного, ни одного сообщения от Рона. Ей нужно было что-то сделать, как-то отвлечься, но мысли бросались врассыпную, возвращались к образу ее мужа, ее дома, ее дочери.       Гермиона решила написать Рози и прокляла порядок Хогвартса, в котором не работали мобильники — отправлять сову через две страны с предложениями «Привет! Как твои дела?» казалось абсурдным. Она не знала, что еще может ей сказать. Начинала писать, нервно сминала бумагу, не выдавив и пары слов, кидала листы в ведро.        Все, что происходило внутри нее, было легко спутать с любовью. Гермиона бы обязательно так сделала, если бы была моложе.       С Драко она чувствовала себя уверенной, желанной и, парадокс, очень сильной в этой странной слабости. Близость с Роном ощущалась по-другому — без страха, что тебя могут в любой момент толкнуть в спину и ударить наотмашь. Возможно, неожиданная страсть к Малфою была ответом на апатию, царившую в ее жизни если не двадцать, не десять, то без сомнений — пять последних лет.       Гермиона не хотела разводиться, она никогда бы этого не сделала — и причина не только в имидже или треклятой репутации. Эти мысли причиняли боль — она понимала, что теряет близкого человека, лучшего друга, соратника, партнера, того, кто ее принимал, знал и любил.       Малфой не был прав. Возможно, он мог предугадать реакцию Скорпиуса, но о характере ее дочери не имел никакого представления. Рози любила своего отца. И Гермиона будет для нее врагом номер один, когда станет известно, что именно она натворила. Даже если Рон решит благородно молчать — Рози не дура, и ей не составит труда сложить дважды два в голове.        Гермиона знала, что все это — глупая авантюра. Стечение обстоятельств. Череда простых ошибок, которые привели к вполне ожидаемой катастрофе. Малфой подарил ей нечто большее, чем возможность чувствовать себя желанной — он подарил ей адреналин, которого за двадцать лет жизни в спокойной, тихой гавани стало откровенно не хватать. И если бы он не появился в министерском амфитеатре, если бы она не ворвалась в закрытое хранилище Британского музея и не нырнула с головой в расследование — то прожила бы с Роном до конца жизни, думая, что у них все хорошо.       Гермиона написала Рози, что у них все хорошо. Мельком упомянула про неурядицы на работе и умолчала о глобальной проблеме в их доме. Пожелала удачи в учебе. Спросила о ее делах.        Она перечитывала это письмо с презрением — все-таки быть чиновницей ей шло гораздо больше, чем быть матерью. Гермиона думала о том, что ненавидит Британский музей и все, что он принес в ее жизнь, когда сова с белым конвертом выпорхнула из окна. Она посмотрела на парижское небо с тоской, обернулась на звук открывающейся двери.       — Я рад, что ты осталась тут, — кивнул Драко, когда прошел вглубь номера.       Смешно. Где ей еще оставаться?       Он не дал ей возможности утонуть в новой волне фрустрации — заключил в объятия, коротко поцеловал в шею. И Гермиона тоже прильнула к нему, ощущая запах сигарет от лацканов пиджака. Тишину нарушил звонок телефона — она в страхе кинулась к сумке, думая, что на связь вышел Рон.        Драко внимательно наблюдал за нервозной реакцией — понимал, чье имя Гермиона хочет увидеть на дисплее. И ему, наверное, тоже от этого было неприятно.       Ей звонил Гарри. Гермиону охватил еще больший страх — что, если в порыве гнева ее муж наведался в гости к лучшему другу? И все рассказал? Дрожащими руками она нажала на «play», но голос Гарри, вопреки всем опасениям, был легким.       — Мы на подхвате. Будем брать Мартиноса через пару дней, когда Пэнси закончит с выставкой, — сказал он после радушных приветствий, и Гермиона, подмигнув Драко, включила громкую связь. Гарри звучал презлобно. — И я, конечно, все понимаю, но эта Паркинсон совсем охренела! Она не дает мне работать!       Дальше был эмоциональный рассказ о том, что директор музея не позволяет аврорам сделать и шага без присмотра, говорит, что эти неуклюжие обезьяны заденут картины и опрокинут все скульптуры. Драко и Гермиона слушали пламенную речь, не сводя друг с друга глаз, и старались не расхохотаться в один голос.       Они расхохотались в один голос, потому что Гарри бросил трубку, и в номер сразу же ворвался Патронус Пэнси. Серебристая пантера, уже без радушных приветствий, завопила: «Я, конечно, все понимаю, но этот Поттер совсем охренел! Он не дает мне работать!».       — На тебя выходили коллекционеры из Франции? — спросила Гермиона, когда Драко открыл перед ней дверь.       — Нет, — покачал головой он, — тишина с того момента, как убили Блейза.       Они зашагали по отельному коридору рука об руку.       — Значит, мы действительно сделали это? — с сомнением продолжила Гермиона, когда остановилась у лифта. — И через пару дней дело будет закрыто?       — Похоже на то, — кивнул он. — Но в любом случае, Мартиносу — пиздец. Даже если он не виноват. Сделаю все, чтобы он сдох в камере.        Гермиона посмотрела на него с осуждением, и он нажал кнопку лифта. Они зашли внутрь.       — Но мы так и не нашли лунные камни, — вздохнула она, боковым зрением глядя на свое отражение в зеркале. Вчерашний деловой костюм, наспех освеженный и приглаженный чарами, прямые волосы, темные круги под глазами. Не самый эффектный вид.       Но Драко смотрел на нее так, будто она провела часы у зеркала, пока готовилась к свиданию. Как на потрясающую картину талантливого художника. Как на самый драгоценный камень в коллекции.       — И пусть, — спокойно ответил он, подкрутил кончики ее волос пальцами. — Некоторые тайны существуют для того, чтобы оставаться тайнами.        — Но меня бесит, что мы зря потратили столько времени, что все поиски не имели смысла, — выдохнула Гермиона, и Драко хитро усмехнулся.       — Они имели смысл, Грейнджер.        В подтверждение этих слов он притянул ее к себе, мягко коснулся ее губ, чтобы уже через секунду сделать поцелуй глубже, жестче, увереннее.        Гермиона обвила руками его шею, и ей вновь хотелось открыть рот как можно шире — она бы могла пустить Драко под кожу, если бы ей предложили выбор, но все еще хотела остаться чистой, верной себе и своей семье. Теперь она понимала все, о чем ей говорил Малфой, тоже в Париже, совсем недавно, но по ощущениям — целую вечность назад. Если в этом и был главный смысл их поисков — она получила, но еще не усвоила самый жестокий за жизнь урок.       Драко аппарировал их к берегу Сены.        Сезон навигации в Париже заканчивался — календарь разменял последний осенний месяц. Возможно, первое число ноября — это хороший повод, чтобы начать новую жизнь, так думала Гермиона, когда он подал ей руку, чтобы пропустить вперед.       Ресторан на воде встретил их тишиной — на камерном лайнере не было ни одного гостя, и она задумчиво смотрела на пейзажи, которые медленно сменялись за окном. Они проплыли мимо французского парламента, музея Орсе, вдали показался готический фасад Собора Парижской Богоматери.        — Ты должен отменить помолвку Скорпиуса и Галатеи, — сказала Гермиона, когда перед ними опустились тарелки с блюдами.       — Прости? — Драко поднял на нее глаза.       — Твой сын должен сам решить, на ком жениться. И жениться ли вообще.        На стол поставили два тумблера с виски, стеклянную бутылку кока-колы — Гермиона довольно усмехнулась, жестом попросила официанта оставить их. Она сама смешала напитки, толкнула один из них по столу, и Драко сделал глоток, не сводя с нее пристальных глаз.        — Имеешь в виду Розали? Мне казалось, что ты не поддерживаешь возможный союз детей, что мы солидарны в этом, — сосредоточенно начал он. — Ты хоть представляешь, что начнется в прессе?        — Мне абсолютно все равно на прессу, — отмахнулась Гермиона. — Пусть Розали и Скорпиус будут вместе, если они выбрали друг друга. Пусть они попробуют.       Драко поморщился, опустил опустошенный стакан на стол.       — Они дети.       — Уже взрослые, — кивнула Гермиона и тоже поморщилась. Терпкий вкус виски перебил пружинистую сладость газировки, — и да, мы обсуждали это тысячу раз.       Драко выглядел придавленным — все это время она была уверена, что Малфой так противится помолвке Скорпиуса из-за их странных обрядов, чистокровных традиций, репутации и имиджа. В конце-концов, у них был какой-то контракт с Паркинсон.        — Я не смогу вынести того, что мой сын и твоя дочь когда-нибудь будут вместе, — сказал он, помассировав переносицу пальцами.       — Ты думаешь только о себе, — твердо ответила Гермиона, и его взгляд казался непроницаемым.       — А тебе будет легко, если Розали переедет в Мэнор?       Гермиона вздохнула.       — Я слишком много на нее давила, пыталась что-то решать, распланировала ей жизнь. Присмотрела дом в Дрездене, куда она переедет, когда поступит в академию, — она покачала головой, пытаясь избавиться от всех личных целей, которые с целями ее дочери имели мало общего. — К черту это все. Пусть сама решает, чего хочет. Как-нибудь приму, если она будет счастлива.        Драко смотрел на нее, прищурившись, прежде чем усмехнуться неверяще:       — Значит, Розали Малфой?       — Не хочу тебя расстраивать, но она моя дочь, — протянула Гермиона лукаво, — и она никогда не возьмет фамилию мужа. Будет Уизли-Малфой.       Глаза Драко стали размером с галлеоны.       — Ну, это полный пиздец.       Они громко, открыто рассмеялись. Это было совершенно обычное и совершенно прекрасное свидание — без напускной романтики, амбициозных бравад, без пинг-понга ехидными репликами. С Драко могло быть просто спокойно — несмотря на все невозможные повороты ее жизни, которые уместились всего в пару месяцев, Гермиона не хотела, чтобы это заканчивалось.        Малфой не пытался произвести на нее впечатление — и это впечатляло на самом деле.       Они вернулись в отель уже вечером — Драко курил, сидя на диване, и она вновь водила пальцами по его рубашке, чувствуя руку на талии, слыша рядом с собой размеренное, дымное дыхание.       — Почему это случилось? — спросила она и увидела в его глазах такой же вопрос. — Я правда не понимаю, Малфой, зачем ты все это начал. Почему сейчас?       — Ничего я не начинал, — фыркнул он и затушил сигарету.       Гермиона толкнула его рукой в бок, и он, не глядя в ее сторону, отодвинулся. Встал с дивана, медленно шагнул к комоду, распахнул ящик мини-бара. Она видела его натянутую спину, видела, как он открыл миниатюрную бутылочку.       — Малфой.       — Блять, мне надо выпить штук семь таких, чтобы ответить, — он сделал большой глоток и развернулся к ней, зажав бутылку в руках. Драко увидел в ее глазах требовательное ожидание и вздохнул тяжело. — Ты помнишь, что было в Министерстве? Когда я возглавлял Отдел международного сотрудничества, а ты — свою дыру для домашних эльфов?       — Малфой!       — А я напомню, — кивнул он, — ты была невыносимой. Просто невыносимой сукой. Кричала направо и налево про ущемленные права этих карликов, изобретала дебильные законы, но тебе верили, тебя слушали, и я до сих пор не понимаю, а с какого хера.        Гермиона хотела злобно возразить, но Малфой выставил перед собой руку с бутылкой.       — И мы сейчас не берем в расчет, какая ты сексуальная и умная, это невозможное сочетание, и оно бесит даже больше, чем привлекает. Но меня всегда привлекало, — он сделал еще один глоток и поморщился. — Даже виски не помогает. Возможно, тогда был шанс пристать к тебе в какой-нибудь командировке, не знаю, пустить в ход природное обаяние Малфоев…       — Я не люблю такое, — вставила Гермиона, — в служебных романах мало романтики.       — О, конечно, грабить Версаль вдвоем намного веселее, — закатил глаза Малфой. — Я смотрел на тебя и думал — Грейнджер не станет политиком. Она прилетела в Министерство попутным ветром былых заслуг.       Это сейчас о том, что Гермиона спасла магический мир в семнадцать лет? Такие у нее былые заслуги? Она начала выходить из себя, уже хотела запустить в Малфоя чем-то тяжелым, но он не дал ей возможности воплотить эту логичную идею и продолжил:        — И вот все только и говорят, что о новом заме Кингсли, — усмехнулся он. — Ты сидишь у трибуны, по левую сторону от его кресла, миссис Грейнджер-Уизли, — растянул первую часть ее фамилии, буквально выплюнул вторую, — и мантия с фениксом, и все эти придурки, которые заглядывают тебе в рот. На выставке — улыбаешься, знаешь, как держать лицо, как послать кого-то, при этом не посылая. Настоящий, мать его, политик. Даже я поверил.       Малфой сделал два глотка и откинул пустую бутылку.       — Но потом я вижу тебя в хранилище, с этими туфлями, — продолжил он, едва заметно улыбаясь. — Как ты вылетела из музея, мы с Блейзом ни черта не поняли. И в этот момент ты была такой же. Чокнутой, как в школе. Потом еще Хогвартс, ты орешь на квиддиче, показываешь заклинания. Я не знаю, как в тебе уживаются все эти качества.        Он шагнул к ней, провел ладонью по линии скулы.       — Ты выглядела такой… ну, на самом деле, такой же невыносимой, сексуальной и умной сукой, — снова усмехнулся он, и в ней не было ни капли прошлого возмущения, — но еще одинокой. И немного несчастной.       Она не выдержала первой — притянув к себе за шею, прерывисто поцеловала, и Драко ответил ей без особой страсти. Он, очевидно, не договорил.       — Счастливее ты меня точно не сделал.       — Планирую начать прямо сейчас, — кивнул Драко, потянувшись за требовательными руками, и сел рядом, обернул ее ногу вокруг себя. — Но да, ничего такого я не хотел. Был уверен, что потрахаемся и разбежимся.       Гермиона усмехнулась.       — Так мы обычно и делаем.       — Оказалось, это не всегда работает, — Драко перебирал ее волосы пальцами. — Устраивают такие объяснения?       Она вздохнула.       — В твоем стиле.       Гермиона повернула голову, коснулась его плеча щекой.       — Меня сейчас правда пугает, что моя жизнь рушится, но мне спокойно с тобой.       — Так и должно быть, — Малфой изогнулся, чтобы поцеловать ее в шею, потянул на себя. Она зацепилась за его плечи, поудобнее устроилась на нем сверху. — Уходи от Уизли.       — Разводись с Асторией.       Драко тяжело вздохнул.       — Это очень сложно. Пиздец, как долго и сложно, и я не готов к этому сейчас, — он звучал честно, и в Гермионе снова не вспыхивало ревности, на которую имела право любая женщина в ее подвешенном статусе, — имущество, фонд, офшоры. Больше половины всего оформлено на нее, чтобы не вызвать подозрений.       — Малфой, — осуждающе прищурилась она, — ты подставил жену настолько, что если что-то пойдет не так, крайней будет она?       — Она бы не была крайней, — отмахнулся он, — я бы все решил.       — Так значит, в случае развода вам придется пилить Мэнор?       — Оставлю его ей, если она захочет, — заверил Драко. — И Скорпиусу.        — Думаю, что после двадцати лет брака… единственное, что ей захочется в этом доме, так это оттуда сбежать, — грустно сказала Гермиона.       — Грейнджер, прекрати. О ней ты должна думать в последнюю очередь, — он начал медленно гладить ее спину, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.       — Я думаю о себе, — согласилась она. — Когда-нибудь я все же вышвырну Каталину из Министерства, но в моем досье не может быть развода. Мы знаем правила.       — Нахуй эти правила, — перебил Драко, сжимая ее грудь в ладони, — купим твое Министерство. Или ебнем Кингсли.       — Что? — рассмеялась Гермиона.       — Ты забыла законы, которые сама же утверждала? — он изогнул бровь. — Если Министр внезапно умирает, его первый заместитель становится врио.       — Всего на три месяца, Драко. И это не то, чего я хочу, — покачала головой Гермиона, имея в виду не только работу, — ты хочешь сказать, что когда-нибудь сможешь от всего отказаться? Потому что я — точно нет.       Драко усилил давление рук — она охнула, не отслеживая, каким рваным становится ее дыхание в ответ на каждое прикосновение, как ее тело уже начинает умолять о большем.       — Не уверен, что я не буду жалеть, — ответил спокойно, — не уверен, что не пожалеешь ты.       Гермиона, расстегнув три пуговицы его рубашки, скользнув ладонями под ткань, подалась еще ближе.       — Потому что мы не уверены друг в друге.       Драко, избавившись от ее верха быстрым, ровным движением, хитро улыбнулся, и его взгляд стал острее.       — Потому что перемены всегда связаны с кризисом, — он помог ей и стянул с себя рубашку, она с готовностью потянула за пряжку его ремня. — Но после такого всегда случается пик. Пик развития экономики.       В очередной раз все сводилось к сексу — к резким поцелуям, наполовину спущенной одежде, заведенным вверх, сцепленным у изголовья дивана рукам.       Гермиона ощущала каждым сантиметром кожи, как Драко приподнимал ее бедра, до боли сжимая пальцами, и могла бесконечно смотреть — правда, не нужно этих идиотских фраз, оставленных для кого-то другого — как горит огонь в его гранитном взгляде, как он запрокидывает голову, жадно целует ее в шею.        И пустота внутри нее, Марианская впадина из обязательств, условностей, разностей, наполняется каким-то совершенно ярким, бьющим в глаза светом, и вся эта грязь, в которой она давно увязла, становится чище, становится честнее.       Гермиона знала — если каким-то чудом к ней бы попал маховик времени, если бы все это можно было провернуть назад, прекратить, исправить, если бы она могла избавиться от всего заклинанием — мощным Обливейтом, который вернул бы ее в тот день, когда она пришла в Британский музей, но не оставил ничего после — она бы не согласилась. Потому что это было хорошее приключение. И хорошее начало.       Драко поцеловал ее нежно, прежде чем уйти в душ. Гермиона сидела, разглядывая резной орнамент лепнины на потолке, мягкие блики света преломлялись через окна.        Париж сверкал всеми красками.       Она завернулась в халат, собрала растрепанные волосы. И даже в отражении Гермиона теперь видела себя настоящую. Сильную в ощущении этой странной связи, неизменно бурлящей страсти, которую она совершенно осознанно выбирала. Прямо сейчас. Прямо в этот момент.       Гермиона на автомате открыла сумку, достала мобильный телефон — пропущенных от Рона по-прежнему не было, и всего лишь на миг ее вновь кольнуло мыслями о том, как они будут говорить, когда снова встретятся на кухне в их доме. Пусть. Это можно решить. Когда-нибудь Рон поймет ее — осудит, возненавидит, но обязательно поймет.       Взгляд упал на папку, которую Каталина ей торжественно вручила в Министерстве, но до которой Гермиона так и не добралась. Не было ни времени, ни сил, ни желания. Но теперь она была готова к откровениям, на самом деле, к любым откровениям — присев на кресло, закинув ногу на ногу, Гермиона развернула папку. Каталина говорила, что стоит долистать до конца.        Открыв примерно на середине, Гермиона без интереса посмотрела на все, что уже видела. На все, что и так знала. Обычные махинации, пара десятков взяток, длинные банковские счета, подчеркнутые красным цветом цифры.       Она перевернула еще одну страницу.        Еще одну.        И еще одну.        Взгляд Гермионы забегал из стороны в сторону — брови свелись на переносице, на секунду в глазах потемнело. Она нервно перевернула страницу, порвав края бумаги.        Быстро закрыла папку. Зажмурилась.        Открыла ровно на том же месте.       Она слышала слабый плеск воды из ванной, но в голове застыл тупой шум. Все звуки иссякли. Гермиона судорожно коснулась ладонью лба, откинула волосы, которые лезли в лицо.       Так сильно прикусила губу, что почувствовала привкус металла во рту. С каждым взмахом ресниц в ее глазах сверкали вспышки колдокамеры, фиксируя все, что в глубине души казалось очевидным, но так не хотелось признавать.       Твою мать.       Просто. Твою. Нахрен. Мать.       Драко вышел из ванной, когда Гермиона стояла у окна. Она смотрела на него в упор, исподлобья.        Прижимала черную папку к груди.       А по всему комоду были разбросаны бумаги. Хаотичные сводки, увесистые таблицы. Фотографии экспонатов Британского музея, копии из каталогов, и совсем другие кадры — снятые исподтишка. Кингсли и Забини. Кингсли и Мартинос. Кингсли и Малфой.        Драко даже не обратил на них внимания, не перевел взгляд — хлопнула дверь, и его глаза намертво прикрепились к Гермионе. Он поправил пояс махрового халата, посмотрел на нее заинтригованно.        — Грейнджер? Что с тобой? — протянул Драко, отмечая, что какая-то идиотская папка скрывала вид на все, что ему так хотелось видеть. — Иди ко мне.       Он немного расставил руки, и Гермиона хитро улыбнулась.       — Ты первый.       — Чего ты хочешь?       Гермиона облизнула губы и сладко пропела:       — Поцелуй меня.       Малфой хмыкнул и сделал пару шагов. Не обращая внимания на папку, он положил руку ей на талию, наклонился, прикрыл глаза.       И тут в его горло уперлась палочка.       — Грейнджер? — нахмурился Малфой. — Что за…       Гермиона вдавила кончик в кадык.       — А вот теперь рассказывай.       Она повела бровями, кивнула на комод. Малфой, бросив в ту сторону беглый взгляд, молчал секунд тридцать. И когда он снова посмотрел на нее, в глазах не было ни одного вопроса.        — Значит, Кингсли вас не покрывал? — передразнила Гермиона, сощурившись.       — Грейнджер.        — Значит, Кингсли вам просто не мешал? — не унималась она. — Малфой, какого черта?        Он медленно отступил назад.       — Убери палочку.       И та немного задрожала в ее руке, реагируя на вопиющий приказной тон.       — Ответь! — прикрикнула Гермиона, голос завибрировал сквозь истерический смех. — Нет, не думай, мне не нужны объяснения. Я уже поняла, что за всем стоял наш дорогой Министр. Что через него проходили сделки, что он курировал продажи экспонатов. Был их инициатором. Сейчас я хочу знать другое. Из всего, что ты мне говорил… что вообще было правдой?       И что бы ни ответил Малфой — она знала, что это не имело смысла. Они все ее обманули. Абсолютно все.