Глава 25. Подарок Министра

      Сложные истории имеют свойство приводить к очень простым ответам. Министра магии, уважаемого, любимого многими Кингсли Бруствера, заключили в тюремную камеру Аврората.        Гарри был в растерянности — как применить десятки протоколов к заключенному, который их же и утверждал? Гермиона знала, что ей придется выступить с заявлениями — она знала, что уже следующим утром волшебная Англия, к которой они привыкли, перестанет быть прежней.       Тяжелая дверь открылась со скрежетом. Центром камеры была лампа на потолке, и казалось, что замкнутые стены сжимаются вдвое. Гермиона, не знавшая, куда себя деть, что сказать, принялась ходить вдоль и поперек. Три шага — вперед. Три шага — назад. Кингсли стоял за решеткой, повернувшись к ней спиной, и ничто в нем не дрогнуло, не ответило на стук ее каблуков.       — Долго же ты сюда шла.       В глубине стояла металлическая койка. На ней не было ничего, что могло бы отдаленно напоминать подушку или матрас. И в этой пустоте, в этой тишине Кингсли не казался сломленным — он был отвергнутым, проигравшим, но не был сломленным.       — Извини, что заставила ждать.       Гермиона прислонилась к бетонной стене, сцепила руки в замок сзади. Она запрокинула голову, пытаясь найти самое удобное, самое выигрышное положение в грядущем диалоге. Кингсли не пошевелился.       — И чего ты молчишь? — его голос был ровным.       — А чего ты не поворачиваешься ко мне лицом? — прищурилась она. — Совесть дает о себе знать?       — О, Гермиона. Свою совесть я давно оставил на очередной подписанной бумажке, — вздохнул Кингсли, будто они общались за бокалом вина. — Тебе ли не знать.       — Это намек?       — Это утверждение.       Он взглянул через плечо, повернул корпус на треть. Между ними было расстояние, была решетка — но весь вид Кингсли говорил о том, что он считал себя главным. Думал, что еще может диктовать правила и условия.       — Мы не так похожи, как тебе кажется, — спокойно ответила Гермиона. — Да, я многому у тебя научилась. Я считала тебя наставником и даже больше — считала тебя другом. Но сейчас… сейчас ты захотел подольше посидеть в кресле, и какими методами? — ее по-прежнему поражал сюрреализм этой ситуации. — Решил, что все будут любить тебя благодаря волшебным камушкам? Из старых легенд?       Кингсли, вопреки ожиданиям, не разозлило пренебрежение. Морщинистое лицо тронула усталая улыбка.       — Я и не рассчитывал, что кто-то сможет меня понять.       Гермиона медлила. Она буравила Кингсли тяжелым взглядом, будто силой воли пытаясь прокрутить эту ночь назад. Как маховиком времени, исправить это недоразумение — вернуть Министра в его кабинет, вернуть себя под его крыло.       — Я здесь за этим, Кингсли. Только за тем, чтобы тебя понять.       И он развернулся к ней полностью, опустил руки в карман грязной, порванной мантии.       — Что ты хочешь знать?       Кингсли не выглядел заинтересованным — он смотрел на нее, как на ребенка, и Гермиона не знала, как это переломить. Да и вообще — стоит ли. Все в нем сочилось самолюбием человека, привыкшего быть на пьедестале, еще не до конца осознавшего, что он сгорел под его ногами.       Гермиона решила начать издалека.       — Кражи в Британском музее, — взвешенно сказала она. — Как давно это продолжается?       — Давно, — кивнул Кингсли без эмоций. — После победы над Воландемортом Британии нужны были деньги. Как можно восстановить страну после войны? Брать кредиты у соседей? На это мы пойти не могли. Изымать имущество у бывших пожирателей? Уже лучше, но мне нужна была поддержка и их лагеря. А в наших музеях всегда был фонд ценных артефактов. Вместе с Бернардом мы перепродавали золото, драгоценности, все, что угодно. Так постепенно восстановили бюджет, но продажами не прекращали интересоваться люди по всему миру.       Гермиона соотнесла факты. Когда-то продажа национальных реликвий стала мерой военного времени — не самой эффективной, не самой очевидной, но вполне работающей. Вот только… что они наделали? Остался ли в фондах Британского музея хоть один подлинник? Впрочем, ее волновала судьба только одного экспоната.       — Как ты узнал про лунные камни?        — Дамблдор, — весомо пояснил Кингсли. — он считал, что кинжал Жанны д’Арк нужно спрятать от Тома. Только потом я понял, что к чему. Возможно, Воландеморт хотел сделать из кинжала еще один крестраж, возможно, хотел использовать камни в личных целях.       — Дамблдор спрятал кинжал в Домреми?       — Не думаю, — ответил Кингсли. — Кинжал был в Домреми со Средневековья, Дамблдор забрал только камни. Жаль, но я понял это только сейчас. Он спрятал их в Хогвартсе! В дорогом, любимом Хогвартсе.       Кингсли засмеялся как-то беззвучно — ни одной опрометчивой эмоции не вырвалось из его груди.       — Это ты поручил Забини искать кинжал?       — Нет, это заслуга покойного директора и его жены, — вздохнул Кингсли, — меня заботили дела Министерства, я понимал, что рискую не дотянуть даже до новых выборов. Когда кинжал был найден, я вспомнил эту историю, вспомнил о лунных камнях. Потом в дело вступила ты, и кинжал оказался в Отделе тайн.       — И тогда ты понял, что камни поддельные?       — Но недооценил вклад Дамблдора, — согласился Кингсли, — решил, что подлинные камни перепродали Малфой и Забини.       И вот пришло время для главного.        Гермиона собралась с силами.       — Зачем ты убил Блейза?       — Я говорил тебе, это случайность, — отмахнулся он, — и я жалею об этом.       Кингсли не выглядел как человек, который о чем-то жалел.       — Зачем? — терпеливо повторила Гермиона.       — Я пришел к Забини, пришел в музей, — продолжил Кингсли, — спросил, куда он дел настоящие камни. С ним всегда было проще, а Малфой в тот день удачно куда-то пропал, — на его лице заиграла слабая улыбка, и Гермиона вспомнила, что Малфой был с ней в Домреми, — мы поговорили, я пригрозил ему палочкой, потребовал вернуть камни. Забини играл в дурака, я достал кинжал, но началась дуэль...       — И ты зарезал его кинжалом Жанны д’Арк? — округлила глаза Гермиона. — А потом связал каминную сеть с Лувром?       Кингсли поморщился, но не стал возражать.        — Чтобы следствие привело к другим посредникам. Скажем, к директору или любому сотруднику Лувра. У меня не было выбора. Забини слишком много знал.        Он путался в показаниях и сам не знал, чем оправдываться. То ли случайностью, а то ли отсутствием выбора. Гермиону не могло убедить ни то, ни другое.       — Почему в его смерти обвиняли меня?       — Потому что я понял, что никто не в курсе, где искать камни, — объяснил Кингсли. — И тогда я подключил к делу тебя. Выписал отпуск, позволил развернуть обвинительную кампанию в прессе.        По спине Гермионы пробежал холод.        — Но все это лишь для того, чтобы тебя замотивировать, чтобы ускорить процесс. Я надеялся, что ты найдешь камни и приведешь кинжал в действие. По легенде, они светятся в руках достойного человека. И я думал, что им окажешься ты.       Кингсли открыто улыбнулся. Мысли, что он хотел использовать Розали, вывели из себя Гермиону. Она не понимала, почему камни подчинились ее дочери, но любые вопросы заглушались яростью. На Кингсли — за эти изощренные, безумные игры, на себя — за многолетнюю слепоту. Но не время и не место спорить — она еще не все выяснила.       — Что случилось с Жан-Полем Рене? — хладнокровно спросила Гермиона. — Это тоже был ты?       — Старик только на твоей совести. И его обвинения, и его смерть, — хмыкнул Кингсли, — и не делай вид, что теперь осуждаешь меня. У тебя самой руки по локоть в грязи.       Гермиона нервно сглотнула. Она приложила все усилия, чтобы голос был безразличным.       — Малфой был в курсе всего этого?       Взгляд Кингсли стал острее.       — Такие люди, как Малфой, по призванию обычные трусы. Хватило пары угроз, чтобы он отправился на поиски вместе с тобой. К несчастью, ваш союз, — Кингсли усмехнулся мерзко, — оказался не таким результативным, как я предполагал.       Гермиона старалась, чтобы на лице не промелькнуло эмоций, но Министр был удачно увлечен собой.       — У меня были благие цели, — с нажимом продолжил он, — я не хотел крови.        Она прикрыла глаза, ковырнула ногтем облезлую краску на стене. Ничего из этого слабо обдуманного, спонтанного монолога не давало и шанса, чтобы попробовать оправдать Кингсли.       — Завладеть сознаниями миллионов — это благая цель? — процедила Гермиона сквозь зубы. — Остаться в кабинете Министра, чтобы тебя вынесли из него вперед ногами? И что бы ты делал дальше? Изобретал эликсир вечной жизни?       — Ты не понимаешь, что может дать этот кинжал, — возразил Кингсли. — Остановить войны, разрешить конфликты. Я мог бы изменить мир. Мы могли бы.       Он говорил всерьез. Безумие.       — Мир нужно менять другими способами.       — Какими? — сощурился Кингсли. — Ты думаешь, что все наши кентавры, оборотни, эльфы, аристократы вроде Малфоя — будут и дальше жить в согласии? Ты думаешь, что будешь лучше меня?       — Я уже лучше тебя, — возразила она, — по той причине, что не стою за решеткой.       Негромкий смех Кингсли отразился от стен.       — Вспомни все, что мы делали вместе, в этом же Министерстве, на десять этажей выше, — ответил он твердым голосом, будто они сидели на совещании. — Ты такая же, как и я. А со временем все станет только хуже. Ты потеряешь понимание, что хорошо, что плохо, ты начнешь мыслить другими категориями. Выгодно или не выгодно. И единственный вопрос для тебя будет — насколько это выгодно. Вот, что с тобой случится. Или уже случилось?       Гермиона посмотрела на него с вопросом.       — Ты понимаешь, о чем я говорю, хватит уже юлить. Взять хотя бы Малфоя.       Кингсли сложил руки на груди.        И сказал:       — Это донельзя прозаично и ожидаемо. Но я все равно не думал, что тебя можно купить.       Гермиона усмехнулась.       — Оказалось дорого, но можно.       Старый дурак, что бы ты понимал. Кингсли и невдомек, какую цену она заплатила, что было на разных частях этого уравнения. Увы, но вычисления не строились на выгоде, не оказались стратегией и планом. Увы.       — Ты поймешь меня позже, — заверил Кингсли, — и даже сможешь воплотить задуманное. У тебя есть кинжал, есть дочь. Все сейчас в твоих руках, Гермиона.       Этот разговор переставал иметь смысл — она уже порядком утомилась от детских сказочек про Жанну д’Арк. Кингсли, который хотел завладеть кинжалом, не заметил, как кинжал завладел им.       — Подумаю об этом на досуге.        Кингсли закатил глаза, считав ее иронию, но вернул себе невозмутимый вид.       — Что будет со мной? — спросил пока еще Министр. — Публичный суд? Показательная казнь?       Гермиона заметила, как висящая на потолке лампа качнулась из стороны в сторону.       — Никто ни о чем не узнает, — отчеканила она, и это звучало, как давно принятое, неоспоримое решение. — Не будет суда, не будет заметок в прессе. Ты покидаешь пост тихо, через прошение об отставке.       Кингсли понимающе хмыкнул, но усмешка сразу же испарилась с его лица. Гермиона продолжила:       — Все будут думать, что ты отправился на пенсию, на отдых, в отпуск. На деле же — ты отправишься в Азкабан.       — Значит, хочешь выбелить мое лицо, чтобы не запачкаться самой? — поднял брови он. — Умно. Я бы снял перед тобой шляпу, если бы она у меня была.       Кингсли не врал. Если о его поступке узнают, если всем откроются подробности этой ночи в Хогвартсе, то преступления Министра отбросят тень на его команду. Гермиона же, которая всегда заботилась о своей репутации, думала о другом.       — Я делаю это ради тебя, — покачала головой она. — Ты войдешь в историю как Министр магии, который правил двадцать лет, восстановил страну и сделал много хороших вещей. Тебя запомнят таким. Можешь считать, что это мой подарок.       — Не слишком великодушно.       — Единственное великодушие, на которое ты можешь расчитывать.       Гермиона втянула душный воздух. Она чувствовала, как ее лицо охватывает жар, понимала, что нужно убираться отсюда.        — Почему же? — спросил Кингсли, и в его голосе не было ни насмешки, ни фальши. — Есть другой вариант, который устроит всех.       Гермиона нахмурилась, и он продолжил с деланным сожалением. Его голос был тихим.       — Старый Министр магии трагически погиб в своем доме. Несчастный случай. Проблемы со здоровьем, давняя болезнь, внезапная остановка сердца. Как печально, что у Министра нет семьи — ему даже не смогли помочь. Первыми о его смерти узнали коллеги. Аврорат не нашел следов преступления. Медики из больницы Святого Мунго списали все на усталость, неправильный образ жизни и возраст.       С каждым словом глаза Гермионы становились шире. Она отступила назад, врезалась спиной в стену. Кингсли тоже сделал шаг — он оказался у края ограждения, его лицо расчерчили вертикальные тени решетки.       — Так будет проще для всех.       — Ты сошел с ума.       — А ты станешь Министром, — продолжил он, и Гермиона не могла распознать интонаций в его голосе. — Да, на три месяца по закону, но этого будет достаточно.       Напряжение завибрировало в воздухе. Он коснулся решетки пальцами, всмотрелся в ее лицо. Гермиона, стоявшая молча, пыталась разглядеть в Кингсли человека, которого всегда уважала, которого всегда слушала.       — Ты будешь жить и будешь знать, что сделал, — отрезала Гермиона. — Убийство Блейза Забини. Угроза убийства четверых несовершеннолетних волшебников. Хищения бюджета и многолетние кражи в Британском музее.       Кингсли, казалось, даже не удивился.       — Завтра я принесу бумаги об отставке, сделаю все в обход Визенгамота, но… — помедлила Гермиона, — я могу привести сюда Каталину.       — Каталину? — переспросил Кингсли, и что-то на мгновение сверкнуло в его глазах, — о, вот у госпожи Кейн рука надо мной точно не дрогнет.       — Ты сможешь… попрощаться с ней. Если захочешь, — неуверенно проговорила она, ожидая ответа. — Ну так что? Я не буду предлагать дважды.       — Лучше отправь ей цветы от моего имени, — прикрыл глаза Кингсли, и его губы дернулись в хитрой улыбке, — штук шесть.       — Шесть? — нахмурилась Гермиона.       — Или четыре. Или восемь. Любое четное количество, — лицо Кингсли озарилось тем странным выражением, которого она не видела раньше. Это была ирония, это было ехидство и… возможно, нежность, которая едва заметно проступала из вечной маски эгоизма, — надеюсь, когда-нибудь Каталина окажется там же, где и я. Старая, черт ее побери, стерва.       Кингсли отвернулся, и Гермиона подумала, что наблюдает самое странное проявление чувств в политическом мире. Она успела сделать пару шагов, когда услышала позади себя последнее слово:       — Ты каждый день будешь сталкиваться с выбором, — сказал Кингсли ей в спину. — Каждый день. Постарайся сделать так, чтобы впредь этот выбор принимала ты, а не за тебя.       — Оставь уже этот пафос, — отмахнулась она через плечо, — я не Министр. И не думаю, что им стану.        — Станешь, конечно, станешь, — глухо пробормотал он, но Гермиона не слушала. — У меня тоже будет для тебя подарок. Напоследок.       Не оборачиваясь, она толкнула руками тяжелую дверь. Вышла из камеры, обессилено прислонилась к стене. Ее голова оставалась ясной, но груз ответственности, напускной холодности и равнодушия свалился на плечи бременем.        — Гермиона.       Она вздрогнула. Открыла глаза, привыкая к свету, более яркому и резкому, чем в тюремной камере. Перед ней стоял Гарри — такой же уставший и смутно понимающий, что делать дальше. Его аврорская мантия была запачкана в грязи.       — Ты все слышал?       Гарри медленно кивнул.       — Мы же можем это сделать? Устроить Кингсли тихую отставку, как я говорила?       Гарри снова кивнул, но теперь в его глазах заплескалась неуверенность.       — Я позабочусь о том, чтобы никто из моих сотрудников сюда не заходил, чтобы никто ни о чем не знал, но…       — Я возьму на себя Визенгамот.       — Но в смерти Блейза останется виноват Рене, — продолжил Гарри, — мир никогда не узнает правду, никогда. Искусствовед будет осужден посмертно.       И Гермиона, еще недавно отрицавшая, что была похожа на Кингсли, шумно выдохнула, ее грудную клетку сдавил сильный спазм. Что ж, это был первый звоночек. Министр был прав. Она такая же, как он.       И даже хуже — проблема Гермионы в том, что ей никогда не хватало решимости, чтобы идти до конца.       — Не всех так развращает власть, — заверил Гарри, считывая ее состояние.       — Пожалуйста, не надо, — пробормотала Гермиона, — только не сейчас. Я пойду, ладно? Мне нужно поспать хотя бы пару часов, завтра я подготовлю бумаги.        Сделав пару шагов, Гарри заключил ее в объятия. Гермиона обняла его еще крепче — он невообразимо много для нее делал. Каждый раз. И это была высшая ценность — возможно, все не так плохо, если при всех кабинетах и должностях они еще могли оставаться людьми и друзьями, еще могли оставаться собой.       Гермиона, избегая вопросов и разговоров, аппарировала из Министерства. Грешным делом она подумала вернуться во Францию через гребень, но вместо этого отправилась в не самую ужасную гостиницу маггловского Лондона. Хостес, молодой парень в деловом костюме, который боролся со сном за стойкой ресепшена, был явно удивлен ее помятому после магических дуэлей виду, но оформил сенсорную карточку.        Гермиона открыла дверь в номер и, даже не включая свет, рухнула на кровать, завернулась в тяжелое, накрахмаленное одеяло, пахнущее свежестью и хлопком. Суматоха последних дней сбила с ног — абсолютная вымотанная, она отключилась и действительно проспала пару часов.       Утром Гермиона пришла в Министерство раньше всех — готовила бумаги, не позволяя себе думать о лишнем. Ей нужно было сделать все быстро — пока отсутствие Кингсли не заметили те, кто заметить его не должен. Она наспех диктовала волшебному перу текст прошения от имени действующего Министра, мерила кабинет нервными шагами.        Гермиона, погруженная в свои мысли, чуть не подпрыгнула от звука открывающейся двери.         На пороге уже стоял Малфой. Новый костюм, выглаженный пиджачок, прилизанные волосы. В ней не было ни капли эмоций, только вечный вопрос — почему никакие штормы не могли всколыхнуть его внешний вид?       Гермиона не знала, что сказать.        И начала задавать вопросы.       Без приветствий.       — То, что Кингсли стоял за всем, это понятно, — она устремила глаза на документ о его отставке, — и я не хочу знать, почему ты не сказал мне ни слова, считай, уже решили. Но почему ты не подумал об этом сам?       Малфой пожал плечами.       — Не было причин, чтобы в нем сомневаться. Сделка с камнями — даже не сотая из тех, что мы проводили вместе.       Гермиона кивнула. Доверие — самая опасная на свете вещь, так говорила Каталина Кейн. Малфой, посмотрев на повисший в воздухе свиток, достал из-за спины черную папку. Кинув беглый взгляд в его сторону, Гермиона нахмурилась:       — И что это?       — Мои извинения. И твой билет в кресло Министра магии, — ответил Малфой и толкнул папку по столу. Она сделала шаг, в глазах мелькнуло недоверие. — Здесь компромат на Каталину Кейн. В два раза больше, чем у нее есть на тебя.        Она была удивлена, и Малфой, неизменный хозяин положения, слабо улыбнулся. Только вблизи Гермиона заметила, как на самом деле помято Драко выглядел. Его усталость, зеркальная ее собственной, не отменила пренебрежения:       — Вот только не надо строить из себя дуру. Я уже в курсе того, что ты хочешь провернуть с Кингсли. Поттер великодушно рассказал.       — Гарри? — она не поверила. — Но…       — Я предупредил его, что ты сорвалась в Хогвартс, — объяснил Драко, — и аппарировал через его камин. Потом Поттер узнал, что я спас его сына. И решил, что мы заодно. Впрочем, на правду это похоже.       Гермиона шумно выдохнула. Ох, Гарри.       — Ты знаешь, что начнется после отставки Кинсли, — продолжил Малфой, — а начнется гонка. Ты, Каталина, возможно, Беннет тоже подключится, но его мы можем не брать в расчет. И вот, что ты делаешь дальше. Ты приходишь к Кейн, машешь перед лицом этой папкой, берешь с нее торжественное обещание не мешать, оставляешь ее главой Визенгамота, не знаю, можешь придумать еще какой-нибудь титул, чтобы она угомонилась. И становишься Министром. Аплодисменты, хлопушки, салюты.        Драко уверенно вложил ей в руки черную папку — Гермиона качнулась назад и чуть не выронила бумаги. Она пролистала их без особого интереса — ничего уже не могло заставить ее удивиться. Но удивительно, что госпожа Кейн, Фемида Британии, наворотила не меньше финансовых интриг, чем аппарат исполнительной власти Министерства.       — Неделю назад я бы тебя расцеловала за это, — задумалась Гермиона, не поднимая глаз.        — А что мешает сейчас? — манерно удивился Малфой и немного распустил галстук на шее, но не выглядел веселым. — Грейнджер, самое время заняться сексом в твоем кабинете.       Гермиона отвернулась. Она прошла к главе стола, провела пальцами по гладкой деревянной поверхности.       — Займемся, обязательно займемся, — саркастически закивала Гермиона. Она посмотрела на стеллажи с книгами, памятные сувениры, министерские грамоты и награды, прибитые к стене. Доска почета, обернувшаяся главным в ее жизни фарсом. — Мне тошно от всего этого. От этого кабинета. От этой папки. От тебя и от себя.       С каждым словом ее голос становился выше. Она посмотрела вперед, и злость смешалась с презрением.       — Та-ак, — закатил глаза Малфой, — значит, старый маразматик промыл тебе мозги?       — Ты не...       — Что я не понимаю? — грубо оборвал он. — Тебе все принесли на блюдечке и ты будешь выебываться? Это самый худший момент, чтобы передумывать. Грейнджер, поздно ломаться.       В его голосе не было ни грамма чуткости — эта снисходительность еще больше ее возмутила.       — Я знаю! — рявкнула Гермиона. — А нет, ты представляешь? Я ни черта не знаю!       Она с грохотом опустила черную папку на стол, смахнула в сторону органайзер с канцелярией — перья, карандаши и ручки разлетелись по полу. Малфой замер. Ярость, охватившая ее, была следствием всего, что она игнорировала днями, месяцами, годами.       — Какой я Министр магии? — прикрикнула сама на себя Гермиона. — Я просто хотела самоутвердиться. Что-то доказывала. Шла на поводу у Кингсли. На поводу у Каталины. А потом… потом вообще на поводу у тебя!       Гермиона резко выставила перед собой руку, указывая на Драко, и нервно засмеялась.       — Я ради чего свою жизнь похерила, а, Малфой? — она коснулась волос, сжала виски пальцами. — Может быть, ради этого? — схватила ненавистную черную папку и сразу откинула ее назад. — Ради этого? — провернула свое кресло по кругу и вытерла руки, будто ладони испачкались от дорогой кожаной обивки.       — Грейнджер, успокойся.       Он призвал стакан, налил воду из графина.       — Или ради всего вместе? — не унималась Гермиона, все еще увлеченная диалогом с самой собой.       — Грейнджер, сядь.       Он подошел к ней и кивнул на кресло.       — Не надо мне указывать!       — Да ради Салазара!        Он толкнул ее вниз. Гермиона рефлекторно откинулась назад, Малфой протянул ей стакан с водой.        — Глоток и вдох, Грейнджер.       Помедлив, она послушно обхватила стекло ладонями. Малфой сел на край ее стола.       — Давай разбираться. Каким ты будешь Министром? — спокойно продолжил он. — Да просто охуительным. Красивая, сильная женщина с красивой и сильной историей. Конечно, всем уже глубоко насрать на твои военные заслуги, но дай пару интервью — и общественность будет в твоих руках. У тебя есть идеи, есть узнаваемость, есть нужные люди рядом. Поттер, а это в наше время немало. В конце-концов, я, что тоже полезно.       Гермиона допила воду до дна.       — Но это лирика, — кивнул Драко, — на деле, все просто. Министром станешь либо ты, либо Каталина. Не факт, что надолго, но кандидатуры сейчас такие. Ну и спроси себя, к чему приведет всех нас одна старая и озлобленная сука?       Гермиона покачала головой.       — Гораздо же лучше молодая, амбициозная и бездарная стерва.       Когда она придвинула к себе черную папку и постучала по ней короткими ногтями, взгляд Драко смягчился — он уловил направление ее мысли.       — Знаешь, что отличает тебя от них? — спросил он, и Гермиона приготовилась к лести. Малфой не мог подпустить Каталину к посту Министра — у него бы не получилось подчинить ее своим интересам. А Гермиону, к сожалению, получилось. Но Драко, вопреки ее ожиданиям, говорил честно. — У Кингсли не было ничего, кроме его должности. Но тебе есть, что терять. И это всегда будет тебя сдерживать.       Гермиона посмотрела на него задумчиво.       — Ты прав. Мне есть, что терять.       Только в том случае, если у нее до сих пор это оставалось. Она обвела глазами кабинет и махнула рукой:       — А все это — просто путь в никуда.       — Это путь к тому, что ты хотела, — возразил Малфой и отпустил смешок. — Люциус в эту минуту, я клянусь, крутится в гробу.       — Потому что на пост Министра претендуют полукровка и маглорожденная? — хмыкнула Гермиона. — Или потому что две женщины?       — Потому что ни у одной из них нет фамилии Малфой, — заметил он без эмоций. — Ну как? Легче?       — Да.       Гермиона покрутила пустой стакан, поставила его на стол.       — Значит, хочешь, чтобы я стала Министром, — она вернула себе рационализм. — Мне приятно, не буду скрывать. Но зачем? Что тебе нужно?       Малфой закатил глаза и склонился к ней, сокращая и без того минимальное расстояние. Гермиона вдохнула запах его сигарет в высокой концентрации.        — Грейнджер, меня уже просто достало, что ты везде ищешь мою выгоду. Ах, этот малодушный подлец Малфой потребует утвердить пятьсот аморальных проектов, — он схватился за лацкан пиджака и сделал голос выше, спародировав ее интонации. — Ну да, потребую. Но я помогаю тебе не поэтому.        — А почему?       — Потому, — усмехнулся Драко, — потому что ты будешь отличным Министром, лучше, чем эти уроды в предмаразменном состоянии. Потому что самая сексуальная женщина этого правительственного клоповника должна быть на его главной трибуне.       Внезапно Гермиона ощутила, что Драко был тем человеком, который ее понимал. Чтобы прийти к такому уровню отношений с друзьями, родными, потребовалась жизнь. Им потребовался месяц, чтобы начать говорить на одном языке.       — Будешь ждать благодарностей?       — Еще бы, — усмехнулся он, — самых щедрых благодарностей.       Малфой провел руками по ее плечам, рукам, сжал ткань пиджака у запястья.       — А если тебе не понравится, никто не мешает сложить полномочия. Но мы оба знаем, что тебе понравится.       — С чего бы?       — Ты из тех, кто поначалу сомневается, а потом… втягивается, — многозначительно заметил Малфой и говорил, конечно, не о работе. — Еще ты из тех, кто не умеет проигрывать. И это хорошее качество.        Он придвинул папку ближе к краю стола.       — Запомни лицо Каталины, когда она полистает эти документы, — взгляд Драко стал довольным, — хочу знать все, что она скажет, в подробностях.        Гермиона выдавила улыбку, но череда потрясений запустила в виски болезненный укол. Она так сильно устала. В целом, сейчас Гермиона могла обменять кресло Министра магии на кровать и мягкую подушку, и это бы не было слишком плохо.       — Ты быстро смылась из Хогвартса, — Драко достал сигарету и помедлил, не прикурил сразу.       — А ты что, волновался?       Он оставил вопрос без ответа.       — Скорпиус приедет в Мэнор на каникулы.        — А я наконец поговорила с Розали, — кивнула Гермиона. — Они, кстати, не собираются жениться.       — Это я понял, — отмахнулся Малфой, — интересно, надолго ли?       Они хмыкнули одновременно.       — Расторгнешь его помолвку с Галатей?       — Расторгну. Так, видимо, будет лучше, — согласился он и выдержал красноречивую паузу. — Еще я думал, что ты вернешься в отель. Тебе сейчас есть, где жить?       Она подняла на него нечитаемый взгляд.       — Вообще… у меня есть дом.       — Грейнджер.       — Муж и дочь.       — Грейнджер.       — У тебя тоже есть дом, жена и сын.       Гермиона могла бы сказать, что секс без обязательств был отличным. Что ей все понравилось. Могла бы поблагодарить за совместные вечера — о, нет сомнений, что это бы его задело. Гермиона помножила бы надвое те крохи пренебрежения, которые мелькали в ее сторону, и через пару переменных преобразила бы их в злость, возмущение и презрение.        — Одно твое слово, — честно сказал Малфой, и Гермиона вздрогнула. — Одно твое слово, и жены у меня не будет. Одно слово, и я развожусь.       Это было даже слишком крупное заявление — и слишком, как и всегда, для него удобное. Если дело дойдет до каких-то признаний, что, конечно, вряд ли, ей не выбраться отсюда без разбитого сердца.       — Мое слово? — переспросила Гермиона, понимая, что к чему.       — Твое.       — А мне, ты знаешь, совсем не нужно такого счастья, — заметила она иронично. — И не нужно такой ответственности.        — О чем ты? — не понял Малфой.       — Я о том, что ты перекладываешь на меня свои решения. Мы тоже оба знаем, что ты не хочешь разводиться, — весомо ответила Гермиона, и его взгляд стал тяжелым. Она говорила правду. — И я не хочу уходить от Рона, хотя, наверное, все к этому идет уже давно. Дело не в этом. Потребуешь развод от Астории — давай, не буду мешать. Но делай это, потому что хочешь того сам, а не потому, что тебе сказала я.       Малфой затушил сигарету о край ее стола, бросил тлеющий окурок в пустой органайзер.       — Мне нужно быть уверенным в том, что ты сделаешь то же самое.       — Конечно, — язвительно протянула Гермиона, — все же в этом мире крутится вокруг меня.       — А ты будешь это отрицать?       Мерлин, чего вообще он хотел. Еще два дня назад Гермиона спала в одной кровати с Роном и делала вид, что у них все прекрасно. Она так и не нашла в себе силы, чтобы с ним поговорить. И было непонятно, что бесило больше — ее эгоцентризм или Малфой, который так убедительно делал вид, что готов ей вверить свою жизнь. Чтобы что?        — Я двадцать лет только и делала, что брала на себя ответственность. Так вот, оказалось, что решать что-то за мужчину — это ошибка. Я не совершу ее дважды.        — Ты ничего не решаешь за меня.       — Но об этом ты просишь! — воскликнула Гермиона, собирая внутри себя остатки благоразумия. Сколько же все это будет продолжаться. — Короче говоря, хватит. Спасибо за папку. Но ты должен уйти.       — Грейнджер.       Он снова склонился к ней, и Гермиона резко отъехала назад на кресле. Она смотрела на него пару секунд, чтобы кивнуть на дверь.        И тогда прозвучало твердое:       — Уходи.        Наверное, если бы Малфой попытался объясниться, наверное, если бы сейчас все же прозвучали треклятые признания, это бы могло что-то изменить. Но он вышел, не сказав ничего, обжигая ее высокомерием, разочарованием, оставляя за собой только вопросы и тлеющую в банке для карандашей сигарету. Минутное наслаждение, сомнительное удовлетворение, которое заканчивается так же стремительно, как начинается. Просто сгорает. Оставляет дым на губах. Запускает ломку в тело.        Сидя в кресле, невидяще смотря в потолок, Гермиона думала, что их отношения, этот странный служебный роман, длился чуть больше месяца. Слишком мало, чтобы выбрать друг друга. Невообразимо мало, чтобы на что-то решиться.        Ей было, что терять. Возможно, Гермиона уже давно все потеряла — она не была уверена, что в этом мире остался хоть один близкий человек, которого бы она не предала. Собравшись с силами, Гермиона отправила Патронус Рону.        Они встретились в боро Ламбет через два часа. В ее любимом маггловском парке, у колеса обозрения, на третьей по счету скамейке в тени деревьев.        Природа готовилась к зиме — на голых ветках оставалась пара желтых, самых стойких к северному климату листьев. Подул ветер — кроны слегка наклонились от сильного порыва, Гермиона поежилась и спрятала в шарф подбородок.        Она заметила его сразу — Рон смотрел вперед, не обернулся на звук ее шагов, но наверняка понял, что она здесь. Гермиона села рядом, опустила на колени двойную порцию картошки фри. Не поднимая глаз, протянула Рону сырный соус.       — Где ты живешь сейчас? — спросил он, когда открыл пластиковую упаковку.       Его голос был ровным — ни капли осуждения или напряжения. Сама Гермиона, хрупкая и натянутая, мысленно готовая к претензиям и обвинениям, выдохнула. Монолог, который она прокручивала в голове, пока назначала место встречи, пока аппарировала, пока диктовала заказ в вагончике стрит-фуда, улетучился из головы.              Гермиона откусила картошку. Она была чуть теплой, соленой и хрустящей.       — Пока в гостинице.       — Одна?       Гермиона кивнула.       — Тут рядом, в маггловском районе. Извини, мне нужно было где-то поспать и было не нужно, чтобы меня видели, — затараторила она. — В Министерстве полный кавардак… а, впрочем, неважно.       — Расскажи.       — Рон…       Гермиона попробовала отмахнуться, но он оборвал ее.       — Я слушаю.        Их взгляды встретились — Рон смотрел на нее с неестественной улыбкой. Под его глазами были глубокие круги, морщины на лбу стали отчетливее, но он не выглядел измученным, подавленным и одиноким. Он выглядел как человек, который что-то, наверное, понял. И смирился. Хотела бы Гермиона выглядеть такой же.       Рон вернул ей упаковку соуса.       — Каждую пятницу, — призналась Гермиона, когда опустила картофельную дольку внутрь, мазнула по краю, — каждую пятницу после работы я приходила сюда. Просто сидела на этой лавочке. И ела эту картошку.       Рон хмыкнул, и она чувствовала его взгляд на своем виске. Он казался более бледным, чем обычно — не хмурил брови, не заламывал пальцы, не пытался ее задеть. И все было понятно — пришло время быть честными.       — А я по вторникам задерживался на базе не потому, что мы визировали инвентарь, — Рон вздохнул и тоже потянулся к картошке. Гермиона придвинула коробочку к нему ближе, — ну в самом деле, никто не считает метлы каждую неделю, зачем это делать? Я шел в бар, выпивал стакан бурбона, накладывал освежающие чары и приходил домой.       Она посмотрела на него удивленно.       — А как же вода с лимоном? И углеводный баланс?       — Да какой там баланс, — отмахнулся Рон и закинул в рот дольку картошки, — ты всегда была такой принципиальной. Я должен был этому соответствовать. Правда, все опять свелось к еде.        Добрая ирония смешалась с сожалением — наверное, в этом мире еще есть супруги, которых ужины объединяют. Они вместе ставят в духовку курицу, пьют вино и танцуют под музыку с виниловой пластинки. В их же семье ужины стали обрядом подчинения.       — Зато было полезно, — уклончиво ответила Гермиона.       — И еще я не превратился в своего отца, — кивнул Рон, — Никто не молодеет, но я не знаю, что должно произойти, чтобы он сейчас встал с дивана. Возрождение Воландеморта. И то не факт, что сработает.       Гермиона понимающе усмехнулась. Парк был пустым — ветер сметал жухлую листву, у скамеек слетались птицы, вдали медленно двигалось колесо обозрения. Что-то вечное, что-то незыблемое — лондонский глаз крутится в любую погоду, в любое время года.       — То, что ты сказала тогда, — осторожно начал Рон, заставляя ее стыдливо опустить взгляд, — про то, что мы поторопились, что мы слишком рано поженились. Правда так думаешь?       — На тот момент это был лучший выбор. Лучшее, что мы могли сделать, — честно сказала Гермиона, — но где-то… где-то мы потом ошиблись. Я не знаю, где.       — Зато вырастили дочь, — кивнул Рон.        — Самую прекрасную, — улыбнулась Гермиона, — самую прекрасную дочь.        — Она похожа на тебя.       — Иногда это пугает, — вздохнула Гермиона. — Меньше всего я хочу видеть в ней себя.       Рон смотрел на нее пару секунд — и ей не нужно было оборачиваться, чтобы уловить реакцию, чтобы увидеть, как непонимание в его глазах угасает и превращается в попытку очередной шутки:       — Рози сложно представить в Министерстве, — он выдавил улыбку, но Гермионе совсем не хотелось улыбаться в ответ.        В другой ситуации она бы перевела тему — чтобы они по-доброму посмеялись, но ни к чему, как и всегда, не пришли.       — Больше всего я ненавидела, когда ты рассказывал ей о моей работе, — Гермиона сцепила руки перед собой. — Как ты шутил. Ой, Розик, самый счастливый день в нашей жизни настанет, когда сгорит Министерство магии. Или — ой, Розик, давай пригласим маминого начальника на матч и ударим по нему бладжером.       Рон потупил взгляд.       — Ненавидела?       — Понимаешь, я ведь никогда толком ничего не умела, — хмыкнула Гермиона. — Сначала я умела только учиться. Потом — только работать. И я всегда хотела, всегда думала, что ты уважаешь это, что ты…       Она не успела продолжить — Рон коснулся ее ладони, согревая подрагивающие пальцы. Гермиона замолчала.        — Я тоже злился. За то, что ты не приходишь на квиддич. Успехи есть не только у тебя. Но ты никогда не интересовалась моими.       Гермиона сжала губы в полоску. Рон был прав. Ей нечем крыть.        — Между нами появилась стена, — горько усмехнулась она, — раньше я не понимала, как ее разрушить, а потом решила, что и не надо. Все это казалось нормальным. Казалось, что так живут все.        Рон крепче сжал ее ладонь, заставляя поднять взгляд. Он казался решительным, понимающим, каким-то совершенно мудрым. Гермиона и не заметила, когда ее Рон, понятный и знакомый, как зачитанная до дыр книга, успел таким стать.        — Ты была права, — тяжело вздохнул он. — Я совсем тебя не слышал.        Гермиона быстро закачала головой.       — Я тоже, Рон. Не слышала, не слушала. Это работает в обе стороны, — ей пришлось зажмуриться, чтобы сдержать накатывающие слезы, — я ужасная эгоистка, ты ведь знаешь? И это все… шло от меня с самого начала. Только от меня. Это я все испортила.        Пара слез — неконтролируемых, ненужных, жалких — все же скатилась вниз. Гермиона сморгнула их, попыталась вырвать руку, но Рон осторожно коснулся ее щеки.       — Мы все испортили вместе. Вместе, как настоящие муж и жена.       Это прозвучало легко — Гермиона прижалась к его плечу лбом. Она отвернула голову, вытерла слезы о шершавую ткань пальто Рона. Гермиона снова потянулась к картошке, закинула в рот две дольки и вытерла нос от внезапного насморка.        — Когда все это началось?       — Когда, — она задумалась, — наверное, когда мы перестали разговаривать.       Между ними повисла тишина — не напряженная, не холодная, не скупая. Впервые за долгое время это была по-настоящему правильная тишина.       — Возвращайся домой.       Гермиона подумала, что ослышалась. Она отстранилась от Рона, посмотрела на него удивленно. Но он не убрал руку, провел по ткани ее пальто. Эта вселенская мудрость в его глазах придавливала, ошарашивала.        Гермиона не была к такому готова.        Гермиона такого не заслуживала.       — Рон, ты…       — Все обдумал, — продолжил он. — Мы все исправим. Я знаю, что мы сможем все исправить.       Она покачала головой, не в силах справиться с новой волной слез.       — Рон, есть вещи, которые не прощают.       Его лицо исказилось, и он потер переносицу пальцами. Гермиона, зажатая в тиски приближающихся откровений, ощутила, как воздуха вокруг становится критически мало. Ей стало трудно дышать — она ведь могла бы добить Рона, могла бы остаться до конца честной и рассказать ему правду.        И тогда — самый близкий человек, лучший друг, муж — вычеркнул бы ее из своей жизни навсегда. Рон бы не смирился. Такие вещи не просто не прощают — после таких вещей обрывают связи, начинают ненавидеть и презирать.       Из глаз Рона тоже хлынула пара предательских слез — он постарался спрятать их, мужественно вдавить назад и не дать усомниться в его решении.        Не дать усомниться в этих словах:        — Я обещаю, что мы не вернемся к этому разговору. Я не буду тебя попрекать. Не буду ни о чем спрашивать, — его голос изрезал ей всю душу, — но только если ты скажешь, что это была ошибка, что она ничего не значит.       Слезы уже неконтролируемо катились по щекам, к подбородку, прятались в теплой ткани шарфа. Сильный порыв ветра ударил в лицо наотмашь. Как и вопрос:       — Скажи, Гермиона, — продолжил Рон без прежней мягкости, мудрости и понимания. — Это была ошибка? Это ничего не значит?       Гермиона посмотрела в его лицо — вгляделась в морщины, легкую щетину, россыпь выцветших веснушек. И в этом человеке, повзрослевшем, по умолчанию любящем, было невозможно узнать того молодого, веселого парня, за которого она выходила замуж. Того парня, с которым они неловко обнимались в палатке, пока так же неловко пытались спасать мир.       Рон бы никогда не причинил ей боли. Рон бы никогда не стал использовать ее. Никогда бы не заставил переступить через себя, не толкнул к краю пропасти, чтобы в итоге оставить одну — потерянную, запутавшуюся, полную сомнений и пустых надежд.        Чувства к Рону были понятными и простыми — они не выжигали дыры в сердце, не отравляли собой все самое светлое, все самое правильное в ее жизни. Потому что именно они и были этим самым светлым, самым правильным.       Гермиона сказала:       — Все, что со мной произошло, это была ошибка. Это ничего не значит.       И Рон выдохнул. Дорогой, прекрасный, преданный Рон. Преданный Гермионе. Преданный Гермионой.       — Я не стану держать тебя, если ты захочешь уйти. Если ты на самом деле этого захочешь, — Рон отвел взгляд и вытер покрасневший, тронутый тем же насморком нос, — но давай… просто сохраним то, что у нас есть.        И перед Гермионой закрутилось то, что у них было. Редкие совместные вечера. Пустота в постели. Молчание. И одиночество — одно на двоих.       — Кингсли перестанет быть Министром, и это будет очень скоро, — вздохнула Гермиона, — Рон, все будет еще хуже. Я буду работать еще больше, ты будешь злиться. Мы просто будем ходить по кругу. Ничего не будет, как раньше.       Рон улыбнулся — и очень мягко потянулся к ее плечам, заставил приникнуть к себе.       — Учитывая, что раньше никто из нас не был счастлив, то и не надо, — он погладил ее по волосам, — все будет по-другому.       Гермиона прижалась щекой к его груди. И только тогда заметила, что рядом с Роном, на другой части скамейки, лежал крафтовый пакет из «Флоритш и Блоттс».        — А что это?        Рон, готовый к продолжению этого нервного, непривычно серьезного разговора, усмехнулся.       — Книги, — он приоткрыл пакет, и Гермиона заметила внутри сборники магических законов. — Все же знаешь, если моя жена когда-нибудь станет Министром, одного правильного питания недостаточно.        Ее брови поползли вверх.        — Почему нет? — притворно удивился Рон, взял в руки одну книгу и распахнул на середине. — Я уже немного ознакомился, есть пара идей для вашего спортивного законодательства. Когда-то в детстве вы с Гарри говорили, что я хороший стратег.       Гермиона улыбнулась печально.       — Ты научил меня играть в шахматы. Очень пригодилось, — кивнула она и знала, что должна сделать что-то взамен. — Я обещаю, что выучу имена всех игроков «Пушек Педдл».       Рон рассмеялся, прежде чем откинуть книгу и снова прижать ее к себе. Гермиона полной грудью вдохнула парфюм, который сама же ему дарила на какой-то праздник, но название которого давно забыла.       — Расскажи, что происходило на твоей работе все это время? — спросил Рон после паузы, и Гермиона покачала головой.       — Нет, ты не хочешь этого знать.       Он выглядел обиженным.       — Гермиона, давай не начинать сначала. Я слишком долго не интересовался твоим Министерством. Я хочу знать, что ты делала все это время. Что тебя заботило? Какие у тебя были задачи?       Гермиона отвела глаза. Она смотрела на колесо обозрения, возвышающееся вдали, и видела.        Она видела блики на волшебных картинах. Закат в пирамиде Лувра. Белые простыни. Античные статуи. Слышала запах лаванды. Она помнила, как можно нарушать закон, быть под прицелом, как можно ломать, ломаться, ничего не строить и пытаться собрать себя заново. Она знала, каково это — сгорать без остатка. И тлеть сигаретным яблочным дымом.        — Ты расскажешь мне?       Совершенно точно нет.        — Значит, хочешь знать, какие у меня были задачи, — задумалась Гермиона, подбирая правильные слова.       — Да.       — Ну ладно, слушай, — хмыкнула она. — За последние годы Кингсли наворовал столько, что можно купить штук пять Министерств. Он продавал экспонаты из Британского музея, но это, в целом, ладно. Потом Верховная чародейка Визенгамота, Каталина Кейн, которая оказалась его любовницей, захотела его сместить. Но Кингсли узнал, что один экспонат, кинжал Жанны д’Арк, обладает силой внушения. То есть не сам кинжал, а волшебные камни в нем. Так вот, он искал эти камни. И нашел в Хогвартсе. Хотел зарезать нашу дочь, чтобы провести ритуал. А, и Блейза Забини тоже он убил. Этим же кинжалом.       Рон выглядел пораженным до глубины души.       — Чего, блять? — выругался он.       — Да.       — Кинжал Жанны д’Арк?        — Да.       — Волшебные камни?       — Да. Я знаю, что это бред.       — И в Хогвартсе… так, подожди, а что ты только что сказала? Зарезать нашу дочь?! — Рон округлил глаза, сжал в кулак руку. — Он совсем… где он?! Да я сейчас!..       Гермиона похлопала его по плечу.       — Да, — сказала она сквозь смех. — Я все понимаю. Нужно время, чтобы это осознать.        Рон стал чернее тучи. Кажется, теперь он действительно не будет игнорировать ни одной новости с ее работы. И Гермиона, устремив взгляд на то же колесо обозрения, почувствовала, как начинает успокаиваться — как то напряжение, которое подвешивало ее и переворачивало, тает в воздухе, как этот извилистый, затянувшийся петлей на шее путь становится ровнее, становится легче.       Гермиона встала с лавочки, одернула края пальто. Она сказала, что ей нужно время, нужно решить пару вопросов, немного побыть одной. И Рон, к ее удивлению, даже не стал возражать.        — Сходим в кино?       — В кино? — удивилась она.       — А почему нет? — Рон поднялся следом, потянулся за целомудренным, слишком дружеским объятием. — Я помню, какой у тебя любимый фильм. Вуди Аллен. Полночь в Париже.       И Гермиона дернулась в руках Рона. Ей никогда не забыть ту полночь в Париже, которая перевернула ее жизнь. Тот свежий французский воздух, бутылку игристого, распитую на двоих в парке, тот комичный побег от полицейских-магглов и совсем другие руки на своих плечах — более требовательные.       — Я тоже помню, какой любимый фильм у тебя, — хмыкнула Гермиона, пытаясь придать себе легкость. — Трансформеры, да?       Они рассмеялись, и Рон проводил ее внимательным, но очень грустным взглядом.       А на следующее утро «Ежедневный Пророк» вышел с шокирующими новостями.        Гермиона наспех купила в маггловском магазине новый костюм — облегающий, черный, выгодно подчеркивающий фигуру. Сделала лучшую в жизни укладку. И лучший в жизни макияж.       Она зашла в Министерство магии, выпрямив спину до хруста, стуча каблуками на весь Атриум.        Перед ней расступались волшебники. Ей кланялись едва ли не до пола. На нее смотрели испуганными, завистливыми, цепкими глазами, маскируя искренность удивления — неискренностью почтения и уважения. У фонтана Гермиона заметила, что Каталина и Беннет стояли, придвинувшись друг к другу так, будто ждали ее весь день. Вид первой казался враждебным, вид второго — лживо доброжелательным.       Гермиона уверенно прошла мимо.       И поднялась на самый верхний уровень.       Она открыла дверь в кабинет, где всегда была гостьей, осмотрела его по периметру и прикрыла глаза. Гермиона не чувствовала себя победителем. Она совсем не так представляла этот момент.              Ей оставалось только повиноваться, только плыть по течению. Взвалить на себя гору очередной ответственности. Это не был ее выбор. Все решили за нее.       Министр магии Кингсли Бруствер покончил с собой. Его обязанности временно переходили первому заместителю — Гермионе Грейнджер-Уизли.        Конец прекрасной эпохи.