Глава 26. Храни королеву

      Галатею и Джеймса оставили в больничном крыле. Они быстро пришли в себя, но мадам Помфри была уверена, что пара дней в лазарете им не повредит. Рози и Скорпиус, держась за руки, шли по коридорам — они забегали к друзьям до уроков и читали газеты.       — Министр магии… умер? — округлила глаза Рози, когда развернула свежий выпуск «Ежедневного Пророка». — Чего?!       Джеймс, сидящий на кровати, выпрямился. Галатея отложила французский журнал. Скорпиус непонимающе зашел за ее плечо, в его руке был золотой снитч. Покрутив шарик в ладони, он бегло ознакомился со статьей — говорилось, что Кингсли Брустверу стало плохо накануне ночью, в его лондонском доме, и он скоропостижно скончался от давней болезни сердца.        Аврорат не нашел следов преступления, колдомедики из больницы Святого Мунго списали смерть на возраст.       — Очень подозрительно, — заключил Скорп и сел рядом, — какой возраст? Ему же от силы лет семьдесят.       — И не похоже, что у него были проблемы со здоровьем, — легкомысленно ответила Рози, но ее глаза расширились до размера монет. — Стоп! А это же не могли сделать…       — Точно нет, — предостерег Скорпиус. Он сжал ее руку, и Рози не смогла сдержать улыбки. — Может, не знаю, он покончил с собой? Чтобы не попасть в Азкабан?       — Так ему и надо, — подала голос Галатея. Она стала выглядеть лучше — ее волосы были убраны аккуратным ободком у лица, круги под глазами сошли, а успокаивающие зелья мадам Помфри и впрямь сотворили чудеса. — Убийца и преступник. Такой исход для него даже лучше, чем тюрьма.       Друзья напряженно переглянулись, но Галатея казалась спокойной. Информацию о преступлениях Министра магии, по очень настоятельной просьбе родителей, сохранили втайне. С этим решением смирились все — все, кроме Джеймса. Подорвавшись с кровати, он начал быстро ходить из стороны в сторону.       — Вы что, не понимаете? Никто же не узнает правду! — в сердцах воскликнул он и, к всеобщей неожиданности, сцепил руки в кулаки, подпрыгнул на месте и изобразил драку. — Никто не узнает, как я надрал зад Министру магии!       Девочки засмеялись в один голос, Скорпиус хлопнул себя по лбу.       — Ты, конечно, сделал больше всех, — иронично протянул он, и Джеймс отмахнулся от друга, присел на кровать.       — А что теперь будет с камнями? — спросила Галатея. — Я видела, что кинжал валялся на земле, потом его взял дядя Драко, а потом из ниоткуда появился мистер Гарри Поттер и все забрал.       — Мой отец? — нахмурился Скорпиус. — Взял кинжал?       — Как только вы вернулись, — ответила Галатея, и тогда Рози все поняла.       — Я отдала мистеру Малфою пятый камень, когда мы убежали из башни, — объяснила она, — наверное, он вернул камень в кинжал.       Они по очереди кивнули — и только Скорп отвернулся, не стал продолжать диалог. Рози знала, что у него еще были сомнения в честности отца, но совсем их не разделяла. Мистер Малфой помог ее матери и помог им.       — Обычно такие артефакты помещают в Отдел тайн, — продолжил Джеймс, который был отчасти осведомлен о работе Аврората. — Наверное, кинжал и камни будут хранить там.       Галатея покачала головой.       — Это не просто артефакт, — ответила она, — это экспонат, и он должен вернуться в Британский музей.       — В музей? Это слишком опасно, — возразил Джеймс и с умным видом поправил очки, — если кто-то еще захочет использовать силу камней? Ну, как тот ненормальный?       — Исключено, — отмахнулась Галатея, — вы же слышали, что он говорил. Лунные камни сами выбирают человека, который может их использовать. А наш цветочек, — она с улыбкой кивнула на Рози, — не похожа на обезумевшего деда.        На нее устремились три пары глаз. Рози смутилась. Она опустила голову, не зная, что сказать. Никто не мог объяснить, как так вышло, что камни светились только в ее руках — приятно слушать все сказки, что она особенная, что она невероятно сильная и умная волшебница, даже лучше, чем Жанна д’Арк. Рози же не питала больших иллюзий — она неплохо владела заклинаниями, неплохо ориентировалась в сложных ситуациях, но…       — А может, наша Розик — потомок французской тетки? — спросил Джеймс.        — Жанна д’Арк жила шесть веков назад, — согласилась Галатея, — всякое… возможно.       Рози пожала плечами — должно быть, разгадку лунных камней они не узнают никогда. Впрочем, какая теперь разница. Все были в безопасности. Ни им, ни родителям ничего не угрожало.       — Там было еще про чистоту намерений, — начал Скорпиус с присущим ему вниманием. — Камни подчиняются либо потомку Жанны, либо человеку, который достоин ее по уровню благородства. Вспомните, почему мы вообще решили искать камни?       — Я хотел приключений, — пожал плечами Джеймс.       — Я хотела мести, — прищурилась Галатея.       — А я хотел шантажировать отца, — ответил Скорпиус. — Но Рози хотела найти камни, чтобы узнать правду. И чтобы помочь маме.       В больничном крыле стало тихо. Рози сидела, прислонившись к Скорпиусу, он приобнимал ее в ответ.       У них еще не было того самого разговора. Они не называли себя парнем и девушкой, но по тому, как ей улыбался Скорпиус, по тому, как он заходил за ней перед завтраком, и даже по тому, как она каждый раз бросалась к нему с объятиями, Рози чувствовала — в ней что-то происходит. Ей всегда было спокойно со Скорпом, но теперь к этому ощущению безмятежности и неловкости добавился абсолютно нелогичный трепет. Они постоянно смотрели друг на друга. Постоянно улыбались. Ни на шаг друг от друга не отходили.       Рози втайне переживала, сколько шуток придумают Джеймс и Галатея на этот счет. Но казалось, этих двоих вообще не волновали друзья. Джеймс стащил со столика журнал, который Тея читала на французском, и принялся пародировать ее акцент. Галатея смеялась, ее глаза сияли. Такой улыбки за лучшей подругой никогда не наблюдалось.       Вскоре в лазарет ворвалась мадам Помфри — она в два счета прогнала Рози и Скорпа. Последний, быстро смекнув, к чему идет дело, поспешил уйти. Он открыл дверь, Рози юркнула в коридор и сразу же нашла его ладонь своей. Они уже опаздывали.       Первым уроком была Защита от Темных Искусств. Скорпиус писал конспект, но вместо того, чтобы слушать лекцию Люпина, Рози читала другие статьи «Пророка».        Все вокруг только и говорили, что о смерти Министра магии. Старшекурсники, почему-то решившие, что понимают в политике не меньше взрослых, громко рассуждали о новой эпохе магической Британии, то и дело поглядывали на Розали, но не отпускали ни ироничных комментариев, ни добрых шуток.       Позже на первых полосах все фото бывшего Министра сменились кадрами с Гермионой Грейнджер-Уизли.        Галатею и Джеймса наконец отпустили из лазарета — в тот же день они решили сходить в Хогсмид без Рози и Скорпа.        Разговоры о политике утихли быстро. В стране происходили глобальные перемены, но весь Хогвартс волновала только одна новость. В школе появились две новые пары.

***

      Похороны Министра были пышными.       Выдать его смерть за несчастный случай ничего не стоило — главный колдомедик больницы Святого Мунго уважал Гермиону за программу субсидий, которую она выбила для магической медицины, и оформил заключение о смерти, не задавая не то что лишних — вообще никаких вопросов. Он подписывал бумаги, вносил коррективы в анамнез, а Гермиона думала, что на самые честные компромиссы в жизни идут врачи.        Самые уважаемые, самые именитые медики поддерживают политический курс страны и высказываются в угоду лидерам, потому что знают — только в таком случае им дадут возможность делать то, что они умеют. Лечить людей.       — Вы выглядите уставшей, миссис Грейнджер-Уизли, — сказал колдомедик, когда она сложила документы в сумку. — Я пропишу вам необходимые зелья.       Прощание с Кингсли устроили в Атриуме Министерства магии — в протокольном трауре не находилось места ни искреннему сочувствию, ни добрым воспоминаниям. Когда на кладбище все сторонники разошлись, не проронив ни одной слезы, у надгробия остались двое.       — Гарри, — вздохнула Гермиона, смотря на витиеватую надпись с именем Кингсли и годами его жизни, — я не понимаю, как это могло случиться. У него не было палочки. Ни одного острого предмета. Даже галстука, Мерлин, чтобы на нем повеситься. Даже галстука не было.       — Он был сильным волшебником, — ответил Поттер. — Ты сама знаешь… сколько есть способов уйти из жизни.       — Но зачем?       Гарри развернулся к ней.       — Азкабан… после двадцати лет на посту Министра? — спросил он. — Следствие и суд, тишина и забвение — здесь нет никакой разницы. Он выбрал то, что было самым простым. Ему было нечего терять.       Гермиона вздрогнула. Какое-то дежавю, какая-то театральщина. В голове не было ни одной мысли — закутавшись в пальто, она смотрела, как вдали качаются деревья, как мимо летают одинокие птицы, замечала, какими мертвенными кажутся памятники, к котором давно никто не приходил. Могила Кингсли была усыпана цветами и венками — пройдут недели, рассеются чары свежести, и даже самые дорогие из них завянут. Просто сгниют.       — Так, Гарри, — нахмурилась Гермиона, метнув на него подозрительный взгляд, — а Кингсли тебе ничего не предлагал?       Он посмотрел непонимающе.       — А должен был?       Гермиона, помедлив, покачала головой.       — Да так, — отмахнулась она, пытаясь сделать голос легким, — не бери в голову.       Гарри аппарировал в Аврорат, зная, что они больше не вернутся к этому диалогу. Оглянувшись по сторонам, Гермиона присела и поправила красную ленту на венке. Она в последний раз устремила глаза на надпись — Кингсли Бруствер. 1950-2018. Министр магии Великобритании.        Ее взгляд стал острее.        Это так не в стиле Кингсли — политик, который держался на плаву столько лет, не мог выбрать смерть. К такому решению людей толкает крайняя степень отчаяния и безжалостности к себе. Министр этого не достиг. Он не был человеком, который способен причинить себе боль.       В его камере не оставалось следов магии, а тело не стали тщательно осматривать, чтобы не замедлять процесс и не провоцировать вопросы. Проще подписать бумажки — заключение Аврората, заключение Мунго, протоколы и прощания. Гермиона знала, что точно так же мог бы рассуждать Кингсли.       Она ушла по извилистым дорожкам, не задерживая взгляд на других именах. Кто-то ушел из жизни тихо, в кругу семьи, о ком-то помнили, кого-то любили. Тропа к Кингсли зарастет лишь в том случае, если Гермиона не учредит какой-нибудь глупый праздник, день памяти. А она, конечно, учредит.       Особенно иронично будет, когда биография бывшего Министра магии войдет в школьную программу Хогвартса. Гораздо сложнее, чем уговорить молчать колдомедика, пришлось с Макгонагалл — директриса тяжело вздыхала, хмурила брови, поджимала губы, но против аргументов возразить не могла. Кингсли должен был вписать свое имя в историю и уйти красиво. Именно это он сделал. Кому было бы легче от правды?       Казалось, что Гермиона наконец могла успокоиться. Дело было закрыто, на двери  в главный кабинет Министерства магии обновили золотую табличку, но кресло ее мечты оказалось неудобнее, чем она предполагала.       Не дойдя до ворот, Гермиона остановилась у другой могилы. Она шагнула за ограду, взмахом палочки наколдовала на земле венок из белых роз. Здесь покоился Жан-Поль Рене. Гермиона неловко застыла у надгробия и обняла себя за плечи. Ветер пробирал насквозь. Ее пальцы начинали дрожать, в ногах покалывало от холода.       Старик Рене оказался маленьким человеком в жерновах больших целей и чужих амбиций. Он стал неоправданной, ненужной жертвой — ничего бы не изменилось, если бы Жан-Поль не вдохновился обещаниями Гермионы стать директором Британского музея и остался бы в Лувре. Он продолжил бы работать обычным смотрителем, доживал бы отведенный ему срок среди картин и скульптур. Гермиона даже не знала, что его интересовало больше — может, Рене питал слабость к античности Востока? К этрусским саркофагам? К французской, голландской, итальянской живописи? Ее познаний в искусстве не хватало даже для того, чтобы перебрать все возможные варианты.       Каблук Гермионы увяз в земле, и она, придавленная своими же решениями, пошла дальше. Каково это — жить с постоянным ощущением вины? Этому нет определения. Иногда ты просто чувствуешь, как тебя что-то поглощает. Следом хочется сбежать, все это хочется вдавить внутрь и проигнорировать — не получается.       Она продолжала что-то делать — удивительно, но человек действительно привыкает ко всему, что ему дается. Гермиона раз за разом поднималась на самый верхний уровень Министерства магии, собирала экстренные совещания, вела переговоры, встречи и летучки — все было новым, но в этом не было ничего, чего бы она не могла вынести. Пожалуй, кроме одного — больше всего Гермиона ненавидела ощущение, что находится не на своем месте.       У самого выхода, сквозь заросшие тропинки, брошенные могилы и пустые скамейки, она увидела знакомый силуэт. Пэнси Паркинсон сидела, повернувшись к ней спиной, и обернулась на звук шагов.       — О, — кивнула она, и в ее голосе не было фальши. — Заме… тьфу, Министр же. Министр магии.       — Исполняющий обязанности, — поправила Гермиона и села на скамейку рядом.       — Есть разница?       — Есть, — ответила она без эмоций, — это временное удовольствие, Пэнси. Через три месяца закончится и оно. Визенгамот уже готовится к выборам.       — Не будешь выдвигать свою кандидатуру?       Гермиона пожала плечами и посмотрела вперед. Они сидели у могилы Блейза Забини — надгробие казалось сдержанным, шрифт не отличался изяществом.       — Я пока не решила, — уклончиво сказала Гермиона, — да что там, я сейчас не в состоянии решений и реформ. Пытаюсь наладить процессы и сделать так, чтобы Министерство просто работало.        Пэнси усмехнулась.       — И это звучит так, будто ты уже все решила, — она повернулась, положила голову на руку, согнутую в локте у края скамейки. Ее взгляд казался оценивающим, но в нем не было ни хитрости, ни лукавого желания ее подстегнуть. — Министр магии. Наша Грейнджер из Хогвартса — Министр магии. Да уж. Кто бы мог подумать.       — Я многим ради этого пожертвовала. Даже слишком.       Пэнси перевела взгляд на могилу Блейза.       — Добраться до таких должностей и не запачкаться? Остаться до конца при своем?       — Это невозможно. Я знаю.       — Но от этого не легче.       Они кивнули синхронно. Было понятно, что Пэнси говорила не о Гермионе. Точнее, не только о ней.       — У меня есть для тебя подарок, — хмыкнула Паркинсон и потянулась к сумке. Гермиона перевела на нее удивленный взгляд.       — Я очень плохо отношусь к подаркам, — предостерегла она, — с недавнего времени.       — Этот тебе понравится.       Пэнси открыла замок и достала лист бумаги, поддержанный чарами. На гладкой поверхности не было ни одного залома — Гермиона ощущала, как по ее лицу начинает моросить мелкий дождь, но от документа отскакивали любые капли.        — Это…       — Мое прошение, — продолжила Паркинсон и передала ей лист бумаги, — прошение об отставке. Я увольняюсь из Британского музея по собственному желанию.       — Но…       Гермиона прочитала текст — это было заявление на увольнение, составленное грамотно. Оно повторяло кучу таких же бумажек, которые частенько писали неугодные ей подчиненные. Иногда — в возмущении, иногда — в слезах.         — Сожги и выкинь, — она вернула ей заявление, — я не дам тебе уволиться. Ты громче всех кричала, что хочешь остаться директором Британского музея, и что теперь?       — А ты громче всех кричала, что не дашь мне этого сделать, — Паркинсон решительно отодвинула от себя заявление. Гермиона с неверием смотрела то на него, то на нее.       — Слушай, давай начистоту. У меня нет времени на кадровые решения в музее, это самая простая причина. Но кто займет это место, если не ты? — убежденно продолжила Гермиона. — Ты хотела быть директором музея и ты отличный искусствовед. Только, Мерлина ради, пройди какие-нибудь курсы, не знаю, повышение квалификации. Тебе нужен нормальный диплом.       — А наши подлоги? — неверяще усмехнулась Пэнси. — Больше тебя не смущают?       — Ты последний человек, кого я буду в них обвинять. После всего, что произошло, — возразила Гермиона и сделала невнятный, круговой жест рукой, пытаясь объединить все события последних недель. — Но ты права, есть одно условие. Ты остаешься директором и начинаешь кампанию, чтобы вернуть все проданные экспонаты в Британию.       Пэнси закатила глаза.       — Это невозможно. И это ты тоже знаешь.       Гермиона поджала губы.        Все экспонаты, скорее всего, хранились у частных коллекционеров — за закрытыми дверьми, замками, в глухих сейфах. На то, чтобы попытаться выкупить их обратно, нужны баснословные деньги. И нет никаких гарантий, что в таком случае музейные кражи останутся в тени — весь мир узнает, как магическая Британия предпочитала расправляться с наследием нации. Это не просто скандал. Не просто дипломатическая катастрофа. Это открытая капитуляция. Следующий шаг — взбучка британского волшебного общества. Следующий — мирового. А следующий — отставка всего правительства. Поголовная.       — Вот я сейчас директор, Грейнджер, — продолжила Пэнси спокойно, — и что с того? Не одной тебе пришлось чем-то жертвовать, — она перевела взгляд на могилу Блейза, и Гермиона осеклась, — и не то, чтобы это что-то меняло. Но можешь считать, что я закрыла глаза и увидела себя не в этом здании. Не в Британском музее.       — И что ты будешь делать?       — Я не ты, так что я не умру без работы, — усмехнулась Пэнси. — Во всяком случае, не умру первое время. Я поняла, что не хочу застревать в одном музее, в рамках одних задач. И не хочу жить в Британии. Может, попробую себя в новых проектах и наконец зауважаю современное искусство.        Они замолчали, и тогда Гермиона уменьшила заявление чарами, добавила в список задач, расширившийся до необъятных размеров, еще одну. Найти директора Британского музея. Новое безумие. Или новое начало — возможно, эпоха феерических подлогов в сфере искусства должна была закончиться именно так. Возможно, это понимала и Пэнси.       — Что у вас случилось? — вдруг спросила она, имея в виду не работу, не музей и даже не Кингсли.        Гермиона так и не узнает, что думала Паркинсон насчет того, что ее супруга убил действующий на тот момент Министр магии, что именно он был организатором всех краж.       Пэнси умела адаптироваться к новым вводным — но тот факт, что она решилась на отставку, озвучивал ее позицию громче любых возмущений. Она решила, что больше не хочет иметь к этому никакого отношения. Возможно, ей стало противно раз за разом приходить в любимый музей — это казалось логичным, хотя и категоричным. Гермиона бы так не сделала.       — Я про тебя и Драко сейчас, — продолжила Пэнси.        Гермиона всмотрелась в ее лицо, попыталась отыскать хоть толику осуждения. И не нашла.       — Ничего не случилось, — вздохнула она. — Жизнь случилась. Ты расскажешь Астории?       — Вряд ли нужно, — поморщилась Пэнси и повела плечами. — Но нет, я не расскажу.       Паркинсон была готова к вторым диалогам и подтекстам. Гермиона же решила, что бессмысленно что-то скрывать — Пэнси многое видела и многое понимала.       — Но вы же подруги.       — Подруги? Да, наверное, — хмыкнула Пэнси перед тем, как поразить ее своей прямотой. — Скажи, а ты бы смогла отказаться ради него от всего? От работы, от семьи? Если что, у меня исключительно научный интерес.       Гермиона задумалась. Мерлин, и с каких пор она начала откровенничать с Паркинсон? Но именно Пэнси была тем человеком, который не стал бы ее осуждать. Все это казалось нелепым.        — Нет, — ответила Гермиона. — Потому что это история… не про великую любовь. Это история про выяснение отношений с самой собой.       — Значит, с Роном Уизли — великая любовь?       В голосе Паркинсон, на удивление, снова не было иронии. Гермиона кивнула.       — Великая любовь, которая стала великой привычкой.       — Забавно, Министр магии, — сказала Пэнси себе под нос. — Я ведь спрашивала у Драко то же самое. Про то, смог бы он отказаться.       У Гермионы пересохло в горле.       — И что он ответил? — спросила она, и только тогда в глазах Паркинсон показались знакомые ей, лукавые искорки.       — Правда хочешь знать?       — Нет, — вздохнула Гермиона. — Если честно, не хочу.        Она поднялась и перекинула через плечо сумку, где было заявление Паркинсон.       — Я представлю тебе список кандидатов, которые могут меня заменить, — сказала Пэнси. — Старшие научные сотрудники, про подлоги и кражи они не знают. Дипломы тоже есть, если тебе интересно. И они мужчины. Так что Жан-Люк Мартинос будет доволен.       В ее взгляде Гермиона все же уловила тоску — Пэнси не была уверена, что поступает правильно. Но они обе знали, что уходить нужно на пике. Уходить нужно тогда, когда хочется остаться.        Ее мысли вернулись к директору Лувра, к руководителю всемирного музейного совета и к недавнему подозреваемому в убийстве Блейза. Недолго подумав, Гермиона улыбнулась — к ней пришла идея, и она знала, что Пэнси ее оценит.       — Скажи, а где сейчас портрет Жанны д’Арк, тот, что мы нашли в Версале? Он у тебя?       Паркинсон посмотрела непонимающе.       — Да, у меня, — согласилась она, — все еще не знаю, что с ним делать. Скорее всего, лучше поместить в фонды и позже отдать на реставрацию.       — Реставрация, — задумалась Гермиона, — сколько займет времени?       — Неделя, если это буду я, — ответила она все так же непонимающе, — месяц, если любой другой научный сотрудник.       — Прекрасно, — улыбка Гермионы стала хитрее. — Сможешь взяться за этот проект?       — А зачем мне это?       — Я люблю ставить на место идиотов. Ты любишь устраивать прекрасные выставки. Еще у нас есть кинжал Жанны д’Арк и есть ее портрет, уникальный, магический портрет. Так что мы сделаем то, что у нас хорошо получается. Мы сделаем шоу.

***

      Делать шоу Гермиона начала задолго до того, как Пэнси закончила реставрацию.        На столе у временно исполняющего обязанности Министра магии оказались досье на людей, которые могли бы занять пост директора Британского музея. Этот вопрос Гермиона отложила до лучших времен — к чему размышлять о музейном престоле, когда в подвешенном состоянии находится государственный?       Сотрудники Министерства магии приняли политический нейтралитет — выступать с претензиями никто не решался, учитывая, что лидерство миссис Грейнджер-Уизли было мерой сложного времени. Вряд ли она выглядела как человек, которому можно завидовать. Три месяца пройдут быстро — так думали те, кто не хотел видеть Гермиону Министром. За три месяца можно многое сделать — так думали те, кто видеть Гермиону Министром хотел.        В Атриуме стоял страшный гомон — на пресс-конференцию не сбежались разве что бездомные собаки, снующие у барьера для аппарации в правительство магической Британии. Толпы волшебников, уважаемых и не очень, хищные репортеры и взвинченные авроры, которые с трудом могли уследить за гостями и безопасностью. Когда Гермиона взошла на трибуну, зал затих, но уже через секунду взорвался шквалом вопросов.       — Миссис Грейнджер-Уизли, как следствие объясняет скоропостижную кончину Кингсли Бруствера?        — Миссис Грейнджер-Уизли, какие чувства у вас вызывает его смерть?       — Миссис Грейнджер-Уизли, почему…       Все звуки испарились. Гермиона невидяще смотрела в пятно расплывшихся мантий. Глаза слепило вспышками камер, возгласы становились все громче, но она не могла уловить ни один из них. Гермиона дважды ударила по мягкой подушечке микрофона.       — Министр Кингсли Бруствер, — ее голос дрогнул, — был замечательным человеком.       Репортеры заорали с новой силой, но она оборвала их вскинутой рукой.       — Смелость, решительность и чуткость. Те качества, которые помогли ему выстроить политический курс, определивший судьбу послевоенной Британии, — заговорила Гермиона. — Восстановление страны требует особых мер, но Министр всегда… всегда оставался верным себе и людям. Я горжусь тем, что называла его своим учителем.       Зал затих, неотрывно слушая речь. И ничто в интонациях Гермионы не могло указать на то, какими спонтанными были эти слова. Что в них было ложью, а что — правдой?       — Магическая Британия понесла утрату. Чудовищную утрату, — продолжила она, — мы скорбим, но наша скорбь полна благодарности.        По залу разнеслись аплодисменты.       — Миссис Грейнджер-Уизли, что вы намерены делать в новой должности?       — Миссис Грейнджер-Уизли, вы будете участвовать в грядущих выборах?       — Миссис Грейнджер-Уизли, состоится ли второе чтение магического бюджета?       Гермиона обвела взглядом собравшихся, не задерживаясь ни на ком из них.       — Министерство магии продолжает курс, выработанный годами работы господина Кингсли Бруствера, — заговорила Гермиона, и ее голос становился глубже с каждым скрипом волшебных перьев, — но уважение к традициям не отменяет новизны перемен. Мы готовы к слушанию магического бюджета, и каждый из вас может подать заявку на аккредитацию. Но когда я говорю «мы», я имею в виду наше общество — не себя лично, не моих сторонников, которых, как вы знаете, достаточно. Сейчас важна консолидация не только всех департаментов Министерства магии, но и волшебников, перед которыми мы несем ответственность.       — Будут ли новые кадровые назначения?       — О ваших планах осведомлен Визенгамот?       — Готова ли ваша предвыборная программа?       Гермиона отвечала на вопросы так уверенно, будто внимание питало ее энергией. Брифинг затянулся невообразимо.        Она говорила пафосные и убедительные слова о прогрессе и стабильности, о свободе и гласности. Все здесь внимало каждому слову — любой гость, сомневающийся в ее политической состоятельности, понимал правду. Гермиона Грейнджер-Уизли, много лет стоящая в тени Министерства магии, теперь купалась в лучах его света.        Она сошла с трибуны, в ее руки опустился букет. Сквозь бешеные вспышки камер Гермиона увидела Рона. Он стоял перед ней с улыбкой, теплой и сдержанной, а потом коротко приобнял за талию и развернулся к журналистам. Гермиона прижала к себе цветы, склонила голову, приникла к мужу и нашла самый выгодный ракурс для фото.       Рон знал, что должен быть здесь, и принял правила политической игры — интересно, надолго ли? Возможно, с ним поговорил Гарри — она не знала, чем еще можно объяснить внезапную смиренность своего супруга.       Репортеры пищали от восторга — те доли секунды, которые они подарили им, уже завтра обернутся кадрами на первых полосах всех британских изданий. И Гермиона Грейнджер-Уизли будет на них статуей — каменной и незыблемой. Красивая женщина с красивой и сильной историей. Заслуги, репутация, семья.       — Спасибо тебе. Спасибо, что ты все это выдерживаешь, и я не знаю, как, — шепнула она, и Рон посмотрел на нее с тоской. — Если ты… если ты еще не передумал, я вернусь домой.       — Насовсем?       — Насовсем.       Он поцеловал ее в висок, когда толпа начала расходиться. Лживые комплименты, которые Гермиона слышала в свой адрес, больше не вызывали желания спрятаться, смыть с себя слова и взгляды. Малфой был прав — она из тех, кто втягивается в авантюры, из тех, кем правит азарт.        Возможно, когда-нибудь Гермиона начнет играть в казино и проиграется настолько, что у нее ничего, совсем ничего не останется.       Кабинет Министра магии был завален цветами. Она откинула букет от Рона на кожаный диван, но, вздохнув, нашла самую красивую вазу. Гермиона поставила его на письменном столе, провела пальцами по стеблям и перебрала хрупкие лепестки белых бутонов.        В этот момент дверь открылась без стука. Каталина Кейн, показавшаяся на пороге, оценивающе осмотрела кабинет, который рассчитывала занять сама.       — Отличный спектакль, — заключила она, — я почти поверила.       Фиолетовая мантия Верховной чародейки Визенгамота казалась даже ярче обычного. Каталина светилась изнутри — без теплоты, без напускной доброты. Она была той искрящейся спичкой, которая готовилась броситься в лужу бензина.       — А ты совсем не носишь траур по покойному Министру, — хмыкнула Гермиона, вспоминая, что еще ни разу не видела госпожу Кейн в черном.       Она прошла к середине кабинета, обвела взглядом вещи Кингсли, которые еще здесь оставались.       — Старый дурак, — протянула Каталина, когда остановилась у его колдографии. — Не удивлюсь, если он помер просто назло мне. Или там была другая история?       Прищуренные глаза Каталины сверкнули. Она обернулась через плечо, посмотрела с интересом.       — Так неожиданно для всех нас, — заметила госпожа Кейн, имея в виду скоропостижную кончину Кингсли, — но так удобно для тебя. Не слишком тяжелый груз для твоих плеч?       — В самый раз, — соврала Гермиона, зеркаля ее надменную позу. Каталина усмехнулась.       — Увы, но буква закона неоспорима, — вздохнула она, — но это не значит, что я позволю тебе задержаться здесь. Хотя мы еще можем договориться.       — И какие условия?       — Пройдет три месяца, и ты наиграешься в Министра магии. Не будешь участвовать в выборах, встанешь на правильную сторону и останешься моим замом. Если хочешь, я могу поднять тебе оклад.       — Покорнейше благодарю, — поклонилась Гермиона, подавляя в себе смех на эту подачку. — Нет.       Каталина не удивилась.       — Покорностью ты никогда не отличалась, — усмехнулась она, — в таком случае, придется дать ход всем бумагам, которые у меня есть.       — И я готова сделать то же самое, — Гермиона бросила на стол черную папку, которую получила от Малфоя. — Твоя очередь полистать.       Спустя пару минут Каталина ознакомилась с компроматом. Она спокойно отложила папку и отвесила Гермионе не самый искренний, но приятный комплимент — за находчивость. Госпожа Кейн удалилась с гордо поднятой головой, подарив ей ощущение нового компромисса.       Спустя пару дней они торжественно сожгли черные папки. Каталина отдала Гермионе компромат на нее, Гермиона — отдала все, что у нее было на Каталину. Они, стоящие в черной и фиолетовых мантиях, как символ единства исполнительной и законодательной власти, как подтверждение любым шуткам о женской солидарности, чокнулись бокалами с шампанским. В камине потрескивал огонь, по кабинету разносился запах углей. Это не было перемирие — это было состояние затянувшейся холодной войны. Гермиона знала — Каталина, ровно как и она сама, сделала копии.       Спустя еще пару дней в офисной оранжерее исполняющего обязанности Министра магии появился новый букет. Ни имени отправителя, ни записки с пожеланиями. Только сотни тонких веток лаванды, перевязанных лентой.        Это было приглашение.

***

      Президентский люкс парижского Le Ritz встретил Драко Малфоя тишиной.        Гермиона сидела на балконе — слишком вальяжно, чтобы узнать в ней первое министерское лицо. Она откинулась на спинку стула, уперлась каблуком туфли в завитушку, которой была отделана железная ограда балкона. С пятого этажа слышался шум французских улиц.        Гермиона поднесла к губам сигарету — сделала первую затяжку, и с непривычки дым царапнул горло. Она запрокинула голову и выдохнула медленно, с наслаждением.        Малфой встал напротив, опустил руку на перилу, в сантиметре от ее ноги.       — Ты же ненавидишь сигареты и никогда не курила, — его брови поползли вверх, но ему явно нравилась эта новая версия Грейнджер.        — Мужу я тоже никогда не изменяла.       — Все меняется, — Драко мягко провел ладонью по ее ноге, очертил границу туфли.       — Меняется. И я учусь с этим жить.       Драко усмехнулся, продолжая гладить ее ногу, пока она делала затяжку за затяжкой — с каждым выдохом становилось приятнее.       — Покуришь со мной? — Гермиона протянула ему пачку. Давно купленную, но только сейчас распакованную.       Драко шагнул вперед. Не спрашивая разрешения, забрал из ее рук сигарету, от которой оставалась ровно половина.       — И как ощущается твоя победа?        — Как поражение. Или как твои гештальты, — выдохнула Гермиона. — Слишком сумбурно. Не могу прочувствовать момент.       Драко опустился на стул рядом, между ними был зеркальный столик. Он вернул ей сигарету, и Гермиона сделала глубокую затяжку.       — Мутная история с Кингсли.       — Ты что-то знаешь? — ее взгляд стал подозрительным, Драко покачал головой. Он ничего не знал, но сомневался. Если сомнения были прерогативой людей с высоким интеллектом — они могли бы стать эталоном правила. — Я не верю в это. Я не верю, что Кингсли просто наложил на себя руки.       — Я тоже.       Драко кивнул, и Гермиона подумала, что Кингсли еще напомнит о себе — в бумагах, в откатах, в решениях. Она будет чувствовать его метафизическое присутствие — раз за разом, в кабинетах, коридорах, на сценах. Ей предстоит разгадать новую загадку — и на это уйдут годы.       Гермиона передала Драко сигарету.       — Можем переспать, если хочешь.       — Ты за этим пришла?       — Нет, — вздохнула Гермиона. — Я пришла, потому что невозможно начинать новую жизнь, пока не поставишь точку в старой.       — Мы с тобой прожили жизнь, о которой я не знаю? — Драко бросил окурок в пепельницу.       — Ты можешь смеяться, — ответила она, смотря прямо перед собой, — но все это ощущалось, как маленькая жизнь.       — Узнаю Грейнджер, — хмыкнул он и потянулся к пачке, закурил еще раз. — Вот оно, гриффиндорское самопожертвование. С тобой всегда так сложно?       — Тебе не было сложно, — отмахнулась Гермиона, — я слишком быстро сдалась, ненавижу себя за это.       — И ты не думала, почему? — Малфой не выглядел довольным, в его голосе не было сарказма.        — Во-первых, ты — неотразимый мудак, — Гермиона повернулась к нему с улыбкой, но он не разделял ее доброй грусти, — во-вторых, ты меня сексуально преследовал. Такого со мной никогда не было. Ты смотрел на меня, как на женщину.       Драко нахмурился. И снова этот взгляд. Взгляд, который Гермиона чувствовала кожей, который мог просверлить дыру в ее виске.       — Как на женщину? — не понял он. — Грейнджер, у тебя нет ни одного зеркала в доме? Как еще на тебя можно смотреть?       — Как на человека. Как на друга.       — Уизли — тупорылый импотент.       Гермиона покачала головой.       — Перестань уже, — бросила без злости, без возмущения. — Он меня любит. Даже сейчас. Даже после всего этого.       Драко поморщился.       — Ну и что он пообещал тебе? — ее усталый взгляд столкнулся с недобрым прищуром. Малфой выглядел оскорбленным. — Не отвечай, я сам. Он сказал, что тебя простил, что в жизни больше не вспомнит ни эту ситуацию, ни какую-либо другую. Еще сказал, что будет лучшим мужем, что будет слушать, понимать, поддерживать, да? Первая, блять, леди магической Британии.       Гермиона промолчала.       — Хочешь знать, как все будет? — продолжил Малфой. — Это, как ты сказала, между тобой и твоим супругом уже навсегда. Ты не уберешь посуду, сделаешь какую-нибудь мелкую херню — и он будет припоминать тебе раз за разом, какой он несчастный, что ему пришлось вытерпеть и пережить. Он будет гордо превозносить себя, потому что это единственное, чем он сможет гордиться. Единственное, в чем он оказался лучше тебя.       С каждым словом в Гермионе усиливалась дрожь. Сидеть на открытом балконе в середине ноября было ужасной идеей. Она точно заболеет и сляжет с температурой, но даже самый адский грипп был бы лучше этой неудобной правды.        Зерно здравомыслия в монологе Драко было, но она не переставала надеяться, что все может быть по-другому.        Они с Роном справятся. Через сколько всего они прошли вместе. Пройдут и через это.       — Познавательно, — только и выдавила Гермиона.       — Ты говорила, что тебе не двадцать лет, что у тебя нет иллюзий, — заговорил он, — так вот, Грейнджер, мне тоже не двадцать лет, чтобы за тобой бегать. Не скрою, меня это все заебало, но вот, смотри, я снова здесь. И снова пытаюсь убедить, что у тебя есть другой сценарий.        — Потянет на кинопремию, — хмыкнула Гермиона. — Ты же о том сценарии, когда?.. Дай подумать. Когда пройдет время, и я буду презирать тебя, потому что сломала свою семью, и непонятно, зачем. Я буду винить тебя, потому что это проще, чем винить себя. И это будет взаимно. В конце-концов, ты возненавидишь меня за то, что я не такая, как ты хочешь. А потом начнешь изменять мне точно так же, как Астории. Заметь, я ведь даже не осуждаю. Это просто в твоей природе.        Зерно здравомыслия в монологе Гермионы тоже было. Драко отвел взгляд, и она была благодарна, что дело не дошло до нежного, многообещающего вранья. С ним всегда так — неудобно, но хотя бы правдиво.       — Ты не из тех женщин, которым можно изменять.       Гермиона сдавленно рассмеялась.       — Изменяют всем. И это зависит не от женщин, в этом я уверена, — отмахнулась она. — И еще я уверена, что от таких мужчин, как Рон, не уходят. А таких красоток, как Астория, не бросают.       Он проигнорировал ее выводы и подал руку.       — Замерзнешь и заболеешь. Пойдем внутрь.       Она очевидно была больна — потому что Малфой, стоило им шагнуть в комнату и закрыть дверь, притянул ее к себе, и она с готовностью рухнула в эти объятия. Все опоры, давно расшатанные, начали скрипеть в ней еще больше.        — Есть другой сценарий, — прошептал Малфой. — Мы будем встречаться здесь. В понедельник. Или во вторник? Четверг? Когда захочешь.        Гермиона покачала головой, уткнулась в его рубашку лбом.       — Это еще хуже, — сказала она, поднимая взгляд. Злоба, грусть по неслучившемуся и невысказанному — теперь она знала, что у этих эмоций цвет серебра. Теперь она знала. — Это еще хуже, потому что в этом больше боли, чем ясности. Сколько так будет продолжаться?       — Пока не надоест, — ответил Малфой и поцеловал ее в шею, попутно стаскивая пиджак.       — Или пока здесь не закончится аренда, — хмыкнула она, путаясь в пуговицах его рубашки.        Гермиона определенно будет скучать.        — Эта аренда не закончится никогда.       — В смысле?       — Я купил этот отель.       Гермиона не успела удивиться — он накрыл ее губы таким требовательным поцелуем, что грудную клетку закололо щемящей болью. Это были чистые рефлексы, выработанные месяцем коротких встреч. Когда она обвивала его шею руками, царапая кожу ногтями, когда он вжимал в себя ее тело, закрывая от морали, обязательств и условностей.        Но сейчас все было по-другому. Гермиона чувствовала, что в них не осталось ни страсти, ни злости, ни обожания. Им, в общем-то, не осталось ничего.        Малфой замедлился — нежно провел пальцами по щекам, всматриваясь в ее лицо. Стараясь разглядеть хоть что-то, зацепиться за то зыбкое, несуществующее. И Гермиона завороженно наблюдала, как дергается его кадык, когда он тяжело сглатывает, потому что в ее взгляде действительно ничего не находит.        Никакой решимости. Никакого жгучего желания. Только смирение — и в этом намного больше ясности, чем боли.       — Понедельник, — пробормотал он, расстегивая одну пуговицу ее блузки. — Вторник, — вторую и третью. — Четверг. Блять, Грейнджер, да что тебе нужно? Я дам тебе все.        Он сжал ее лицо в ладонях.       — Деньги? Политика? Министерство?        Чем вообще Гермиона все это заслужила. Она успела подумать, что требовала от всех слишком много. Она бесконечно забирала и ничего не отдавала взамен.       Рон ее простил — ей не пришлось ничего делать. Гарри ее покрывал — хотя был обязан делать обратное. Паркинсон расшифровала свитки — это открытие Гермиона по долгу эгоизма и тщеславия приписала себе. Рози нашла камни — а ее собственные старания не принесли никакого результата. Малфой, хотя к нему, на самом деле, есть вопросы — и тот сделал для нее больше.       — Чего ты хочешь?       — Лучше всего будет… напиться.       Гермиона потянулась к нему за поцелуем.       Извиняясь. Прощая. Прощаясь.       И не обещая ничего.       Малфой не сжимал ее до боли в ребрах, не впивался в оголенную кожу пальцами, не оставлял красные следы по телу.        Они дошли до кровати, хватаясь за крохи беглых поцелуев. Гермиона опустилась на покрывало, посмотрела на него снизу-вверх, но не видела в его глазах ни капли прежней жажды. Ни одного знакомого эпитета.       Драко помог ей раздеться — и это было медленно, просто мучительно медленно. Каждый открывшийся сантиметр кожи встречался с его губами, руками, теми прикосновениями, которые должны были ее убедить и заставить прокручивать этот момент назад. Заставить возвращаться к нему — но только мысленно, потому что Гермиона и правда все решила.       Вот о таком Драко Малфое она будет думать, когда не сможет уснуть ночью, когда в ее дверь постучат незваные гости, когда она будет стоять под кипяточным душем и смывать с себя груз сложного дня.       — Ты прекрасная, Грейнджер, — выдохнул он ей в шею. — Моя невыносимая. Чокнутая. Любимая. Сука.       Гермиона даже не заметила, как оказалась без одежды, как на пол отлетел деловой костюм, блузка, кружевной лиф. Она ждала чего-то хлесткого и пошлого — ждала, что Малфой скажет, что только с ним она может быть беспринципной и развязной шлюхой, что он останется единственным человеком, кто будет знать ее такой.       Но вот ее нога оказалась у него на плече — Драко поцеловал кожу, сжал грудь в ладони, погладил сосок. А потом уткнулся лбом в ее живот и просто… застыл. И это было что-то настоящее, это было проявлением тех скрытых эмоций, которые не получали выхода.       Она погладила его по волосам, и Драко продолжил покрывать поцелуями все, до чего мог добраться. Когда его голова была внизу, она выдохнула, всхлипнула, вцепилась в покрывало пальцами. Ее спина выгибалась от каждого прикосновения, от каждого чувственного движения — как по нотам.         И когда под финал свело ноги, Гермиона простонала его имя и выгнула спину, красиво и изящно, точно актриса из нуара. Драко лег рядом, начал вычерчивать линии на открытой коже.       Она придвинулась ближе, но сказала:       — Мы больше не будем видеться так.       Драко сглотнул.       — Это ни к чему не обязывает.       — В этом и проблема.       Он отодвинул ее от себя и встал с кровати. Не оборачиваясь, порылся в карманах брюк. В его руках было… кольцо.        — Только не это, — всхлипнула Гермиона и откинулась назад, ударилась об изголовье кровати.       Малфой, оценив ее реакцию, вернул себе фирменное высокомерие.       — Я не делаю тебе предложение, — он выдавил из себя усмешку, но получилось неестественно. — Это мой подарок.       — Я ненавижу подарки.       Он протянул ей кольцо, и Гермиона, вглядевшись в украшение, опешила.        Все оттенки удивления, неверия и возмущения воплотились на ее лице — она выпрямилась на кровати и подумала, что хочет прибить Малфоя на месте.       В платиновой окантовке был лунный камень. Чертов лунный камень из кинжала Жанны д’Арк.       — Как… как это возможно?       — Твоя дочь отдала мне камень в Хогвартсе, — пояснил Драко, — и я сделал копию для кинжала. Четыре камня в нем настоящие, один — поддельный. Оригинал будет у тебя.       Гермиона вгляделась в кольцо — камень, который должен светиться в руках достойного человека, даже не заблестел. Потому что она не была достойной его магии. И даже по какому-нибудь нелепому стечению обстоятельств не оказалась потомком великой французской волшебницы. Но Малфой все же спросил:       — Значит, в тебе и твоей дочери течет кровь Жанны д’Арк?       Гермиона покрутила кольцом.       — А ты видишь здесь хоть одну искорку? Камень же не светится, — усмехнулась она. — Так что ничего подобного. Просто Розали — умница. Вот и все объяснение.       На самом деле, такие меры были лишними — воспользоваться кинжалом не мог бы кто попало. Но Гермионе стало спокойнее, что его древняя магия будет в ее руках — никакой безумец не сможет вдохновиться легендами и подчинить человечество. Оставалось надеяться, что пройдут годы и этим безумцем не станет она сама.       — Надень на правую, — попросила Гермиона, и Драко провернул кольцо на безымянном пальце .        Она смотрела, как сияет причудливый сплав драгоценности, как он блестит и категорически не гармонирует с золотым обручальным кольцом на другой руке. Драко смешал в ребристых стаканах виски и колу, вернулся к ней уже в брюках, с голым торсом.       — За что пьем? — спросила Гермиона, забирая напиток.       — За все хорошее, — пожал плечами он.       — Тогда не чокаясь.       Они синхронно выпили этот традиционный коктейль залпом, до дна.        Гермиона начала молча одеваться. Когда блузка была расправлена чарами и застегнута на все пуговицы, когда растрепанные волосы собрались в тугой пучок на затылке, она кинула взгляд на стену и замерла.        У изголовья кровати еще висел старый, желтый, потрескавшийся лист бумаги. Ее рукой там было выведено — «Меморандум хороших браков». Гермиона прикрыла глаза. Какой же это был бред. Причина номер сто, чтобы возненавидеть себя окончательно.       Пришло время расторгать и этот договор. Она призвала к себе свиток и сожгла его простым Инсендио.        Больше всего ее по-прежнему волновал пункт «Мужья и жены». Почему Гермиона ничего не спрашивала об Астории? Она не знала, как они решили пожениться, за что Драко ценил свою жену. Называл ли он ее ласковыми прозвищами — скажем, «моя дорогая» — в то время как самым ласковым прозвищем в сторону Гермионы было «моя сука».       Если бы она спросила — он бы, конечно, ответил. Но Гермиона оберегала себя от боли. Или была слишком самолюбива. Драко следил за ней непроницаемым взглядом, и она шагнула к двери, чтобы сказать самое сложное в своей жизни «Прощай».       — Ты всегда можешь вернуться.       — Понедельник, вторник, четверг, ага, — усмехнулась Гермиона, стараясь казаться непринужденной, — ты поэтому купил отель?       Она смотрела на него через весь коридор и видела, как в нем что-то щелкает. Гнев и презрение. Злость и обида. Драко знал, что она не вернется. Гермиона поклялась, что это был последний раз, когда он видел ее голой.