Глава 3

      Давление на мышцы держишь оптимальным. Руки скользят медленно, гладят по коже, ведут по мышечным рельефам повторяющимися движениями — с плеч на лопатки и обратно, по бокам и к позвоночнику, не уходя сильно низко — насколько позволяет спинка кресла.       Лёгкий массаж, как пожелал Лейтенант. И работаешь неплохо, пока мозги выгрызают сами себя.       «Поздравляю». Слово крутилось в голове весь день, чем бы ты ни занималась: готовка, мытьё посуды, чистка обуви или едва терпеливое поедание долгожданного кусочка шарлотки за ужином, вкус которой давно забыла. Предположений успело родиться целое множество: от многочасового стояния по стойке смирно до ежедневных прижиганий бычками на самых нежных участках кожи. Ты вооружилась более чем десятком вариантов из страха не столько не знать неминуемого будущего, сколько встретить его неподготовленной. Абсурдность содержательнее незнания, пренебрежительный смешок безопаснее неизвестности.       Ты не видишь его лица, но готова поспорить, что глаза прикрыты в блаженном расслаблении… которое прервётся, если вдруг потребуется шлёпнуть по запястью за лишнее давление. Руки уже не дрожат так, как в первые минуты: привыкаешь быстро, пока напряжение куда меньшим слоем прилипает к коже. Его вроде нет, а вроде и есть. Мелкими крупицами собирается поблизости, неспешно кружится, продлевает имитацию домашнего умиротворения.       Поигрывающее на нервах ожидание упорно оставляешь без внимания и продолжаешь работать внимательно и методично — не царапать, не давить сильнее нужного, случайно не всколыхнуть выдохом волосы. Занимаешь голову способной сосуществовать с подпитанной ужасом учтивостью и поглядываниями на затылок мыслью, что рассасываешь, как конфету. Ту, что не подлежит отрицанию, что при виде Лейтенанта частенько приходит на ум первой, не считая наполненных трепетом гаданий о его следующих действиях. Ибо в ней можно плавать, как в океане — в неоспоримой, в истине.       Саймон чертовски красив.       Это не та надоедливо вылизанная красота, которая зацепит внимание и тут же потеряет его, — как у брутальной внешности актёра с приросшей к лицу ухмылкой или мужчины с обложки журнала, имеющего идеальное тело, выкованное в спортзале или до отказа набитое синтолом и прочей гадостью. Дело вовсе не в завлекающей игре мышц или редком сочетании светлых волос и карих глаз; каждую черту Саймона можно сравнить с мазком кисти на холсте — простые и по-своему симпатичные по отдельности, но вместе создающие неповторимое.       У Лейтенанта томный взгляд. Без дешёвой, легко считываемой похоти и спрятанного хвастовства, но с холодным спокойствием и внутренним огнём, готовностью действовать, принять любой вызов; взгляд человека с опытом — повидавшего ужасы, что ни одному гражданскому в страшном сне не приснятся. В глазах, как эти, любая женщина прочтёт то, что желает, — жаждущую быть пробитой нежностью недоступность, глубоко под которой заложено тяжкое прошлое, что поймёт и примет лишь она единственная.       У Лейтенанта грубые, высеченные черты лица. Выступающие при редких улыбках скулы, выточенный по прямой линии нос; бледные шрамы через переносицу и внутренний уголок брови, над губой — самый маленький, будто царапинка. Щетина на остром подбородке и по всей линии челюсти так и зазывает уколоться подушечками пальцев, поднять воспоминания о прятках от других солдат в части, о минутах безудержного возбуждения и стонов в плечи друг другу, когда небритое лицо так приятно щекотало шею.       У Лейтенанта удивительно пушистые волосы. Как у котёнка — нежные, ласкающие зарывающиеся в них пальцы, словно по ним не прошлись годы ношения балаклавы и каски. Тёплые и такие приятные — поцелуй летнего солнышка. Не слишком длинные и не слишком короткие. Симпатичная чуть лохматая чёлка подчёркивает таящееся во взгляде: насмешку, гнев, похоть — что бы это ни было.       У Лейтенанта тело атлета. Самые страшные рубцы — те, что на спине — не портят вид, а манят провести кончиками пальцев, погладить, залечить прикосновением, где-то оставить невинный поцелуй, накрыть в объятии сзади. Мускулистая грудь и пресс соблазняют тронуть, прочувствовать наработанную годами мощь. За широкими спиной и плечами — как за щитом, предплечья — в завораживающих сетках вен. Пальцы мозолистые и цепкие, хоть самой ложиться под них и ждать несвойственной им ласки.       Вместе — олицетворение бессмертной гармоничной желанности и отражение его характера, пугающее и притягательное. Жёсткость, что вызывает желание смягчить с риском собственной безопасности и шансами встретить холодное недоумение и возмущение. Равнодушие, призывающее пожертвовать собой, сгореть, но пробиться через стальное хладнокровие. Железная воля, такая сладкая для попыток добиться его падения на колени и, стоя перед ним, почувствовать себя «той самой».       Саймон непростительно красив.       Таким он был и будет всегда. Кажется, с каждым месяцем он становится сильнее и краше, и даже старость не отнимет этого. Тело не превратится в слабую и дряблую массу, мышцы не утратят тонуса, морщины на лице углубят взгляд. Руки будут помнить, как собирать оружие, глаза не ослепнут, наблюдательность не снизится — не то что не исчезнет. Бег не станет медленнее, а удары — слабее. Голова не утратит ясности и до конца сохранит сообразительность и склад ума опытного командира.       Но когда госпожа Смерть всё же явится Лейтенанту, она наотрез откажется забирать его унизительно: никакой страшной болячки, заложенной с возрастом медленной атрофии мозга или несчастного случая. Она усыпит его так, как достоин уснуть настоящий воин.       Но это — потом, и думать о смерти не время ни сегодня, ни завтра, ни через год и ни через десять. Она не лишит армию, страну, всего белого света такого мужчины в расцвете сил: не найдёт его в пуле, гранате или пытках, не говоря о какой-нибудь случайной технической неисправности в оборудовании во время задания, что отправила бы в огонь всю группу. Это невозможно, это не сейчас. Как бы тебе ни хотелось иного, Лейтенант Райли просто должен жить.       Стойкий, мужественный, жестокий… Ну прям мечта той, у кого едва ли не с юности вместо мозгов — мечты исцелить плохого мальчика и подлатать его под себя, помощью сделать ему лучше и раскрыть его настоящего. И ты помогаешь — в рамках дозволенного. Не человек, а произведение искусства, как ты его называла, время от времени приказывает свободно прикасаться и — удивительно, да? — делать приятно не только члену. Бережно разминаешь плечи, которые когда-то с трепетом гладила и прикусывала в страстных порывах, а теперь страшишься случайно задеть, оказываясь вблизи.       Самое лучшее для него — самого настоящего.       — Довольно.       Едва не вздрогнув, не решаешься напоследок приложить подушечку большого пальца к точке на шее — там, где случайно царапнула. Бледного следа не различаешь, но в ответ на возможные «вырву ноготь» или «криворукая, блять» извинения уже подготовила. Оставляешь руки по бокам и нервно трёшь пальцы друг о друга. Приказ отстраниться — убирай «культяпки» немедленно и жди следующего распоряжения. Не считая прямых приказов, он не даёт добро вслух, но и не запрещает. Трогаешь — делай, как надо.       — Выйди вперёд.       С затаённым дыханием обходишь и встаёшь перед ним. Длинные босые ступни не отбивают ритм. Расслабила? Что ж, легче, если верить. Лейтенант не меняет позы — лишь опускает голову, совсем немного, оставляя руки свисать с подлокотников; глядит не исподлобья, а прямо — с холодной безмятежностью, и вдруг небрежно дёргает подбородком.       — Больно?       Быстрее слов в ответ на вопрос ожоги за ушами зудят сильнее. Проснёшься ночью — ещё раз нанесёшь мазь.       — Нет, сэр, уже лучше, — отвечаешь пока не дрожащим голосом, на что Саймон скучающе кивает, смакуя ответ. «Лучше». Ну что за стойкая девочка.       — Думала, с чем поздравления?       — Да, сэр, конечно, — выпаливаешь.       Не зря перебирала: он ожидал такого ответа. Знал. И то, что ты тоже понимаешь, что последует при ином ответе, тоже. Вялый жест ладонью — безмолвное «слушаю».       — Вы будете использовать сигареты каждый день? — Предположение крутилось в голове чаще других, но сама удивляешься уверенности и яркой надежде, что угадаешь. Горячей волной по телу проносится выскочившее после прояснения разума отвращение — к догадке и своему же голосу. Всё предложение — глупость, как «пять» на «дважды два».       Саймон рукой подпирает голову, пробует ответ, твою наивность, убеждённость в предугадывании его действии, что под пристальным взглядом обретает свойственную хрупкость. До чего жалкое зрелище, отклик на него — твёрдый и без комментариев:       — Нет.       Внутри всё встряхивает, как при приведении в чувства — мощная пощёчина по мозгам. «Нет» вбивает трезвость, открывает застланные часами раздумий глаза. Весь день это казалось самым вероятным, на что он может пойти, а сейчас… тупость и не более, стремясь избавиться от которой выпаливаешь догадку номер два:       — Я буду молчать сутки? — Тряпка, оторванный рукав, платок… Может, лишит еды на день, чтобы совсем не вытаскивать. Отодвинет на второй план желание не видеть «глисту» в жене.       Повисшая тишина, кажется, растягивается на минуты. Лейтенант и бровью не ведёт, взглядом проедает кожу — с виду обманчиво спокойным, почти в невинном интересе. Слушает внимательно, вбирает, анализирует — оценка степени бреда. В утомлении вздыхает и бормочет в ладонь:       — Разбор нарушений. — «Ещё раз — что сотворила?» А ты на всю жизнь запомнила, что сотворила.       — Я вас подслушала, — спешно тараторишь, — и захотела поговорить с сержантом МакТавишем. Да, я не могла и не могу, конечно, я это помню. Такого больше не повторится, обещаю. Простите меня.       Руку от лица убирает резко, прежде чем свесить с подлокотника и пожать плечами, словно реагируя на пустяк.       — Двойной просчёт. Я всё ещё терплю.       Подол сорочки меж горящих пальцев ощущается тоньше, влажнее. Потеешь сильно и быстро, в урагане мыслей мелькает идея после «разбора полётов» попроситься в душ — действие наперёд, если вдруг уловишь его отвращение или если он захочет трахнуть. Задобрить через свою боль и огородить от новых неприятностей.       — Я должен терпеть?       — Нет, сэр, — выпаливаешь, мотая головой, — ни в коем случае не должны.       Пот скапливается на ладонях, под тканью в ложбинке меж грудями. Жарко, душно — тело медленно вспыхивает, пока зарытые в ворсы ковра стопы леденеют.       — Что экономит нам время: когда я вправляю твои извилины или когда ты сама их включаешь?       — Когда сама, сэр.       Копит раздражение и даёт выбор — прогонишь его, пока не переполнило, или заставишь отпустить одним заходом.       — Очаровательно. Сама не начнёшь, нужен стимул. Впрочем, как обычно.       Пульс отбивается где-то в горле, живот скручивает в выбросе адреналина. Саймон не двигается, лишь пробирается взглядом до самого рассудка, наблюдает за зарождающимся водоворотом гаданий.       — Что с лицом?       От неожиданности вздрагиваешь, готовая поклясться, что не позволяла эмоциям отразиться в глазах.       — Н-ничего, простите. Я слушаю вас очень внимательно, Лейтенант.       — Не надо удивляться. Кому как не тебе знать о неизбежности моих жертв личным временем.       Краем глаза замечаешь подёргивающиеся в такт сердцебиению пряди у лица. Райли говорит потерявшим прежнюю громкость тоном — вкрадчиво, но всё ещё сотрясая спальню:       — Я ещё ничего не сказал. Дыши нормально. — Скачок — от ужаса к облегчению и обратно, в страхе не даёшь расслабиться сама себе. Глубокий рваный вдох — и выдох:       — Да. Простите.       — Стимулировать не всегда означает лупить, да будет тебе известно. — Успешно подавляешь всплеск тревоги и киваешь. — Ты вынудила меня пойти на радикальные меры.       Второй вовсе приглушить не получается — так и стоишь, прерывисто дыша и чувствуя новый взрыв жара в груди. Крохотная капля пота щекочет кожу скольжением к солнечному сплетению.       — Не интересно, на какие? — Ещё один — по всему телу, обездвиживая конечности и пересушивая горло.       — На какие, сэр?       — На наблюдение. — Сухо, ровно и подозрительно неясно, хотя на слух просто — больше глаз не спустит. Однако зловещее предчувствие постепенно разрастается: завуалированное или нет обещание чего-то похуже обычной слежки. Неразгаданный ужас в обёртке безобидного усовершенствования. Куда ни пойдёшь, будет стоять в дверях или следить через окошко из кабинета. Большие жертвы личным временем, больше контроля, строже наказания. Суровее дисциплина.       Лейтенант молчит. Ждёт, пока сообразишь.       И ты соображаешь, что он не будет круглые сутки приглядывать из-за спины. Не когда его дни отдыха дома забиты телефонными переговорами с сослуживцами, тренировками и стаканами виски в кабинете. Не когда на работе он солидную часть времени пропадает на заданиях с отрядом, тогда как в части занят брифингами, стрельбой, скорыми приёмами пищи и беспокойным сном.       Тихо слетает с губ снисходительная подсказка:       — Круглосуточное.       Постоянное. Бессменное. Понятное.       Жар отступает. Вместо него — холод, прокатывающийся по телу к ногам и бьющий в голову, отправляющий в сон рациональное, не готовое к реальности, к гарантии ужасного. А она есть — и тут только упасть, выключиться, перестать слышать, как в ушах стучит кровь.       В сразившем тело параличе беззвучно разеваешь рот, как рыба; слова мухами мрут где-то глубоко, пока во взгляде Саймона читаешь «оглохла?» и что-то ещё. А хочется не просто оглохнуть; хочется ослепнуть, отупеть, потерять связь с действительностью. Забыть, уснуть.       Механические глаза камеры снаружи, а теперь и внутри дома. Каждый день. Беспрерывно.       — Поздравляю.       Финальный гвоздь в крышку гроба. Печать для приговора, что не сотрётся. Вердикт, не подлежащий изменениям.       Бред же. Нет.       В немом неверии смотришь в беспристрастные глаза и случайно мотаешь головой. Запретные «но» теснятся в горле; не протест, не просьба, даже не мольба, в которой со слезами подползать на коленях и сметь цепляться пальцами за бёдра. Одна осечка после нововведения — глупый порыв услышать бывшего коллегу, кто, как и все, навсегда стал чужим. Вводимые правила поначалу нарушались — и не раз, ты получала сполна, но чтобы это настолько рассердило Лейтенанта… Почему сейчас?       Не засыпающий, а уже дохнущий в ужасе разум из последних сил надеется быть услышанным: не дёргай, не провоцируй, не нарывайся, задуши все «как?», «несправедливо!», «я ведь стараюсь» и прочее дерьмо.       — Лейтенант…       Саймон смотрит, как зритель в театре, — не то критически, не то со скукой, где мелькает слабый интерес. Молчанием позволяет моменту раствориться во времени, просочиться в твоё существо, наполнить тем, из чего ты, сука, должна состоять.       У него — растянувшееся во времени наблюдение. У тебя — больше ни одного лишнего движения, слова, взгляда, лишь переваривание его заключения. Всё ещё недостаточно хороша, недостаточно послушна, мало отдачи. Повторением ошибок треплешь нервы; иначе он бы принял такое решение? Старалась бы — не пришлось бы давить возражения.       Осевший под кожей страх пухнет, медленно глотает клеточку за клеточкой, ненадолго отступая перед чувством, которое… а должно ли быть тебе знакомо вообще? Да или нет, оно есть — вязкое и мерзотное, без спроса пристраивается под трепещущим сердцем, сворачивается в ноющий клубок, протяжно завывает.       Как некрасиво обижаться на мужа, миссис Райли.       Сколько тебе ни осталось быть на относительной свободе, время ограничено. И оно вдруг подталкивает не упасть на колени и разразиться слезливыми обещаниями, а зашевелить онемевшим языком:       — Почему? — Так говорит не страх, а душащая его обида, что плюёт на последствия в желании дорваться до правды. Какой бы она ни была, ждёт истину, чтобы забиться в по-детски истерическом припадке. Важно ли, какое «потому что» будет в ответ?       На лице Лейтенанта ни злости, ни удивления. Никакого явного обещания плохого. Сдержанные эмоции в ответе перекрывает отстранённая констатация:       — За эксперименты.       Вызовом в глазах нарочно подпитывает разрастающуюся обиду, которую с усилием сдерживаешь. Возразишь? Топнешь ножкой? Бедняжка, попробуй. Так поддавалась дрессировкам, что в конце концов сама себя натренировала на чуткость, но не на контроль порывов к заведомо провальным выходкам. Из кожи вон лезла, а до сих пор не извела мешающие тебе же импульсы. Какая жалость.       — На меня смотри. — Ты прекращаешь бегать взглядом по выглядывающим из-за штор прутьям белёсых решёток. — Окна закрыты.       Весь мир закрыт. Есть источающий превосходство Лейтенант Райли, впереди всех мыслей и событий; знает, какие мысли позволяешь себе, ловит задуманное раньше, на что бы ты ни решалась.       Выхода нет. Или нет, есть — ненадёжный, смешной: отговорить, убедить, умилостивить. Подойти, слушая, как ноги подминают ворсы ковра, и опуститься, попробовать — не что угодно, а донесение чёткого понимания: я ваша, и я умоляю дать мне шанс.       — Не смей сейчас вставать на колени, — рявкает Саймон, не давая тебе сделать шага. — Это не уничтожит твои помыслы.       Помыслы без чёткости, лишённые всякой продуманности и учёта ошибок; обречённые быть неуслышанными крики к свободе, что вырываются в истерике и слезливых муках, чтобы стихнуть до следующего раза и когда-нибудь исчезнуть совсем. Саймон тычет в эту надежду, долбит в неё твоей же головой — не рьяно и агрессивно, а методично и спокойно: она есть, мы оба замечаем её, не отрицай.       И ты не отрицаешь, боясь последствий за враньё. Только язык зудит в желании засыпать извинениями и клятвами: «я не убегу от вас», «я не посмею». Но ты ведь думаешь — из раза в раз, хотя бы на секундочку, тихо, молча сопротивляясь невидимым цепям, в которые сама себя когда-то заковала. Злость на себя, боязнь его, усталые «я так больше не могу» — ничто не срежет сопротивление на корню, если всё начинается с зажигающих его мыслей. И как ярко однажды разгорится одна вспышка?       — Когда система даёт сбой, причина не в мелких неисправностях, а в её основе. В потребности перехода на новый уровень, — поясняет Лейтенант и выдерживает паузу, давая словам уложиться в твоей голове. — Так работает любое развитие.       Не догоняешь или обгоняешь его мысли, а идёшь чуть позади, выискивая суть и панически предполагая. Развитие… есть хорошее функционирование, безопасное для самой системы, для её продолжения и ей во благо, во благо её хозяину, основателю. В том ли оно, чтобы тушить искры в момент возникновения, пресекая возгорание?       — Проблема не в сержанте МакТавише, — продолжает Саймон, — однако его роль спонтанного теста была полезна. Исполняй ты всё безукоризненно, нашёл бы я тебя за дверью?       Невысказанный ответ напрашивается сам, повисает между тобой и Лейтенантом. Первые горячие слёзы пролетают по пылающим щекам, едва касаясь их, задевают подол сорочки и падают на ковёр и стопы.       — Поскольку развитие не идёт изнутри, а старые стимулы не помогают, необходимо нечто эффективнее.       Наскоро вытираешь влагу с щёк. По-прежнему слабая система. Та, что хочет показать — она может сделать рывок сама, даже если начнёт с жалобного:       — Что я могу сделать?       Лейтенант поднимает брови.       — Ты меня спрашиваешь?       Система, так легко доказывающая своё незнание, как прогрессировать самостоятельно.       — Нет! Нет, простите, я имела в виду, я могу без камер, клянусь… Прошу, не надо!       — Весьма удобное решение для нас обоих, тебе не кажется? — продолжает Саймон и вновь пожимает плечами. — Вернулся с задания, достал телефон и просмотрел, как поживает моя жена. Не выдумала ли ломать дверь, чтобы поглазеть на прохожих вблизи? — Вновь дёрнув подбородком, с издёвкой переспрашивает: — Что ты можешь?       — Всё. — От пропитанных горячим отчаянием слов горло саднит до болезненной сухости. — Я не разочарую вас больше, обещаю. Я сделаю всё, что вы пожелаете.       «Всё». Стоит ли оно дороже презрительной усмешки?       — Хотелось бы верить.       Выпрямившись, Саймон любуется. Голос падает до свойственного угрожающего тона:       — А сейчас я желаю не слышать тебя до утра.       Невидимая петля на шею — молчи и не пищи. Чтобы не вздумала пуститься в блеяние и истерики. Последнее решение Лейтенанта на сегодня — поставить здесь и сейчас жирную точку.       — Марш в кровать.       Пригладив сорочку на ходу, суёшь ноги под жестковатое одеяло и накрываешься краешком выше живота; если захочет, то ночью скинет его, задерёт подол, поставит на четвереньки или прижмёт сверху. И ты, прикусив язык, либо глухо завоешь в подушку, либо всхлипнешь в его же ладонь.       А сейчас — спать.       Потушив свет, Саймон ложится спиной к тебе, устраивается поудобнее. Матрас прогибается под его весом, другой край одеяла ускользает в его сторону. В конце концов в доме воцаряется полная тишина.       Спать.       Лечь на спину, закрыть глаза, вдох, выдох — снова пробуешь и снова не можешь уснуть, но не потому бегаешь взглядом по шкафам и шторам. Запретное и опасное гасится с трудом, растёт изнутри, рождая отчаяние и приводя в активность разумное, что наконец пробудилось.       Он знает, о чём ты думаешь, и всегда был готов к этому. Ты не разобьёшь решётки, не дорвёшься до ключей, не доберёшься до оружия, спрятанного в одном из выдвижных ящиках в его кабинете или сейфе, уголок которого ты замечала, прежде чем Саймон оставлял тебя одну после минета в коридоре. На худой конце сам всадит пулю в плечо или бедро, а потом вызовет рекомендованного свыше доктора Штайнера, знающего, что бывает с болтливыми коллегами.       Против хорошо продуманного порядка, в который ты по дурости добровольно включилась, сопротивление бесполезно: бунт подавится, побег… не представляй. Вместо того чтобы занимать голову фантазиями, работай над собой. Твой порядок не в порядке.       Шурша простынёй, тихонько переворачиваешься на бок. Спи, миссис Райли.       «Хотелось бы верить». Даёт ли системе её создатель последний шанс, прежде чем перестроить? Надеется ли, что она в последний момент сама перейдёт на уровень выше? Лимит снисходительности Лейтенанта успешно исчерпан — так был это блеф или благосклонно данная возможность сделать всё лучше своими лишь усилиями без промахов? Система так хочет относительно спокойно продолжать функционировать, пока создателя нет рядом, но она всё ещё чувствительна к неблагоприятным толчкам изнутри. Недостаточно одних зачатков стойкости для её блага.       Переворачиваешься обратно на спину. Мокрые дорожки слёз прокладывают путь за раковины ушей, смачивая ожоги, и исчезают в волосах; дышишь через рот, плачешь беззвучно.       Стоило заставить себя включить уснувшее под натиском поднявшихся эмоций рациональное. Стоило узнать сразу, сколько дней Лейтенант отвёл тебе. Один? Два? Неделю? Если решение всё же не окончательное, времени на испытательном сроке должно хватить. Идеальный вариант — узнать завтра осторожно, вежливо, учтиво.       Твой порядок давно перестроился, стоило тебе зафиксироваться на командире и увидеть в его ледяном поведении харизму и невысказанную потребность быть приласканным. Хочешь выжить? Подстраивайся, прислушивайся, делай то, что он желает, а не то, что будет лучше, по твоему нахер не нужному ему мнению. Тебе дан последний шанс отстоять возможность выдыхать и жить спокойно. И не ври себе, что Лейтенант поленится пойти на что-то пострашнее внутренних камер, если всерьёз надумаешь сбежать. Твои мысли об этом в истериках — выработанный неумением хорошо работать рефлекс. Убирай его, включай самоконтроль, развивай преданность.       Ладонями проводишь по щекам и осторожно поворачиваешь голову к Саймону. Проглядывающий через проёмы в шторах свет падает на кончик шрама на вздымающейся спине. Спит ли? А всё равно услышит, как ты поднимешься, если решишься сходить в ванную и смыть пот с кожи.       Прислушиваешься к ощущениям. Ожоги пестрят болью слабой, ноющей — не настолько сильно, чтобы повторно наносить мазь. Можно потерпеть, не бежать зализывать раны при крохотном повреждении; отличная тренировка выносливости. Край одеяла медленно натягиваешь повыше и, выдохнув, задумчиво глядишь перед собой. Время комфорта по расписанию — и ты насладишься им, чтобы потом быть в строю. У системы есть сознание — значит, есть самоконтроль. Её спасение — в использовании всего потенциала. Когда уничтожение опасно близко, в риске попробовать самостоятельно перестроиться страшного нет.       Слушая ровное дыхание Лейтенанта, закрепляешь для себя первый пункт — не возвращаться к разбору своей прежней упорядоченности, до которой отныне не доберёшься никогда.

***

      Оставшиеся после поверхностного сна силы уходят по крупицам с каждым движением. Шаг назад, в сторону, стискивание посуды до белизны в пальцах — всё ради общей цели, без лишних жестов, с умом расходуя энергию. Запах мяса и яичницы привычно дразнит рецепторы, но остаётся снаружи, не терзая мозг, не застилая мысли голодом: ты не разрешаешь проникнуть глубже, прогоняешь строго и чётко, со всей твёрдостью и терпением. Нельзя. Не сейчас.       Отведённое время решит всё. Ты бросишь все силы, стоически вытерпишь то, что градом обрушится на хрупкие плечи: справедливые колкости, удары, секс — любой, какой Лейтенант пожелает; долгие взгляды и напряжение в сгущающейся тишине — ты поймёшь, что не так сделала. Вместо настроя на отдых — готовность ещё раз навести порядок. Вместо подслушиваний — ожидание в спальне со сложенными на коленях руками. Запретные помыслы, воспоминания — вон из головы. Только наблюдательность и покорность, где будешь стараться с чуткостью уловить то, что искусно спрятано.       Система начала выживать сама.       Решительность вспышками сверкала сквозь сон всю ночь, чтобы превратиться в огонь утром; она ударила по голове с первых секунд пробуждения, подняв в боевую готовность. Работа пошла. Отныне ты позволишь себе упасть в обморок не от ужаса, а от усталости.       Уже придумала, что сделаешь в ближайшие часы. Вкусный завтрак. Тщательная уборка кухни. Секс. На минет настроила себя сразу — на спазмы, нехватку кислорода, вязкую сперму в горле, ноющую боль в челюсти. Может, ублажение стоит поставить первым в очереди — до того, как Лейтенант притронется к вилке. День нужно начинать с приятного, чтобы от такого начала не отказался бы ни один мужчина. Порядок станет прекраснее, сложнее и выше и впечатлит своего создателя.       Да… Разогревающий аппетит утренний секс.       Ещё раз прогнав план в голове, про себя завершаешь решительным «выдержу, не маленькая». Научишься выкладываться, привыкнешь, наработаешь навыки. Не словами, а делом поклянёшься: я могу сама, мне можно доверять. Дальше — не слом и уничтожение. Дальше — лучше.       «Что дальше?»       На шумном выдохе ставишь тарелку с омлетом на стол. Лишнее — прочь из головы. Не обрекать себя на пространные размышления о будущем, а думать о насущном. Для лишнего — комендантский час длиной в дни. Полное дозволение — для сухого контроля и выверенной точности. Ты можешь, умеешь, пусть сейчас едва не трусишься. Уже теряешься?       Если сходить с ума, то от пользы.       Половица скрипит у дверного проёма. Сердце пропускает удар и бьётся быстрее — новая мобилизация сил, крайняя готовность. Щелчок замка на затворе — закрытие и приглушение мыслей. Полная тишина в голове. Отдача ради необходимой системе частички свободы, которой ты можешь распоряжаться правильно, если наконец возьмёшься за голову.       — Доброе утро, Лейтенант. — Без заиканий, не быстро и не медленно.       Поднявшейся панике не даёшь перебить уверенность в исполнении плана: заговоришь первой, когда нет разрешения. Так нельзя, не принято, но нужно сейчас. Дело ведь не в словах, не так ли? Дело в инициативе.       Саймон отодвигает стул. Улавливаешь каждый звук, каждое его движение — вбираешь всё, пока происходящее, кажется, идёт медленнее обычного. Время растягивается специально — совсем немного, чтобы ты собралась и решилась. Утро началось, Лейтенант здесь. Всё идёт обычным чередом. Всё для тебя.       Ты глубоко вздыхаешь. Пора.       Делаешь шаг. Второй. Ближе. Лейтенант неторопливо садится, окаменевший профиль — без играющего на его чертах света. Смаргивая размытую картинку, останавливаешься сбоку от него и удивляешься собственным передвижениям, смелости: своими же ножками сократила расстояние, чтобы опуститься на колени.       Пар клубится перед лицом Саймона, взгляд прикован к завтраку. Тебя будто в упор не замечает. Не хочет, не рассчитывает.       — Лейтенант.       Его рука не успевает зависнуть над приборами — только ложится рядом с тарелкой. Он с прищуром глядит на дымящийся завтрак, будто раздумывая, стоит ли на тебя обратить внимание. А потом всё же смотрит с примешанным к вынужденному интересу раздражением. «Чего тебе?»       Смачиваешь горло. Пальцы — на коленях, стискивают ткань халата без иных движений, пока не поступит разрешение. Полушёпот не снижает дерзости, любому твоему тону в тишине не место.       — Разрешите обслужить.       Ощущения выливаются разом, словно ушат помоев, — облепляют с ног до головы, перестраивают понимание, осознание. Ты терпишь, вынуждаешь себя принять, не придав значения. Грязь у его коленей. Шлюха, тянущаяся к члену. «Обслужить». Обслужить сейчас — ради его удовольствия и твоего будущего.       Лейтенант застывает — не с недоумением, смущением или дискомфортом тем более; даже не с удивлением. Глазами переспрашивает, ты ли подала голос первой после утреннего приветствия. Неслыханная смелость — на коленях, с готовностью служить, выжиданием и почти мольбой дать добро на незваное ублажение. Но всё ещё смелость.       Нет же, инициатива. Утренний подарок, что сделаешь собственным ртом. Он не просил, но примет, как должное. Примет же?       Стул поворачивается, скрипя ножками. Тарелки с завтраком отодвигаются на середину стола, и на их место Саймон кладёт локоть, по-хозяйски свесив запястье с края. Хорошая жена, понимающая желания мужа, сделает всё на высшем уровне.       Подползаешь ближе, пристраиваешься между раздвинутых ног. Подрагивающими пальцами развязываешь шнурки на штанах и отодвигаешь пояс к бёдрам — неторопливо, почти нежно. Следом спускаешь боксеры и освобождаешь член, ещё эрегированный после пробуждения. Отпустив, глядишь вверх.       Лейтенант следит.       «Делай правильно».       Нерешительно обхватываешь ствол пальцами и отклоняешь его от лобка. Оттягиваешь крайнюю плоть, нежно обхватываешь губами обнажившуюся головку. Руки складываешь на коленях: лучше, правильнее — значит без них.       Движение головой — медленное, почти до упора, до касания кончика края нёба. Стойко терпишь первый спазм, скользишь обратно, держа головку внутри. Во второй раз берёшь больше, упираешься носом в лобковые волосы. Начнёшь нежно и медленно, закончишь быстро — и все разы будешь заглатывать хорошо. Правильно — значит глубоко.       Круговым движением проводишь языком по головке, ритмично водишь им по стволу, не отрывая. Втягиваешь щёки едва не до боли, избегаешь касания зубами, под влажные хлюпающие звуки сохраняешь зрительный контакт, не смея выпускать член изо рта. Правильно — значит, будто нравится.       Правильно — значит добросовестно и с энтузиазмом.       Лейтенант размыкает губы и отпускает шумный выдох. В воодушевлении сосёшь быстрее — с нужным темпом, скользя губами по всей длине, доставая задней стенкой горла до головки, давишься, но игнорируешь рвотный рефлекс.       Нити слюны и предэякулята свисают с уголков рта, облепляют член, каплями собираясь у мошонки; пачкают подбородок, грузно тянутся от линии челюсти к шее и смачивают ворот халата. Саймон стонет сквозь зубы, жадно шипит, слегка двигает бёдрами навстречу, проталкивая глубже налитый кровью стояк скользит во рту, легко проникает дальше.       Заходишься глухим кашлем, задыхаешься и хочешь отстраниться — чтобы внутри осталась хотя бы головка, но внезапно чувствуешь руку на затылке. Лейтенант молча насаживает твою голову на член, заставляя тебя выпученными в нехватке воздуха глазами таращиться на поросль волос на лобке. Изо рта в унизительной картине стекает скопившаяся слюна, капая Саймону на бёдра — прямо на пояс штанов — и мешаясь со слезами. Порываешься отодвинуться, но он держит крепче, шлёпает по затылку, направляя, шипит чаще, прерывистее.       Через раз дыша носом, закрываешь глаза и бездумно сосёшь. Чем глубже, тем лучше, тем обильнее молчаливая похвала, тем выше шансы переубедить его и саму себя, что не безнадёжна, что можешь всё, даже удовлетворить его так, как самой тяжело. Порадуешь рвением, сравнимым с любовью к делу, и если для этого нужно побыть настоящей шлюшкой — будешь.       Гортанными звуками удовольствия Саймон заходится чаще. Отпустив затылок, хватает за волосы по обеим сторонам головы и придвигает ближе; член упирается в стенку горла, к нижнему нёбу придавливает язык. По-прежнему в рвотном рефлексе пробуешь отстраниться, но лишь больно натягиваешь зажатые в кулаках пряди.       Мужской стон — неуместно громкий — резонирует с шипением, резко прерывает тишину. Член пульсирует во рту, обильно выливает в горло семя, мешающееся со стекающей слюной, скатывающееся по языку в глотку и липнущее к дёснам. Зажмурившись, глотаешь часто и много — беспрерывно, пока наконец с последней пульсацией Лейтенант не отстраняет твою голову.       Быстро. Неплохо.       С жадным вдохом подносишь ладонь к мокрым губам. Вязкая жидкость просачивается сквозь растопыренные пальцы, капает на пол и колени, пачкая платье. Откашливаешься, между спазмами глотаешь и разбрызгиваешь скопившееся во рту. Когда на языке остаётся только солоноватый привкус, поднимаешь взгляд.       Тяжко дыша, Лейтенант смотрит с прищуром — так же, когда ты опустилась на колени — и нахмуривается в ожидании. Секунда, вторая — понимаешь, что не закончила. Зажав верх боксеров меж пальцев, натягиваешь их на обмякший член и аккуратно отпускаешь, без болезненного шлепка резинкой по коже. Следом поднимаешь пояс штанов, с дрожью в руках бережно завязываешь узел и в покорном жесте складываешь руки на коленях. Если обслужить, то до конца — не упустить деталей, не оставить лишних забот. Сделать лучше, чем было.       Саймон презрительным взглядом окидывает тебя, сидящую на полу, целиком — от макушки до коленей. И, кажется, у уголка его рта дёргается мышца — почти в ухмылке. Но, приглядевшись, едва ли различаешь в его глазах что-то, с чем была бы улыбка, — ни ядовитой насмешки, ни уж тем более пусть и извращённой формы жалости; только сдержанное удовлетворение и закономерное отвращение.       — Умойся.       Упёршись руками в пол у ножек стула, поднимаешься. Шепчешь: «Да, сэр» и, покачиваясь, уходишь в ванную.       В зеркале — чуткая жена, отлично исполняющая супружеский долг; система, отстаивающая своё умение функционировать в рамках дозволенной самостоятельности. Слюна стекает к линии челюсти, по шее и к груди, на щеках — дорожки слёз из красных глаз с опухшими веками, по бокам — растрепавшиеся пряди с безобразно вылезающими волосами. Кривая улыбка — в скромной похвале себе, быстрой, чтобы не зазнавалась, но отметила; в пьянящем признании себе в том, что можешь. В молчаливой благодарности Лейтенанту: он разрешил, дал последнюю возможность исправиться.       Отдаваться каждый раз, как в последний. Доказать вам обоим, что не слабая, не ведомая связывающими с прошлым порывами — что отпустила их и готова делать счастливым того, кто есть в настоящем.       Мозги плывут, но в правильном русле — на пути к частичке свободы, к праву получить, использовать заслуженно. «Дальше» нет, «дальше» будет потом. Есть «сейчас» — он, ты и реальное благо, за которое тебе отведена честь бороться верным путём.