Для вашего блага

      Полунамёки, едва заметные улыбки, подавленные вздохи и случайные взгляды — всё это иногда слишком напоминало суаре в особняке у какого-нибудь орлейского вельможи средней руки.       Аллеманда. Внешне мало что изменилось. По крайней мере, Эммрик и Гвен очень старались сохранять видимость, что их по-прежнему связывает только общая миссия. Ничего и никогда не давало повода для косого взгляда или неуместной остроты. Беседы об особенностях Тени или природе скверны, когда каждый терял счёт времени, вряд ли вызовут вопросы. Дежурные фразы и визиты по вечерам, чтобы обсудить задание, не привлекут лишнее внимание. Всегда под благовидным предлогом. Как очередное па. Только из вежливости. Как улыбка и поклон после окончания танца.       Куранта. В бою же придерживаться масок было на порядок сложнее. Неосторожный выпад или легкомысленный манёвр грозил реакцией куда более яркой, чем следовало. Стражи Завесы сильно рискуют, иногда не выдерживают и самые стойкие. Впрочем, Рук и в обычной жизни никогда не отличалась сдержанностью. Но почему любая миссия теперь не обходится без Эммрика Волькарина? Очевидно — никто не может сравниться с ним в искусстве врачевания. Достойный предлог для пресечения и малейшего подозрения… даже самого мизерного и созданного собственным скованным рамками сознанием.       Сарабанда. Наконец, были моменты, когда маски можно было если не сбросить, то хотя бы на время отложить. Редкие часы в Великом Некрополе, где никто не увидел бы, что слова становятся искреннее, а взгляды — откровеннее. Позабыв о тягостях долга, Гвен и Эммрик могли часами ходить среди торжественно-печальных могил и цветов, позволив себе быть ближе, чем обычно (но, конечно, в рамках приличий). Безупречный повод: у Дозорного всё же оставались обязанности, для Стража — возможность помочь товарищу по оружию.       Ах, Великая Игра! Даже если орлесианец не участвует в придворных интригах, он привносит их в свою жизнь. А действительность добавляет финальный штрих.       Походные сапоги Рук были совсем не похожи на причудливые туфли с атласными бантами, а фривольные куплеты после пары бутылок красного не напоминали балет в шестнадцать актов. Да и сам Маяк был крайне далёк от блистательного двора Императрицы Селины в Вал Руайо. От случайного слова не рухнули бы старания древнего рода, берущего свои корни от первой династии. Да и кому какое дело, если цвет камня в кольце не сочетается с цветом глаз возлюбленной?       Впрочем, одежды её возлюбленного некроманта вполне могли посоревноваться в экстравагантности с нарядами благородных маркизов, а витиеватость учёной мысли не уступала щедро сдобренной эвфемизмами речи барда с учтивой улыбкой и кинжалом в рукаве. Волькарин улыбался не менее учтиво, но, в отличие от орлесианских убийц и шпионов, искренне, и в силу характера у него совершенно отсутствовало желание кого-либо прирезать.       Истинная Великая Игра вряд ли пришлась бы ему по вкусу — ведь детище Джешейвис требовало не только облачаться в безумно расточительные для кошеля наряды, но и носить маски — в прямом и переносном смысле. Эти изящные произведения искусства скрывали всё: смущение, страх, ложь. Они становились второй кожей, позволяя аристократам вести свою бесконечную борьбу. И если смиренный Дозорный был крайне далёк от соперничества между напыщенными представителями знати, то Гвен в этой среде выросла и прекрасно знала цену внезапной бледности или румянцу. Поэтому единственное, о чём она действительно могла сожалеть сейчас, было отсутствие настоящей маски.       Женщина уже плохо помнила свою. Семейные маски, трепетно передававшиеся из поколения в поколение, одну за другой заложили, когда ей не исполнилось и двенадцати. В воспоминаниях остались лишь блеск позолоты, несколько жемчужин и большое, перекрашенное в аметистовый павлинье перо, которое тогда казалось ей нелепо огромным.       Да, возможно, сейчас такая вещь — не самый практичный предмет для боевого мага, но точно наиболее элегантный способ прикрыть предательски пунцовеющие — в самый неподходящий для того момент! — щёки. Теперь приходилось обходиться подручными средствами: вовремя отворачиваться или делать вид, что какая-нибудь безделица стоит того, чтобы разглядывать её дольше, чем на то была необходимость.       В отличие от Рук, Эммрик почти никогда не краснел: мало что могло по-настоящему вогнать в краску убелённого сединами профессора. Да и щеголять всюду в шлеме в виде черепа было бы крайне неудобно и даже опрометчиво. Смутить — да. Но и смущение легко можно было списать на внезапные и до безобразия неловкие комплименты от Гвен (а от такой неловкости покраснел бы и сам Создатель). Собственное желание чрезмерной заботы — на беспечность лидера, от здоровья и благополучия которого зависело слишком многое, чтобы этим пренебрегать.       «Это для вашего блага, душа моя», — слова мужчины всегда звучали плавно, мягко, но настойчиво. Как проявление заботы, что не оставляла места возражениям. Логично и правильно. По крайней мере, Эммрик искренне верил или искусно убеждал себя в этом. А Гвен не могла допустить и мысли, что некромант слаб духом. И всегда повиновалась. Он воспринимал это как само собой разумеющееся — естественный порядок вещей, где он знает, что лучше. Она же — как досадную ошибку, которая раз за разом давала о себе знать.       На первый взгляд, подобного рода ритуальные поклоны и ответные реверансы даже в окружении союзников приносили им какое-то болезненное удовольствие. Тем ярче и ценнее ощущались моменты, когда они всё-таки сбрасывали напускное безразличие. На деле же их маленькая тайна время от времени становилась буквально невыносимой.       Терпение никогда не было добродетелью Стража. Любое вмешательство в их беседы вызывало у Гвен тоску и чувство безнадёжности. Титанических усилий требовало от неё и вынужденное сохранение дистанции, когда для того, чтобы прижаться к плечу или хотя бы на мгновение забыться в объятиях после очередного сражения, достаточно было просто сделать шаг. Однако в рукаве у неё всё равно оставалось два козыря — «неумение» плавать и некоторая небрежность в бою.       Эммрику, в свою очередь, не составляло особого труда переносить подобные… неудобства. Годы выдержки и железной дисциплины позволяли ему дольше оставаться благожелательно-бесстрастным, чтобы — не дай Создатель! — не позволить себе лишнего. Но и идеальный фасад время от времени давал трещину в виде слишком пристального взгляда или касания в строго подходящий, как ему всегда казалось, для этого момент. Всего лишь проверка, ничего лишнего. Никому и в голову не придёт что-либо другое, когда касаются раны или вытаскивают из воды.       Порой даже такая безобидная вещь, как резная исповедальня в Церкви могла поспособствовать появлению у него мыслей, бесконечно далёких от мыслей благообразного джентльмена и учёного мужа, коим он себя, безусловно, считал. Подобное было крайне неуместно, но разве можно контролировать то, что рождалось помимо воли? Некромант и Страж переглядывались как бы случайно, но весьма красноречиво и тут же отводили взгляд.       Каждая их встреча превращалась в сложный расчёт — как выгадать лишнюю минуту, как прикоснуться случайно-нарочно. Всё было наполнено этим напряжением — между тем, что дозволено, и тем, чего так безумно хотелось. Даже в самых неподходящих местах мысли упрямо ускользали от высоких материй, цепляясь за воспоминания о прикосновениях, которые никогда не должны были случиться.       Они научились говорить взглядами. Научились скрывать дрожь в руках под видом усталости, а учащённое дыхание — под предлогом спешки. Но иногда… Иногда расчёт давал сбой.       Как и в прошлый раз, их прервали в самый… деликатный момент. Ситуацию можно было бы трактовать весьма двусмысленно, не успей Гвен молниеносно соскользнуть с массивного стола. Теперь она стояла в двух шагах, старательно выравнивая дыхание. А Эммрик… Эммрик остался сидеть за столом, сохраняя невозмутимое выражение лица, будто только что размышлял о духах, мёртвых, о чём угодно, но не о поцелуе.       — Ещё раз проштудировать, говорите? — с нарочитой деловитостью Гвен подхватила лежащую рядом с Эммриком увесистую книгу и прижала к груди так, будто в этом был какой-то скрытый смысл.       Кажется, всего полчаса назад они действительно просто беседовали. Кто мог предположить, что разговор перетечёт в нечто более… увлекательное? То, чего посторонним ещё знать не положено.       — Профессор, то есть… — в дверях показалась Беллара, и лицо Стража скорбно вытянулось. — А! Рук? Ты тоже здесь?       Женщина коротко кивнула, сохраняя каменное выражение. Объясняться? Ни за что. Визит по делу. Сугубо профессиональный. Пользуясь тем, что внимание Завесной Странницы приковано к Дозорному, она ловко застегнула прикрытый книгой воротник.       — Да, Рук, обратите внимание на страницы, которые я заложил, — мужчина всё же поспешно поднялся с кресла. — Беллара, дорогая моя, чем обязан?       Он сделал вид, что поправляет булавку-череп, украдкой бросая взгляд поверх головы эльфийки на поникшую фигуру Гвен. Вздох. Раздражение можно попытаться скрыть за усталость. Разочарование — под профессиональную сдержанность.       — Я изучала один артефакт, и, кажется, он каким-то странным, но интересным образом реагирует на Тень, и…       Весь Маяк был странным местом, где практически отсутствовало такое понятие, как приватность. Но куда больше Гвен огорчало то, что Эммрик позволял подобному случаться почти на регулярной основе.       Она стояла, делая вид, что изучает стеллажи, пока Беллара щедро сыпала вопросами. Страж прекрасно знала этот сценарий наизусть. Картина первая: она уходит. Позже они встретятся на нейтральной территории, и Волькарин будет очаровательно извиняться, тщательно взвешивая каждое слово и изящно при этом жестикулируя. Увы, Эммрик никогда не приходил к ней сам. Картина вторая: она получает те же самые извинения, но быстрее, если Беллара наконец уйдет. И потом Гвен, как всегда, кивнёт — понимающе, самозабвенно, будто так и должно быть.       Каждое слово Завесной Странницы, каждый выверенный ответ Дозорного — всё это превращалось в фоновый шум, сквозь который пробивалось лишь одно: он это не остановит и вряд ли выпроводит незваную гостью. Гвен вдохнула глубже, поймав его взгляд. И она не посмеет вмешаться. В конце концов, это для её же блага.       — Мне пора, — бросила Гвен перед уходом, и фраза прозвучала слишком гладко для того хаоса, что бушевал внутри. — Вам тоже нужно отдохнуть.       Дверь закрылась с таким расчётливым усилием, что даже не хлопнула. Идеально. Noblesse oblige — даже в отступлении нужно соблюдать приличия. Страж не станет устраивать сцену. И причина не в том, что она не может, а потому что это нарушило бы их тщательно отрепетированный танец отстранённости и показного равнодушия.       Ровно сорок четыре шага от двери до двери. Она знала это расстояние наизусть — из раза в раз отмеряла его своими сапогами. Этого хватило, чтобы потушить жар, но всё ещё недостаточно, чтобы перестать об этом думать.       Говорят, что с этим хорошо помогают огонь и вода. Вздор и жестокий обман. Насмешка, не иначе. Огромный аквариум вместо одной из стен в её покоях не приносил умиротворения. Наоборот, свет, пробивающийся сквозь сине-зелёную воду, и полумрак создавали ощущение обречённости, а едва колышущееся пламя более дюжины свечей, что россыпью были расставлены под огромным стеклом, вгоняло в уныние.       Иногда у Гвен складывалось впечатление, что Маяк её недолюбливает. Ни окон, ни нормальной кровати — только этот вечный странный свет и жёсткое ложе. Эммрику, несмотря на весь такт и пиетет к Тени, почему-то тоже не везло — в его покоях место для сна отсутствовало вовсе. Ни кровати, ни удобного кресла — только полки с книгами да холодный каменный пол. Казалось бы, идеальный повод для визитов в покои Рук, чем Страж пыталась воспользоваться. Однако Дозорный оставался образцом осторожности, даже если потом в его взгляде и читалось тихое сожаление о неслучившемся. В этом — в его упрямом соблюдении приличий — была какая-то трогательная, пусть и несколько старомодная преданность принципам.       Гвен нервно прошлась по комнате ещё несколько раз, крепко сжимая в руках злополучный атлас, прежде чем сунуть его на полку между другими фолиантами. Хлопнув себя по бёдрам, она наконец села на диван. В последнее время женщина часто забывала про дыхательные упражнения, которым её любезно научили ещё в Ордене. В своё время они неплохо выручали. Когда нужно было скрыть дрожь в коленях перед боем. Когда требовалось заглушить панику после ночного кошмара. Когда размышления упрямо уводили её слишком далеко, от чего одежда казалась лишней, а между ног ощущалось сладостное томление.       Подтянув под себя ноги, Страж прикрыла веки и медленно втянула воздух. Грудная клетка расширилась почти болезненно. В носу защекотало — едва уловимый запах трав, горьковато-сладкий, терпкий, смешался с более тяжёлым, глубоким ароматом благовоний. Её одежда частенько впитывала в себя запахи, витавшие в лаборатории некроманта. Теперь этот аромат обволакивал её, словно невидимые руки. Гвен задержала дыхание, продлевая момент, затем так же медленно выдохнула, представляя, как напряжение покидает тело вместе с воздухом. На губах появилась горькая улыбка. Вот ирония — даже отступив, она захватила с собой частичку Дозорного.       Шумно вздохнув, женщина вновь поднялась. «Страницы… Что за страницы?» — эта мысль внезапно перехватила её внимание. Эммрик никогда не говорил ничего просто так, и во всём был смысл. По правде говоря, они действительно хотели поговорить о насущном, пока не отвлеклись на что-то более приятное… Пальцы скользнули по кожаному корешку атласа. Гвен аккуратно подцепила нужную страницу и оторопела. Между изображений внутренностей и грудной клетки лежал цветок — невиданная дерзость и вызов собственной педантичности.       Пальцы бережно коснулись высохшего стебля, и Страж поднесла цветок к глазам. Бледный, почти прозрачный, он трепетал в её руке даже от дыхания. Гвен уже видела похожие в Садах Большого Некрополя: клумбы, в которых попадались эти маленькие цветочки белого цвета, стояли около надгробий, изредка подсвечиваемые большими чашами с завесным огнём. Они добавляли этому месту какое-то странное умиротворяющее очарование и к тому же источали сладковатый аромат, чем-то отдалённо напоминающий Гвен запах цветущих лип в её родном поместье под Арлезансом.       Гвен сдержанно улыбнулась и украдкой взглянула на стену, за которой, несомненно, всё ещё шёл разговор. С губ сам собой сорвался приглушённый стон. Не заканчивается только Великая Игра, а эта — так душащая порывы и искренность — всё же когда-нибудь закончится. Ей нужно только терпение и время. Если первое Страж ещё бы нашла, то насчёт второго она уже не была так уверена.       Сделав несколько шагов, она опустилась на колено около своей походной сумки. Несмотря на то, что эта вещица верой и правдой служила вот уже почти десять лет, выглядела она ещё вполне сносно. Женщина привыкла не привязываться к вещам или месту — для Стража это всё-таки большая роскошь — но иногда воля давала слабину, особенно когда речь заходила о ценных предметах или дорогих её сердцу подарках. Тонко выделанная кожа глубинного охотника немного выгорела от солнца и потёрлась, а царапины, за которыми скрывались целые истории о походах и сражениях, в полумраке становились почти невидимыми. Сильверитовые застёжки и пуговицы, в свою очередь, выглядели почти как новые, если бы не особо яркий блеск в местах, где их чаще всего касались пальцы.       Гвен вынула журнал из внутреннего кармана, и страницы сами раскрылись на знакомом месте. Этот ритуал был для неё священен — аккуратные записи, скупые, но точные пометки, словно она могла обуздать хаос мира и свой собственный, заключив его в язык цифр и сухих формулировок. Даже в этом была её суть — живая натура, закованная в железную дисциплину службы и долга.       Взгляд скользнул по строчкам, написанным мелким, острым почерком, вышколенного гувернёрами и так и не выбитого даже годами бесконечной вереницы погони за жизнь. Руки не дрожат только в письме, кованые упорными трудами и часами практики при свечах. Учителя бы гордились. Губы сжались в тонкую линию — столько невысказанного оставалось между этих сухих отчётов… Но стук в дверь резко оборвал размышления.       Гвен на мгновение замерла, затем бережно положила хрупкий цветок между страниц, словно прятала самое дорогое. Журнал исчез в глубине сумки одним привычным движением. Женщина встряхнула головой, откинув поблёкшие рыжие пряди назад, и направилась к двери, уже чувствуя, как маска невозмутимого Стража вновь накрывает лицо.       — Сейчас!       При условии, что её обычно никто не беспокоил, дело могло быть действительно серьёзным. Что-то со скверной? Боги решили атаковать раньше? Страж перебирала вариант за вариантом, пока не остановилась у дверей и дёрнула ручку…       — А… — разочарованно протянула Гвен, а губы сами собой сложились в кислую улыбку. — И тебе добрый вечер, Манфред.       Скелет замер в проёме и дружелюбно прошипел, глядя на неё своими большими зелёными окулярами. Он с церемонной вежливостью опустил поднос на уровень… чуть ниже её пояса.       — Эй, это низко, — подняв бровь и наигранно расстроившись, усмехнулась женщина.       Манфред снова зашипел, и в этот раз Гвен показалось, что она слышит расстроенные и извиняющиеся нотки. Скелет тут же поднял поднос выше, на уровень её груди, затем, щёлкнув челюстью, наклонил голову.       — Ладно-ладно, признаю, — она спешно подняла руки, будто бы сдавалась. — Я просто не умею шутить.       «Хотя кто вообще умеет шутить с нежитью?» — промелькнуло в мыслях, и ещё одна усмешка коснулась её губ.       Манфред оживился, его костяные пальцы постучали по краю подноса, привлекая внимание. Страж всё ещё не была уверена, правильно ли она понимает помощника Эммрика. Для неё оставалось загадкой, действительно ли он способен обижаться и чувствовать радость или просто мастерски имитировал эмоции, уподобляясь наставнику или другим.       Гвен окинула взглядом поднос: в тёмно-зелёной чашке рядом с небольшим чайником точно такого же цвета дымилась жидкость, отдалённо напоминавшая ржавчину, нежели целебный отвар. Вид у неё, конечно, был весьма далёк от аппетитного, и вряд ли нормальный человек добровольно направит это в рот… Но пахла она стараниями Волькарина очень даже неплохо — свежо и сладко. Чай, который Эммрик передавал ей через Манфреда каждый вечер, стал ещё одним ритуальным жестом в их танце. Внешне не более чем обязанность поддержать лидера, которого одолевают кошмары. Никто не разглядит заботу влюблённого. Гвен вздохнула. Никто, кроме неё.       Пальцы коснулись вычурной позолоченной ручки, и только сейчас она заметила маленький, аккуратно свёрнутый в несколько раз клочок пергамента.       — Твоё здоровье, — взмахнув чашкой и зажмурившись, женщина быстро выпила напиток. Горячий и терпкий, он обжёг горло, от чего Страж невольно поморщилась. — Спасибо, Манфред, — Гвен поставила чашку и подобрала записку. — Сегодня только чашка, больше не могу.       Скелет издал звук, похожий на удовлетворённое шипение, и развернулся.       — Передавай доброй ночи профессору и мою нижайшую благодарность, — Гвен поклонилась, перебирая бумажку в пальцах.       Когда дверь наконец была закрыта, Страж спешно развернула пергамент: «Нужна Ваша помощь. Через час на Перекрёстке».       Помощь? Женщина нахмурилась. Что могло случиться за это время? Или они опять слишком увлеклись… Конечно, всем и каждому на Маяке требовалось с чем-нибудь помочь или что-либо сделать, будто и вовсе не было угрозы в виде стремительно расползающейся скверны и двух древних эльфийских богов — тиранов и деспотов. Что уж говорить, она не бегала так по заданиям даже после Посвящения ни в Орлее, ни позже в Вейсхаупте! Но Эммрик… Эммрик просил о помощи нечасто. И, в отличие от других, всегда отвечал ей тем же — участием, вниманием, той самой трогательной заботой, что сквозила в каждом его жесте. А может…?       Гвен спешно сунула записку в карман и в несколько шагов оказалась около шкафа. На мгновение её рука застыла в воздухе около мантии, купленной в Тевинтере. Скорее всего, их путь снова будет лежать в Некрополь: провести ритуал, восславить мёртвых, найти духа или, возможно, помочь собрать цветы… Её губы растянулись в улыбке при мысли о Садах Памяти, где низкорослые цветочные кустики заставляли высокого некроманта неловко сгибаться, тогда как ей достаточно было легко наклониться. Разница в росте, обычно раздражающая, здесь становилась небольшим преимуществом. Лёгкой забавой.       «Значит, просто мантия и сапоги. Как всегда».       Страж давно приучилась одеваться быстро. Пальцы сами находили застёжки и ремни, руки привычными движениями подтягивали ткань, поправляли складки, проверяли крепления. В зеркале мелькнуло отражение: волосы, уже не такие яркие, знакомые морщинки и тени у глаз, тёмная ткань, подчёркивающая в полумраке бледность кожи. Она бегло посмотрела на себя и поправила воротник. Не идеально, но если ей придётся только выполнять поручения и выступать в качестве ассистента — приемлемо. Сойдёт и для прогулки среди могил. Почти свидания.       В душе Гвен тосковала по уже ставшей родной сине-серебряной мантии с сильверитовым грифоном на плече. Увы, доспеха Стража рядом не было — изгнанница недостойна носить форму. А тех, кто бы мог заступиться, уже не осталось в живых. Новые одежды оказались единственными, сочетавшими в себе удобство и в какой-то степени красоту. Даже слишком откровенный вырез, поначалу вызывавший у неё смущение, теперь казался чем-то естественным — ещё одной деталью её нового облика.       Час. Ей хватило бы и нескольких минут, чтобы собраться. Она вздохнула. Иногда Дозорный был чересчур осмотрителен.       Эммрик покинул свои покои практически сразу после того, как оставил Манфреда с чайником. Накинув плащ с высокими наплечниками, слишком вычурными даже для него, поспешил скрыться в элувиане. Нет, он отнюдь не боялся преследования или лишних глаз. Бросив взгляд на коридор к покоям его соседки и по совместительству женщины, которую находил неожиданно для самого себя интересной и, несомненно, хорошенькой, некромант торопливо стал спускаться вниз по лестнице. Мысль о том, что он может назвать её своей, всё ещё давалась непросто. Как приятный сон, который растворяется при пробуждении, оставляя после себя лишь горечь и сожаление.       Из головы всё никак не шли её глаза, этот вечно усталый, но необычайно тёплый взгляд. Их снова прервали. И эта мысль, как назойливая муха, не давала покоя сознанию. Волькарин злился: на себя, на Беллару и даже на Гвен. Он слишком стар, несомненно серьёзен, далеко не глуп, но… непростительно слаб и не сдержан. Стоило только увидеть эту полуулыбку, сморщенный от размышления нос с россыпью веснушек, которые с высоты его роста были почти незаметны. Или хотя бы почувствовать едва уловимый аромат жасмина, которым пахли её медные локоны.       На таких, как Эммрик, уже не должны так смотреть, а она смотрела. Не должны целовать. А она… О, Создатель милосердный! Она не просто целовала, она… хотела. В этом было что-то непостижимо пугающее и прекрасное одновременно.       Четвёртая ступенька, третья, вторая, и вот Волькарин уже видит элувиан. Так его не отвлекут. Шаги были быстрыми, но неспешными — ровно настолько, чтобы не выдать нетерпения. Манфред проверил, все уже вернулись на Маяк. Звук миниатюрных гвоздиков на подошвах сапог эхом отзывался в сводах комнаты. Даже если кто-то услышит, подумают, что профессор отправился в Некрополь, чего ещё можно ожидать от некроманта? Никто не удивится и не подумает лишнего. А он снова увидит её и, возможно, позволит себе… Эммрик дёрнул головой, отметая от себя лишние мысли, и шагнул прямо в гигантского размера зеркало.       Перекрёсток встретил его ярким светом, от которого тут же после приятного полумрака заслезились глаза. Здесь, не в Тени, но и не в реальном мире, всегда царил странный, неестественный день, будто само пространство забыло о существовании ночи. Волькарин оглянулся, словно проверяя или слабо надеясь, не идёт ли кто за ним, но переливающаяся гладь элувиана оставалась невозмутимо спокойной и отражала лишь искажённый силуэт слегка сгорбленного некроманта. Конечно, ожидать, что вслед за ним из огромного зеркала выйдет Гвен, было всё же несколько наивно с его стороны. Она обычно не нарушала их негласные договорённости, даже если они ей не особо нравились.       От мысли, что они вскоре вновь увидят друг друга, сердце забилось чаще, и Эммрик направился к лестнице. Дурак! Почему не полчаса, почему не меньше? Зачем он оставил час? Так много времени впустую, когда каждая минута — столь ценная и желанная — вместе, в ожидании же будет тянуться преступно долго. Уже внизу он вновь бросил взгляд назад. Совсем немного терпения. Он всё же не лишён этой добродетели.       Субтильную, почти крошечную с этого расстояния — самый верх массивной полуразрушенной лестницы, пока он болтается внизу — фигурку Стража Эммрик увидел почти сразу, когда случайно поднял глаза вверх. Он провел всё время до в бессмысленной суете: бродил по рынку, где духов и правда стало больше, шесть или семь раз — хотя, признаться, сбился со счёта — обошёл скульптуру позолоченного древа, размышлял о природе Тени или, по крайней мере, пытался… Сейчас же ноги будто бы сами собой понесли его навстречу Гвен. Шаги становились всё быстрее. Эммрик замешкался, кажется, только у подножия лестницы. Как же, наверное, это нелепо выглядело со стороны: он, будучи мужчиной в летах, почтенным профессором Великого Некрополя, готов, как влюблённый юнец, нестись вперёд очертя голову. Волькарин даже не заметил, как легко преодолевал ступени, иногда по две-три за раз. Когда в последний раз он так спешил?       Они поравнялись на небольшой площадке между пролётами, и Эммрик вдруг осознал, что не придумал ни одного слова. Ни одного достойного приветствия или извинения, которые бы она, фыркнув, назвала «очаровательными». Мысли сконцентрировались на дыхании, сбившемся от непривычно быстрого подъёма, и вдруг возникшей дрожи в пальцах, которую он тщетно пытался скрыть.       — Гвен, душа моя…       — Признаю, поторопилась, — не дав договорить, быстро произнесла женщина и покачала головой. — Но вы тоже уже здесь.       Кажется, она действительно спешила и, может, волновалась. Запыхавшаяся, с разгоревшимися щеками, Гвен смотрела на Эммрика с тем же смешанным чувством смущения и радости, что ощущал он сам. А затем сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до неприлично малого для коллег или соратников. Слишком откровенный для игры в формальность. Время чересчур ценно, чтобы тратить его на бессмысленные ссоры.       Её раскосые глаза лукаво сузились, а губы растянулись уже в хорошо знакомой ухмылке, но мужчина не дал ей заговорить. Эммрик шагнул навстречу, и в следующую секунду она уже была в его объятиях — крепких, уверенных, без намёка на обычную сдержанность. Гвен на мгновение замерла, будто бы не ожидала столь решительного шага с его стороны, затем расслабилась, прижавшись лбом к груди.       — Я так ждал, — на выдохе негромко произнёс он, прислонившись щекой к её голове, и прикрыл глаза.       Гвен почувствовала, как губы коснулись макушки — легкое, почти невесомое прикосновение. И прежде чем Страж успела издать хотя бы застывший в лёгких выдох, как утратила это мимолётное чувство. Эммрик отпустил её слишком быстро, будто боялся, что ещё мгновение — и уже не сможет заставить себя отступить. Его руки медленно скользнули по её плечам, пальцы на миг задержались на сгибах локтей — последняя точка перед тем, как совсем потерять контакт. Гвен невольно потянулась вслед, пальцы дрогнули в воздухе — поймать, удержать, вернуть этот миг. Но было уже поздно, и она лишь подавила вздох.       Их взгляды пересеклись. Он смотрел с уже привычной вежливой улыбкой, она — с ухмылкой, пытаясь вернуть себе безразличие.       — Вам, кажется, нужна была помощь, Эммрик, — Страж скрестила руки на груди и, задрав голову вверх, прищурилась.       — Не придумал повод поизящнее, — усмехнувшись, ответил он и дёрнул плечами. — Разве что исправить то досадное недоразумение в моей лаборатории.       Женщина сухо кивнула.       — Но перед этим, конечно же, нужно будет помочь какому-нибудь заблудшему духу или позвонить в колокол, — негромко произнесла она, барабаня пальцами по предплечью.       — В этот раз нет, — некромант отрицательно мотнул головой. — Увы, нам какое-то время придётся обойтись без личных визитов в Некрополь.       — То есть?       — Из практических соображений, душа моя, — Эммрик натянуто улыбнулся и взмахнул руками. — Боюсь, частые посещения могут притянуть ненужное вам внимание. Я… Я бы не хотел подставлять вас под удар, — спешно добавил Дозорный и вздохнул.       — Вы как всегда добры, — её голос прозвучал глухо.       — Да и к тому же он наверняка успел вам наскучить, и…       — Не настолько, — фыркнула Гвен. — Хотя если вы однажды предложите мне выспаться в гробу, я всё же удивлюсь.       Глаза некроманта удивлённо округлились, и он рассмеялся:       — Я учту. И раз мы лишены возможности провести время в Некрополе, куда бы вы хотели отправиться?       — Говорят, в Арлатанском лесу очень хорошо, — Гвен небрежно пожала плечами. — Там можно…       — Вы серьёзно?       — Пикник в охваченном скверной Ферелдене вас не смутил.       — Вы прекрасно знаете, душа моя, почему я тогда не предложил вам присоединиться. И нет, вынужден отклонить этот вариант, — Эммрик картинно развёл руками и взглядом предложил спуститься вниз.       Скрыв ухмылку, Страж исподлобья взглянула на мужчину и почти одновременно вместе с ним ступила на лестницу.       — Вы бы ещё предложили Перекрёсток, Рук, — нарочито раздражённо пробурчал он и махнул куда-то в сторону. — Прямо здесь, на лестнице, сядем и предадимся рассуждениям, а потом… К чему все эти реверансы?       — Дыхание Создателя! Эммрик! — женщина остановилась, с трудом скрывая смех. Его манера говорить в подобные моменты — чопорная и в то же время наполненная скрытой теплотой — всегда выводила её из себя. — Вы только представьте эту картину…       — Представил, могу выразить сочувствие нам и, наверное, потом нашим спинам, — Волькарин обернулся, и в его глазах вспыхнула искорка лукавства. — И, пожалуй, затем моему чувству приличия — после такого мне будет неловко смотреть вам в глаза.       Гвен рассмеялась. Она прекрасно знала, что краснеет и никак не может с этим справиться. И знала, что он это видит. К этому моменту мужчина успел спуститься ниже, но всё равно смотрел на неё сверху вниз.       — Мне неловко уже сейчас, как можете заметить, — она кашлянула в кулак, но в глазах читалась не смущённость, а вызов.       — И всё-таки, чего бы вы хотели на самом деле? — Эммрик наклонился чуть ближе, и звук его голоса опустился до обволакивающего шёпота.       Низкий приятный тембр действовал обезоруживающе. Эммрик всегда так делал, когда хотел, чтобы его не только слушали, но и слышали. Гвен почувствовала, как учащается сердцебиение, а собственный голос почти что теряется в тишине:       — Как и вы, чтобы нас не заметили.       Она выдержала паузу и начала перечислять варианты с бесстрастностью доклада, будто перед ней стоял не возлюбленный, а Первый Страж:       — Куда отправиться? Итак, крепости Стражей… вернее, что от них осталось. Бордель? Но только не в Орлее, не хотелось бы случайно заставить papa краснеть. Разрушенные дома или поместья в Лавенделе — те, в которых мы как-то были… или наведаемся в поместье Блэкторнов?       Эммрик прикрыл глаза, делая вид глубокого страдания:       — Создатель милосердный. Душа моя, у вас чрезвычайно живое воображение. Неужели вы правда думаете, что я согласился бы повести вас на руины или, простите, в бордель?       Гвен, в свою очередь, закатила глаза, но уголки губ дрогнули в улыбке. Конечно, провокация провалилась. Профессор Эммрик Волькарин оставался воплощением джентльмена даже в таких… деликатных вопросах.       — Некрополя вы меня лишили, — она развела руками, чувствуя, как раздражение смешивается с теплотой. — Эммрик, жизнь Стража учит приспосабливаться ко многому, даже если знаешь, что и какой вилкой едят, и при этом держишь спину прямо. Если там будете вы, — голос внезапно дрогнул, и она поспешно поправилась: — Этого достаточно. И поверьте, в таких местах о нас никто даже не подумает.       — Речь была про ваши желания, — так же тихо сказал Волькарин и осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся её пальцев. — Позвольте мне об этом позаботиться, Гвен.       Женщина нахмурилась, словно переживая внутреннюю борьбу. Годы службы научили заглушать собственные желания — что значили они перед долгом и неизбежным? Перед тем чарующим шёпотом, который рано или поздно уведёт её в подземную тьму навсегда? Гвен ощутила, как пальцы Эммрика вновь находят вздрогнувшую руку, переплетаясь с её пальцами, словно напоминая: «Ты живёшь здесь и сейчас».       — Если в этом месте будет что-нибудь похожее на перину, я буду более чем благодарна, — наконец сказала она, поднимая глаза.       Так по-человечески просто и практично. Эммрик хитро улыбнулся и поднёс её ладонь к своим губам:       — Tes désirs sont des ordres, ma chérie.       — Увы, по-неваррски знаю только «gut», а второе просто не произнесу, — ответила она, нарочно склонившись в книксене, и тут же застыла, поймав себя на этом жесте.       Бессмысленном и одновременно абсурдном, но всё ещё безупречном. В Орлее мало говорили по-орлесиански, ещё меньше ожидалось, что на этом языке будет продолжать разговаривать житель Неварры.       — «Schmetterling», — некромант элегантно поклонился в ответ, — С «бабочкой» вы бы справились.       Улыбка Эммрика стала заметно шире, когда женщина высвободила руку и, перегнав его, оказалась у подножия лестницы.       — Изысков обещать не могу, но надеюсь приятно удивить вас, — произнёс он, вновь поравнявшись со Стражем.       — И куда в таком случае мы отправимся?       — Узнаете, ma chérie.       Ответом на её вопросительный взгляд стал лишь короткий кивок Дозорного вправо в сторону ладьи Смотрителя. Между ними повисло молчание, наполненное шуршанием одежд, хрустом песка под ногами и мелодичным перезвоном его золотых браслетов. Она намеренно шагнула в ладью первой, ловко балансируя на краю, чтобы избежать его галантного жеста помощи. Деревянное дно слегка прогнулось под её сапогами, и доски тихо скрипнули. Гвен устроилась на корме, демонстративно развернувшись к носу, чувствуя, как ладья покачивается под тяжестью его сапог.       — Нам нужно в Слившийся город, — произнесла Страж, глядя на длинную парящую в воздухе фигуру Смотрителя. Учтиво кивнув, тот взмахнул веслом, и ладья медленно и устойчиво поплыла по воздуху.       Пейзаж в этой части этого промежуточного мира Гвен видела уже много раз, но всё равно всматривалась вдаль. Острова, парящие в воздухе, застывшие в пустоте части древних зданий или деревья, растущие там, где, казалось бы, невозможно. Как будто кто-то собрал обрывки старого мира и склеил их воедино, не заботясь о логике. Они плыли сквозь этот сюрреалистичный ландшафт в тягостном молчании, намеренно избегая взглядов, будто боялись, что один неосторожный жест или слово, и кто-то из них скажет больше, чем следовало.       Когда ладья причалила, Гвен снова постаралась ступить на землю первой, но в этот раз её опередили. Они встретились взглядами — вопрос и ответ, молчаливый диалог, понятный лишь им двоим. Короткий кивок. Шаг назад.       — Нам потребуется дух-торговец, — голос некроманта прозвучал тихо, нарушая долгое молчание.       — Чего-то не хватает? — Гвен подняла голову.       — Пустяки.       На местном рынке кипела жизнь, если это слово уместно для описания десятка духов, которые заполнили местную площадь. Духи в развевающихся сияющих одеждах скользили между прилавками, полуразрушенными зданиями, а их таинственный шёпот сливался в странный гул, лишь отдалённо напоминавший человеческий.       Необычное чувство — идти следом, а не вести за собой. Если обычно в их путешествиях и заданиях вела и шла впереди всех Гвен, то теперь ей ничего не оставалось делать, как послушно следовать за необычайно инициативным Эммриком.       — Подождите меня здесь, Рук, — он обернулся ровно настолько, чтобы бросить эти слова через плечо.       — Эмм… — сорвалось с её губ, но он уже повернулся к ней полностью. Рука, которой она непроизвольно потянулась к нему, застыла в воздухе.       — Пожалуйста.       Одно слово. Простое. Тихое. Гвен медленно опустила руку. Её пальцы сжались в кулак, потом осторожно разжались. Она подняла ладони в шутливом жесте капитуляции, но взгляд упрямо опустила вниз. Страж не любила ждать. Обычно ожидание не приводило в её жизни ни к чему хорошему.       Гвен прошлась туда-сюда, глядя себе под ноги, пытаясь развлечься счётом камней под сапогами.       — Видите, это не заняло много времени.       Голос некроманта выдернул её из размышлений, и она повернула голову. Эммрик стоял буквально в нескольких шагах. Вместо своего причудливого плаща с высокими наплечниками, он был облачён в обычный дорожный плащ из тёмно-серой плотной шерсти.       — Эммрик, вы сейчас…       — Там может идти дождь и… — он протянул ей плащ.       — А ваш собственный? — Гвен накинула его на себя и, набросив на голову капюшон, застегнула на груди фибулу.       — Заберу позже, — невозмутимо ответил мужчина и, тоже накинув капюшон, жестом указал на дорогу, ведущую к одному из элувианов.       — Мы пойдём в…?       — Антиву, — коротко ответил он, немного ускорив шаг. — Говорят, столица необыкновенно красива, особенно ночью.       Страж оторопела. Конечно, признаться, до этого Гвен ни разу не была восточнее озера Селестин, а Тревизо вызвал у неё крайне противоречивые чувства. Всегда такой осторожный некромант выбрал для них чуть ли не самый опасный город. Интриги, запах кожи, морской воздух и убийства — всё это плохо складывалось в голове в образ места для идеального романтического свидания, а больше о столице Антивы она ничего не знала. Их встретил элувиан, такой же огромный, какой стоял на Маяке, и магия отражала искажённые фигуры. Зеркальная поверхность пошла рябью, и через мгновение они увидели мраморный пол.       — Ха, вы всё-таки решили выбрать бордель? — Гвен попыталась придать своему голосу привычную весёлость, но колкость в этот раз прозвучала неуверенно.       — Не говорите так.       — Тогда я не понимаю, к чему весь этот маскарад, если нас в столице и так не знают! — вырвалось у неё, и ей сразу же стало стыдно за эту вспышку.       — Вы сегодня крайне нетерпеливы, Гвен, — Эммрик внимательно посмотрел на неё сверху вниз, в его глазах читался немой укор.       — А вы… — женщина осеклась, но обида и отчаяние заставили её продолжить, — вы иногда осторожны настолько, что это сводит меня с ума.       — Это для…       — «…вашего же блага», — отчеканила она. — У меня хорошая память.       Тишина повисла между ними. Тяжёлая и неловкая.       — В таком случае я всего лишь прошу ещё немного вашего терпения и времени.       Гвен хотела было ещё что-то сказать, но слова застряли в горле. Она опять тяжело вздохнула, но взгляда не отвела:       — Простите, мне не стоило…       Эммрик мягко прервал её, едва заметно покачав головой:       — Пойдёмте же, осталось совсем немного, — его голос звучал тише обычного, но в нём уже не было упрёка — только усталое понимание.       Антива не спала. Даже в этот поздний час город дышал, шумел, переливался огнями. Они вышли на узкую улочку, где воздух был пропитан ароматами моря, вина и чего-то неуловимо пряного. Где-то вдали звенели бокалы, играла виуэла. Страж глубоко вдохнула, чувствуя, как прохладный ночной воздух смешивается с солёным бризом с залива Риалто. Она огляделась — всё здесь было новым, незнакомым, чужим.       Женщина украдкой взглянула на Эммрика. Его профиль в свете фонарей казался ещё более острым, тени подчёркивали впалые щёки. Он шёл рядом, но каким-то образом умудрялся выглядеть отстранённо, а она, как маленькая тень, неотступно следовала за ним. Они перемещались практически незаметно, если бы не набойки сапог, которые гулко стучали по мостовой.       Район, куда он привёл её, дышал иной жизнью. Здесь не было шума доков или знакомого хаоса Тревизо — только странная, почти театральная роскошь. То тут, то там слышалась антиванская речь, смешивающаяся с общим языком. Гвен задрала голову, рассматривая ратушу с её горделивым шпилем и флагами, которые лениво шевелились в тёплом ночном воздухе. Гирлянды фонарей, раскачивающиеся на лёгком ветру, рисовали на камнях причудливые узоры, освещали центральную улицу и площадь с фонтаном. Справа внимание Стража привлекло двухэтажное здание с изящной аркадой. Некоторые арочные окна светились тёплым янтарным светом, за ними мелькали различные силуэты. Гвен невольно замедлила шаг, разглядывая резные колонны и виноградную лозу, вьющуюся по зданию почти до самой крыши.       — Мы… — начала Гвен, но Эммрик мягко перебил:       — Надеюсь, вы ничего не имеете против постоялого двора?       — Ничего, — Гвен смущённо усмехнулась, — но у меня вряд ли хватит денег и…       — Это моя забота, — он не дал ей договорить и, потянув за резную ручку, распахнул перед ней дверь.       В большой зале было непривычно людно. Свет свечей в больших светильниках рисовал на стенах танцующие тени, смешиваясь с голубоватым дымом курительных трубок. Пахло вином, едой и табаком, отчего у Стража начала тут же кружиться голова. В углу трио музыкантов — лютня, виола и флейта — выводили лёгкую мелодию, которая едва пробивалась сквозь гомон гостей. За массивным столом дюжина богато одетых мужчин азартно бросала карты, их голоса то взлетали в возгласах, то опускались до заговорщицкого шёпота. Мимо столов сновали слуги.       Гвен замерла на пороге, наблюдая, как жизнь здесь течёт своим чередом — будто бы юг не страдал от Мора, будто бы не было ни падения Вейсхаупта, ни вторжения Антаама, ни…       — Прошу ещё немного вашего терпения, — лёгкое прикосновение к локтю вернуло её в реальность.       Страж только кивнула и опустилась на скамью подле пустого стола. Взгляд сам собой нашёл Эммрика — его высокую фигуру с привычной сутулостью ученого, которая, однако, не могла скрыть благородной осанки. Он о чём-то говорил с дородным мужчиной в богатом камзоле, его жесты были сдержанны, но выразительны — те самые изящные и точные движения, которые она узнала бы из тысячи. Гвен провела ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость.       Наконец они хлопнули по рукам. Страж же притворно увлеклась наблюдением за музыкантами — трое худощавых мужчин с отрешёнными лицами сейчас выводили хорошо знакомую меланхоличную мелодию. Их пальцы двигались устало, но с инстинктивной точностью тех, кто играет эту музыку уже тысячу раз и сыграет ещё столько же.       — Пойдёмте, Рук.       Голос Эммрика прозвучал тихо, почти небрежно, когда он проходил мимо, даже не замедляя шаг. Лишь когда Дозорный стал удаляться к лестнице, Гвен неспешно поднялась, делая вид, будто просто решила пойти следом.       Он шёл впереди, не оглядываясь, но замедлив шаг ровно настолько, чтобы она могла догнать. Она следовала за ним, делая вид, что просто совпадает маршрут, но не ускоряясь, чтобы сохранить эту видимость случайности. Притворство, игра. Опостылевшая, но ставшая такой привычной, что уже казалась частью их самих. В коридоре, ведущем к комнатам, было тише. Только их шаги отдавались эхом по старым половицам. Женщина чувствовала, как что-то сжимается у неё внутри — не страх, нет, а это странное, почти болезненное предвкушение.       Эммрик остановился перед дверью, повернул ключ в замке. Его пальцы задержались на ручке, когда взгляд нашёл Гвен.       — Это ваша комната. Моя — напротив.       Фраза прозвучала как формальность, как последний бастион условностей. Слова, как всегда… чёткие, выверенные, безопасные.       Она не ответила. Вместо этого её ладонь сначала робко легла поверх его руки. Затем пальцы скользнули чуть выше, обхватив запястье с той самой уверенностью, которая заставляла сердце мужчины биться чаще. Гвен потянула Эммрика за собой, не сводя взгляда с его лица.       Дверь закрылась с тихим щелчком, наконец отрезав их от остального мира.       Внутри оказалось достаточно просторно. Воздух был заполнен ароматами лаванды — слуги заботливо развесили пучки трав под потолком. В комнате царил мягкий полумрак, и лишь серебристая дорожка лунного света, пробиваясь сквозь стекла, выхватывала из темноты детали.       — Две комнаты? — Страж рассмеялась и подожгла свечи, стоявшие на столе. — Будем считать, что вы позаботились о моей репутации и своём алиби.       Огонь отразился в её глазах, когда она пристально посмотрела на него.       — Признайтесь, вы это спланировали?       Пауза затянулась — слишком долгая для ответа на обычный вопрос.       — Нет, — наконец произнёс он, — скорее спонтанная, но, кажется, хорошая идея.       Медленно расстёгивая перевязь, Гвен склонила голову набок. Эммрик был сильным магом, специалистом по Тени, но абсолютно никудышным лжецом. Ключ провернулся в замке несколько раз, и мужчина оставил его в скважине.       — Я здесь не в первый раз.       Её взгляд смягчился, и в нём появилось искреннее любопытство:       — Неужели? Трудно поверить, что вас всё-таки что-то могло выманить из вашего мрачного Некрополя.       — Я не всегда был затворником, душа моя, — Эммрик развёл руками, и золотые браслеты, звякнув, скатились вниз по предплечьям. — Правда, после этой истории я на какое-то время всем сердцем возненавидел искусство и сильный орлесианский акцент.       — И вот она я, — произнесла женщина и, небрежно положив плащ на спинку стула, прошлась по комнате. — Ещё одна причина вашего неспокойствия из Орлея, так ещё и из нелюбимой вами знати.       И, намеренно грассируя больше, чем следует, добавила:       — Вы повторяете судьбу Неварры, mon cher.       Она посмотрела в окно, приподняв край тяжёлой портьеры.       — И что из взаимодействий между нашими странами вы хотите обсудить в этот раз? — повесив свой плащ в углу, мужчина украдкой взглянул на Стража. — Битву на западных холмах за контроль Перендейла?       — Только если вы вдруг скажете, что участвовали там лично, — ответила она, не оборачиваясь.       Эммрик неожиданно для самого себя громко рассмеялся и направился к ней:       — Нет-нет, я родился на тридцать лет позже. Я всё же не настолько стар.       Гвен повернулась к нему и мягко улыбнулась:       — Наконец вы это сказали.       В приглушённом свете она выглядела ещё более маленькой и хрупкой, обычной беззащитной женщиной, даже близко не напоминавшей мага, сражающегося в авангарде наравне с войнами. Сердце Волькарина болезненно сжалось. Его руки сомкнулись вокруг её узких плеч, будто пытаясь оградить от всего, что осталось там, за дверью.       — Я что, — недовольно проворчала Страж, прижимаясь к его груди, — так жалко выгляжу?       — Вовсе нет, — мужчина провёл рукой по потускневшим, но всё ещё рыжим локонам, убирая за ухо выбившуюся прядь. — Вы устали, душа моя.       — Устала, — повторила Гвен, усмехнувшись, и немного отстранилась, ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. — Как и вы.       Женщина коснулась ладонью его щеки. Эммрик замер, ощутив, как дрожат её пальцы. Потом медленно, будто бы боясь спугнуть этот миг, накрыл её руку своей, и их пальцы переплелись сами собой. От поцелуя в запястье Гвен вздрогнула.       — Каждый раз думаю, какой же вы всё-таки… высокий, — смущённо прошептала она, приподнимаясь на цыпочках. — Дыхание Создателя, я до вас даже не допрыгну.       — Это вовсе не обязательно, — Эммрик склонился достаточно низко, чтобы его тёплое дыхание коснулось её губ. — Вы очаровательно миниатюрны.       — Вы очень добры, Эммрик, как…       Волькарин не дал ей договорить, их губы наконец встретились. Первое прикосновение было лёгким, почти неуверенным, как будто даже сейчас, в этой пустой комнате, кто-то мог увидеть, прервать, отнять этот миг. С той самой робостью, что оставалась от их случайных взглядов и вынужденного молчания. Эммрик отпустил её руку, чтобы бережно взять её лицо в свои ладони. Гвен обвила шею мужчины руками, чувствуя, как голова начинает кружиться, а дыхание — сбиваться. Он, словно угадав её состояние, обхватил за талию, не дал потерять опору.       Они целовались медленно, словно пытались вобрать в себя все те мгновения, что потеряли за время этой вынужденной дистанции. С той щемящей нежностью, что рождается только между теми, кто слишком хорошо знает цену этим мгновениям. Всё, что у них есть и пока может быть.       Всё ещё держась за плечи Эммрика, Гвен отстранилась и глубоко вдохнула в попытке восстановить дыхание. Разгладив усы пальцами, он вопросительно поднял бровь, но затем проследил её взгляд и усмехнулся:       — Вы могли бы сказать, — его голос звучал глубже обычного, с лёгкой хрипотцой, выдававшей то же учащённое дыхание. Он сделал несколько шагов назад, увлекая её за собой.       — Зачем? — женщина тихо рассмеялась. — Мне казалось, мы прекрасно обходимся без этого.       — Мне нравится ваш голос, — ответил он, опускаясь на кровать. Его широкие ладони скользнули по её бёдрам. — Особенно… когда вы произносите моё имя.       — У вас для этого будет время, Эммрик, — глаза Гвен озорно блеснули в полумраке комнаты.       Она легко забралась на его колени, и мужчина тут же притянул её к себе за талию.       — Нам некуда спешить, не так ли?       Их губы слились снова. Поцелуй был горячим, требовательным, голодным. Языки встретились в медленном, сладостном танце: то отступая, то вновь сближаясь, словно повторяя весь путь, что привел их к этому моменту. В этом ритме была вся их история: осторожность и порыв, страх и желание, тайна и освобождение.       Тонкие длинные пальцы с россыпью колец запутались в её волосах, аккуратно высвобождая зажим. Одно лёгкое движение — и локоны рассыпались по напряжённым плечам. Гвен коснулась ремня на своей талии и в несколько мгновений расстегнула пряжку. Слегка торопливо поддела мантию и вдруг почувствовала, как его руки накрывают пальцы. Вместе они одним движением освободили её от брони, которая тут же упала около кровати. Так же легко она сбросила наручи. Следом за ними на пол опустилась лёгкая нижняя рубаха.       Ладони Эммрика, тёплые и уверенные, обхватили тонкую талию, и по разгорячённой коже пробежали мурашки. Гвен встряхнула головой, отбрасывая волосы назад — жест одновременно защитный и кокетливый.       — Почти незаметно, — её голос прозвучал натянуто, когда пальцы сами собой потянулись к свежему шраму между ключицей и лифом.       Рубец действительно был аккуратным — работа искусных рук Волькарина. Но это не меняло главного — Страж знала, какая она. Не та, кого обычно воспевают менестрели — ни бархатной кожи, ни изящных линий. Она видела себя слишком нескладной, с острыми плечами, с телом, покрытым шрамами, больше подходящими шевалье, нежели благородной даме. Несмотря на то, что Эммрик не только видел, но зашивал некоторые из них, внезапная неловкость сжала горло — обычно женщина компенсировала это острым языком и тщательно скрывала под слоями одежды.       Эммрик наблюдал за её внутренней борьбой, зная каждый жест, каждую попытку закрыться.       — Они вас совершенно не портят, душа моя, — мягко произнёс он. — Ещё две истории, которые я запомню, — поборник в Портовом городе и… моя медлительность.       Он наклонился, намереваясь поцеловать шрам на её плече, но Гвен остановила его, легонько прижав указательный палец к его губам. В ответ Эммрик перехватил её запястье и оставил поцелуй на внутренней стороне ладони — там, где проступали тонкие синие вены. Страж усмехнулась:       — Вы очень тактично обозначили мою легкомысленность.       — Скорее, вашу смелость и мою неспособность быть вездесущим.       — Вы их… славно подлатали, — Гвен вздохнула, ощутив, что напряжение отступает.       Она коснулась его щеки, затем медленно скользнула пальцами к высокому вороту.       В этот момент началось их новое таинство — булавка в виде черепа, цепочки, пуговицы жилета, а затем и рубашки. Их пальцы, дрожащие, неловкие, нетерпеливо справлялись с одной преградой за другой. Эммрик подался вперёд, чтобы стянуть с правой руки массивное золотое украшение. Губы Гвен вплотную прижались к уху, а горячее дыхание заставило мурашки пробежать по спине и клубком оказаться в паху.       — Смотрю, вы сегодня серьёзны как никогда, Эммрик, — прошептала она, запуская пальцы в его седые волосы. Острые коготки нежно прошлись по коже, и мужчина невольно зажмурился.       — Пользуюсь моментом, а вы… — он освободил руку и бросил массивный браслет к одежде Гвен, — вы наблюдательны.       — Более того, я даже это чувствую, — с лёгким смешком продолжила она, помогая снять рубашку, и слегка качнула бёдрами.       — Душа моя, я бы запретил те книги, что вы читаете, — Эммрик провёл пальцем по её виску, затем медленно вплел руку в пряди.       — Ваш анатомический атлас? — их глаза встретились, и она широко улыбнулась.       Эммрик покачал головой, но в уголках его губ дрогнула ответная усмешка. Он потянул её за волосы назад — бережно, но уверенно, — обнажая тонкую линию шеи.       — Вы прекрасно знаете, о чём я, — понизив голос, произнёс мужчина. Его губы едва коснулись кожи, просто ощущая тепло, вдыхая её аромат.       Резкий вдох. Её губы приоткрылись, выпуская сдавленный стон, когда его ладонь крепко сжала левую грудь. Гвен попыталась что-то сказать, но его губы — требовательные, мокрые, нужные — уже скользили вниз по шее, превращая слова в прерывистый вздох.       Эммрик спустился ниже. Плечо, лёгкий укус, заставивший её вздрогнуть и схватить его плечи. Затем снова смягчился, заглаживая укус поцелуем — влажным, горячим, почти извиняющимся. У ключицы его дыхание стало тяжелее. Мужчина задержался там, целуя эту хрупкую впадинку с нежностью, словно боялся навредить. Ладонь сжала грудь сильнее, она ощутила это всем телом — не просто кожей, а будто каждый нерв, каждая частица её существа отзывалась на это прикосновение. Большим пальцем он провёл по соску, уже твёрдому от возбуждения.       — Эммрик… — её голос сорвался в стон, и Волькарин отстранился.       Они снова встретились взглядами. В её глазах читалось нетерпение. Не просто томление, а что-то жгучее, готовое в любой момент прорваться наружу и превратиться в требование… или просьбу. Всё, что угодно, лишь бы он не останавливался. Образ Стража — бесстрашной, гордой, своенравной женщины — рушился, обнажая ту самую Гвен. Уязвимую и живую. Эммрик смотрел на неё с удовлетворением, смешанным с тихим торжеством. Ему нравилось видеть её такой. Нравилось слышать, как её дыхание сбивается, как она кусает губы, пытаясь сдержать стоны. Ощущать, как её тело отзывается на каждое его прикосновение дрожью, мурашками или непроизвольными движениями бёдер. Это опьяняло сильнее любого вина.       — Как вы сами сказали, — он отпустил рыжие локоны, и его руки переместились к лифу, — нам некуда спешить.       Слова скорее для себя, попытка вернуть самообладание. Шнуровка на груди была несложной — всего несколько узлов, но Волькарин развязывал их с почти церемониальной неторопливостью. Каждое движение, мучительно медленное, намеренно сдержанное, давалось с трудом, но он всё же не хотел торопиться. Гвен наблюдала за ним сквозь полуопущенные ресницы, тяжело дыша. Безусловно, Дозорный умел держать себя в руках, и тем слаще было видеть, как этот всегда собранный, всегда контролирующий себя мужчина постепенно теряет над собой власть. Её губы тронула лукавая улыбка, прежде чем она нежно коснулась его подбородка — легко, едва ощутимо, бесконечно преданно. Этого хватило, чтобы его дыхание перехватило. Она неспешно продолжила свой путь вдоль его челюсти, ощущая под губами легкую щетину. Каждый поцелуй был как обет, как немое признание.       — Гвен… — его голос звучал хрипло, почти как стон, который он больше не мог сдержать.       Терпение неумолимо таяло. Но она не останавливалась. Её зубы слегка сжали мочку уха, мужчина невольно замер, его пальцы застыли на последнем узелке шнуровки.       — Вы безжалостны к моей выдержке, — прошептал он, и в его голосе слышалась смесь восхищения и мольбы.       Лиф ослаб, и он почувствовал, как её грудь вздымается под его влажной от возбуждения ладонью в глубоком, дрожащем вдохе. Гвен отстранилась ровно настолько, чтобы вновь поймать его взгляд, и невинно захлопала ресницами:       — Я ею восхищаюсь, — её пальцы ловко подцепили бретельки, и лиф соскользнул вниз.       Эммрик потянулся к ней, но Страж опередила его — прижалась всем телом, стирая последние миллиметры между ними. Наконец кожа коснулась кожи, от чего сердце замерло на мгновение, прежде чем забиться с новой силой.       — Но если вы будете так двигаться… — голос Волькарина прозвучал сдавленно, его руки сжали бёдра, пытаясь зафиксировать хотя бы так.       — Создатель не наградил меня терпением, mon cher , — её жаркие и настойчивые губы перекрыли всякое возражение.       Усмехнувшись сквозь поцелуй, Эммрик ответил действием — подхватил её под бёдра, поднял, и в следующее мгновение их позиции поменялись. Теперь он сверху, возвышаясь над маленькой мягкой фигуркой скалой, а её волосы раскинулись по покрывалу. Женщина хрипло рассмеялась.       — Поэтому вы пользуетесь моим, — пояс с трудом поддавался прежде точным пальцам некроманта, и это маленькое поражение заставило его усмехнуться себе под нос.       Сбрасывая сапоги с характерным глухим стуком, Страж исподлобья посмотрела на мужчину:       — Ах, Эммрик, я только учусь.       Её движения, лишённые сейчас обычной воинской чёткости или так редко прорывающейся грациозности дворянского прошлого, были удивительно человечными — неуклюжими, торопливыми, прекрасными в своей искренности. Наконец она подтянулась выше по кровати и инстинктивно прикрылась одеялом, внезапно осознав свою наготу.       — На моё счастье или беду иногда вы… — он поймал на себе её взгляд и на мгновение смутился, — чересчур прилежны.       Безмолвно покачав головой, она протянула к нему руку. В этот миг между ними повисло всё несказанное: все те дни, когда они лишь переглядывались украдкой, и все ночи, проведённые в одиночестве с мыслями друг о друге. Все моменты, когда они притворялись, что ничего не чувствуют.       Его губы накрыли её внезапно, но не грубо — в этом поцелуе была вся накопленная тоска, вся нерастраченная нежность, вырвавшаяся сейчас наружу. Эммрик целовал Гвен так, будто пытался передать через прикосновение то, что не решался сказать словами. Его ладонь с трепетной осторожностью скользила вверх по её бедру, дюйм за дюймом запоминая бархатистую кожу.       Когда его рука достигла талии, Волькарин на мгновение замер, наслаждаясь тем, как она непроизвольно выгибается навстречу. Дрожащие пальцы едва коснулись рёбер, прежде чем сомкнуться вокруг груди. Мужчина сжал сильнее, и из уст Гвен вырвался тихий стон. Её пальцы неожиданно сильно впились в его плечи, притягивая ближе, будто даже этого расстояния было преступно много для столь чувственного момента. Он отвечал без слов — поцелуями, которые спускались ниже, оставляя влажные, осторожные следы. По подбородку, вдоль изгиба шеи, где так быстро бился пульс… к чувствительной коже между грудями. Они вздымались в такт её дыханию — волнующе, гипнотизирующе, — и он не мог устоять и не собирался.       Эммрик наклонился, и его губы сменили пальцы — горячий, влажный поцелуй на нежной коже груди, прежде чем его рот обхватил сосок. Каждое движение продумано: нежный нажим, легкое посасывание, ласковый укус. Он чувствовал, как её тело напрягается, как дыхание становится прерывистым, и его ладонь скользнула вниз по животу.       — Не забывайте дышать, Гвен, — мужчина подтянулся, неотрывно глядя на неё.       Изящные руки некроманта, в избытке украшенные золотыми кольцами и браслетами, завораживали, когда он читал заклинания или проводил ритуалы по долгу службы морталитаси. Она часто обращала внимание на длинные пальцы, когда Волькарин держал чашку или указывал на что-то в фолианте. Они могли быть разными. Точными, как у учёного и мага, имеющего дело с самой смертью. Робкими и осторожными, если нужно было передать книгу или осмотреть рану. Но больше всего она любила их вот такими — уверенными, властными, жадными — до боли, до дрожи, до безумия, когда мысли разом покидают голову.       Шумно втянув носом воздух, женщина выгнулась, её губы тронула усмешка:       — А вы будете делать всё… чтобы я, — голос дрожал, и её пальцы сжали простыни, — всё-таки… забыла.       — Я могу прекратить, — Волькарин коснулся губами её виска.       Голос его был низким, обманчиво спокойным. Но это была ложь, и они оба это знали.       — Нет, — бёдра невольно сжали его ладонь, — я слишком долго об этом… думала.       Эммрик на миг замер. Губы его скользнули по её скуле вниз, к уголку рта, едва касаясь:       — И как часто думали, душа моя?       Она рассмеялась — коротко, нервно, почти бесстыдно, что ему стало невыносимо жарко.       — Настолько, что перед сном, ах… — её глаза с поволокой посмотрели на него, она положила ладонь на его предплечье, — перед сном вместо Песни Света, точно молитву... я со стоном шепчу ваше имя.       Воображение услужливо подкинуло образ. Он представил её — одну, в полумраке, с закушенной нижней губой и рукой, скользящей между бёдер. Услышал этот сдавленный стон, когда она шепчет его имя — не молитва, не клятва, а грех, который она творит с наслаждением. Гордая орлесианка, которая в этом никогда бы не призналась. Смелый Страж. Женщина, чья вера и дисциплина казались незыблемыми, мечтала… о нём.       О его руках. О его губах. О нём в целом и без остатка.       Конечно, мужчина и сам представлял её бесчисленное количество раз. Покорную. Страстную. Его Гвиневру. Он представлял, как она опускается перед ним на колени, как её пальцы дрожат, развязывая его красный пояс. Как её губы — эти самые губы, что только что так беззастенчиво признавались в мечтах, — обжигающе горячие и ненасытные скользят вниз по животу. Взгляд снизу вверх, через ресницы, вызывающий, даже когда она, казалось бы, уступает...       А ещё — его стол. Да, именно так. Тот самый, заваленный свитками, книгами и реагентами, где он проводил бессонные ночи, пытаясь работать. Теперь Эммрик видел её тонкие руки, сжимающие край стола, пока он стоит сзади, впиваясь пальцами в крепкие, горячие бёдра. Как закрывает ей рот ладонью, чтобы заглушить стоны, но они всё равно прорываются сквозь пальцы — хриплые, прерывистые, сводящие с ума.       Когда фантазии или воспоминания становились слишком навязчивыми, Волькарин одёргивал себя — вспоминал седину у висков, долг перед Некрополем, навязчивое желание обмануть смерть или пропасть между «должно» и «хочу». О том, что она заслуживает большего, чем старый некромант.       Приличия, разум, дистанция…       Раз за разом Эммрик напоминал себе об этом. Раз за разом они сами — намеренно, отчаянно, безнадёжно — стирали всё одним касанием.       «Я слишком долго об этом думала».       — Я тоже… думал.       «Слишком долго».       Гвен вновь выгнулась и резко выдохнула.       — Сейчас вы думаете невыносимо… громко, Эммрик, — прошептала женщина, прикусив губу.       Больше не было места сомнениям, не было этой изрядно утомившей игры в «благо», «мы не можем» и «нельзя». Была только она — раскрасневшаяся, дрожащая, уже на краю, — и он, который больше не мог притворяться, что ему достаточно просто смотреть или быть рядом.       — Думаю, вы вздохнёте с облегчением, если я ненадолго исчезну.       Волькарин приподнял её и устроил в своих объятиях. Давая ей время привыкнуть к себе — к его весу, к его размеру, к тому, как её тело постепенно раскрывается для него. Тесная, горячая, желанная.       — Отнюдь, — прохрипел мужчина, внимательно глядя на неё, — мне пришлось бы вас искать.       Первый медленный толчок. Она выгнулась, губы её дрогнули, но звук так и не сорвался — только короткий прерывистый выдох. А он застонал — низко, сдавленно. Гвен обвила его шею руками и потянулась к губам. Их поцелуй был не столько контактом, сколько попыткой заглушить собственные стоны — влажный, прерывистый.       Дыхание смешалось, тела слились в едином ритме — порывистом, неистовом, но всё ещё удивительно нежном. Она ощущала, как он теряет контроль — как его обычно безупречные движения становятся резче, как пальцы впиваются в бёдра, прижимая её к себе так сильно, что на утро на бледной коже непременно проступят синяки. И она любила это — любила, что может заставить такого человека, как он, забыть обо всём.       Движения становились стремительнее, дыхание — рваным.       — Эммрик, я… я вас… — прерывистый шёпот тонул в поцелуях, которые она оставляла на напряжённой от каждого касания шее. Он не дал ей договорить, поспешно отыскав и накрыв её губы своими.       Наконец Гвен выгнулась и сдавленно вскрикнула. Влажное тело затрепетало, а волна оргазма охватила её целиком. Стон Эммрика же прозвучал низко и глухо. Он прижался губами к виску, ощущая, как её удовольствие медленно отступает, оставляя после себя лишь лёгкую дрожь и тихие, прерывистые вздохи. А потом… Её поцелуи стали хаотичными — губы скользили по его шее, плечу, груди. Он наблюдал за ней с тихим благоговением. За тем, как она возвращается — как её дыхание выравнивается, как взгляд, затуманенный секунду назад, снова становится осознанным. Как она стыдится своей жадности, но не может остановиться. Позже простыни показались холодными там, где их тела разомкнулись. Дыхание каждого всё ещё оставалось неровным, спутанным воедино. Они вновь нашли руки друг друга, и их пальцы переплелись.       Она видела его. Настоящего, без образа сдержанного учёного и учтивого джентльмена. Тени под глазами, которые не стирала даже страсть. Морщинки у губ, накопленные годами сдержанных улыбок. И этот взгляд — такой ласковый и тоскливый.       Он запоминал её. Ещё не успевший сойти румянец, окрасивший обычно бледные щёки, мягкую улыбку, которую она, кажется, берегла только для него. Эти глаза, всегда говорящие куда больше, чем он хотел бы видеть.       Тишина между ними была наполнена предчувствием приближающегося утра и осторожными ласками. Эти мгновения превратятся в ещё одну тайну, которую придётся носить глубоко в себе, как самое дорогое сокровище. Свечи, стоящие на столе, догорели, окутав комнату мягкой темнотой.       Бережно поцеловав в плечо, Гвен первой нарушила молчание:       — Можно утонуть.       — Прошу прощения? — он вопросительно поднял бровь, его пальцы вновь заправили непослушную прядь за ухо, не оставив без прикосновения острую скулу и линию подбородка.       — Перина, Эммрик, — женщина перевернулась на живот и нарочито легко ткнула пальцем в матрас. — Даже мягче, чем у вас в Некрополе.       Мужчина устало усмехнулся и поднёс её ладонь к своим губам:       — Времени до рассвета всё меньше, ma chérie, я…       — Да-да, вы пойдёте, потому что «должны», это «для моего же блага», — она подпёрла подбородок рукой, улыбка получилась почти естественной. Почти. — Я помню, Эммрик, комната напротив.       Но вместо того чтобы встать, поддержать привычный порядок вещей, он притянул её ближе и накинул одеяло.       — Нет, Гвен, — его голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — В этот раз я бы хотел проследить, чтобы вы выспались. Если вы, конечно, не против.       Страж замерла.       — Вы наверняка что-то подмешали в свой чай, — сказала она и уткнулась лбом в плечо.       — Разве что опять изменил пропорцию, — Эммрик поцеловал её в макушку.       — Другие Стражи говорят, я соплю.       — Значит, будем сопеть вместе.       — И не забудьте выровнять эфирные потоки, вы хотели закончить эту руну.       — Отдыхайте, mon amour.       И когда она наконец расслабилась, позволив себе прижаться к нему, он обнял её чуть крепче, словно давая понять — сейчас они вместе. За окном ночь медленно сдавала позиции, но в этой комнате время словно остановилось. Хотя бы до рассвета.

***

      Антива просыпалась под монотонный стук дождя по крышам и мостовым. Тяжёлые тучи, словно свинцовые одеяла, нависли над городом, вытеснив последние следы ночного волшебства, когда в чудо не просто хотелось, но и можно было верить. Улицы, ещё вчера искрящиеся огнями фонарей и магических знаков, теперь лежали серые и безликие. Вода стекала по водосточным желобам, образуя мутные лужи у тротуаров. Редкие прохожие кутались в плащи, торопливо перебегая от одного навеса к другому.       Они расстались как всегда — без лишних слов. Последние объятия в предрассветных сумерках оказались непростительно короткими, а поцелуи — горькими на вкус. Постоялый двор покидали просто мужчина и женщина. Перекрёсток встречал уже Дозорного и Стража.       Рук отправилась прямиком на Маяк. В такой ранний час её появление не вызовет вопросов — все и так знают, что Гвен изводят кошмары. Тренировки, книги, бессонные бдения — привычный ритуал, удобная маска. Всё рассчитано, всё продумано. Как всегда.       Только не думать. Только не вспоминать.       Некромант же свернул к Некрополю, хотя прекрасно знал — неотложных дел там нет. Эммрик шёл с упрямой решимостью того, кто отчаянно убеждает себя, что это не бегство. Что это — долг. Обязанность. Разумная необходимость.       Отвлечься. Забыться.       На следующий день они случайно встретились на лестнице у библиотеки на Маяке. Как будто ничего не изменилось. Вежливая улыбка. Сдержанный кивок. Как будто ничего и не было. Он поправил воротник. Она едва коснулась волос. На мгновение их взгляды встретились и задержались чуть дольше, чем следовало, когда они поравнялись.       — Рук!       Гвен вздрогнула от неожиданности и обернулась.       — Есть новости от Инквизитора Лавеллан, — голос разведчицы, стоявшей у стола с корреспонденцией, неумолимо возвращал Стража к действительности.       — Насколько всё плохо в этот раз? — Гвен натянуто улыбнулась и ускорила шаг.       — Тебе лучше узнать лично.       Женщина подавила вздох и, заставляя себя сосредоточиться, деловито потёрла руки:       — В таком случае, Нитка, договорись о встрече, мы с тобой выдвинемся в Портовый город, и… — её взгляд невольно скользнул вверх. Дозорный стоял у мурала, будто случайно задержавшись.       Голос не дрогнул, когда она добавила:       — Эммрик, если вы не заняты, составьте нам, пожалуйста, компанию.       В конце концов, там действительно много венатори. И вовсе не потому, что она не могла или не хотела его отпустить. Кто как не Волькарин поможет, если Страж вновь поступит неосмотрительно. Обычная служебная просьба. Оставалось только подготовиться, собрать снаряжение и выдвинуться в путь. Возможно, по дороге некромант и разведчица развлекут её очередной историей про растения или яблоки из Орлея.       Удивительно, как спутники умудрялись находить самые нелепые темы для разговоров в самый неподходящий момент. Рук сделала глоток вина из походной фляги, пропустив начало странной беседы, пока Эммрик и Хардинг неспешно шагали в сторону «Мощёного лебедя». Они проходили этим маршрутом уже не раз — настолько не раз, что женщина, кажется, могла бы пройти его с закрытыми глазами.       — Как ни странно, я совсем недавно был в такой ситуации, — донёсся до неё спокойный голос некроманта.       — Вы про себя и Рук? — уточнила Хардинг с той непосредственностью, что граничила с бестактностью.       Гвен едва не поперхнулась. Они говорили так, словно забыли, что та самая Рук идёт прямо за ними.       — Вы… заметили? — голос Эммрика, обычно такой ровный, дрогнул. Она краем глаза увидела, как его пальцы нервно коснулись булавки-черепа.       — Эммрик, это все заметили, — рассмеялась разведчица и подмигнула мужчине.       Гвен фыркнула, чувствуя, как жар разливается по щекам.       «У Создателя прекрасное чувство юмора, и Он явно не намерен останавливаться».       — Ну, всё началось после того, как мы немного побыли вместе в Садах Памяти, — невозмутимо продолжил Эммрик, украдкой посмотрев на неё.       «Немного в Садах, немного у вас в Некрополе… Да, профессор?» — мысленно парировала Гвен, покачав головой в ответ.       — Вы… в курсе, что там шатаются призраки? — немного напряжённо поинтересовалась гномка.       — Разумеется, парочка, — ответил некромант с такой искренностью, что Гвен снова едва сдержала смех.       — Если потребуется, оживят вечер, — Страж наконец вмешалась в разговор, размахивая фляжкой. — Склепы, вековые деревья, цветы… Уверена, Тааш точно не забудет.       — Да и я тоже, — разведчица покосилась на неё. — Не думала, что ты… любитель старины, Рук.       — О, Серые Стражи — древний орден, Хардинг, — притворно вздохнув, Гвен убрала флягу за пояс. — Волей-неволей научишься чтить традиции и полюбишь старину в целом. А с каким упоением я могу пересчитывать предков… — добавила она, смеясь.       — У всех свои скелеты в шкафу.       — У кого-то ходят, — Гвен пожала плечами, — мои предпочитают вываливаться.       Эммрик фальшиво прокашлялся, и их взгляды встретились — его, полный смущённого укора, её — искрящийся озорством.       Может, и не так уж плохо, что их секрет больше не секрет. В конце концов, разве не смешно, что они так старательно притворялись, когда все вокруг уже давно всё поняли?