Глава 4

      Приятная прохлада одеяла — расслабляющая перед сном закономерная награда за хорошо отработанный день. Та, что разрешена. Мягкое, вкусное, тёплое — всё хорошее, что поступает, дозируешь грамотно, как с похвалой: молча и без увлечения принимаешь положенный отдых, чтобы восстановить силы.       Молчишь, контролируешь дыхание, каждое движение не лишаешь смысла, используя автоматизм, но не давая ему бразды правления и включаясь самой, — система совершенствуется в подчинении своей сути. Глушишь запретные мысли, оставляя немного времени для размышлений, ибо прыжки туда никто не запрещал, если не забываешь о своём назначении. Нет времени лишь на раздумья о прошлом: хорошего это не приносит. Ненавидеть ли себя за былую безответственность, прощать ли — пустые вопросы: урок вынесла, опыта набралась, значит, пора идти дальше, навёрстывать упущенное. Печально, что радикальным стимулом: стоит надавить на больное, на самое дорогое, что осталось, и лишь тогда приходит озарение, выстраиваешь необходимую структуру и включаешься в неё как звено, знающее и выполняющее свои функции. Поздний переход в развитии хуже раннего постепенного, но не обречён.       Полёт мыслей перед сном — новая колыбельная. Уже успела привыкнуть и почувствовать, что меняешься. Сходишь с ума? Нет же. Это есть настоящий прорыв.       Вдох — выдох. Время успокаиваться. Дыхание ровное и глубокое, животом, но не грудью. В теле, что не смогло расслабиться даже под душем, усилиями выключаешь напряжение, чтобы возвратиться к концентрации на голове. Управление системы идёт из мозга, не из мышц. А мозг говорит: «Неплохая работа».       Уже неделя неплохой работы.       Повернув голову, различаешь широкую спину, тяжело вздымающуюся после яркого оргазма. Лейтенант кончил с рыками громче обычного и на удивление быстро, без растянутого наслаждения процессом. Или, может, дело в твоём восприятии? Тогда — поздравь себя — плюсом к прогрессу появилось исчезновение ощущения пытки.       И не забудь поблагодарить мужа завтра: обративший внимание на твою отдачу, он молча поощрил возможностью быть красивой для вечернего секса, чего хочет каждая женщина. Дал тебе целых полчаса на душ, чтобы из ванной вышла настоящая соблазнительница, мочалкой вычистившая кожу чуть ли не до царапин, пахнущая лавандой и смородиной, надевшая алую сорочку с глубоким вырезом, пускай слишком большим для её груди. Не отличающаяся формами и зашуганная девчонка вызывает стояк одним замахом на воплощение сексуальности… Смело. Жалко. И всё ещё возбуждающе.       Поворотом головы устремляешь взгляд в потолок, с мягким шумом подминая подушку. Ещё раз — глубокий вздох; прогоняя упрямо остающуюся дрожь, настраиваясь на сон.       Колыбельная.       Полезно будет сделать регулярной практику проявлять инициативу не только в утреннем минете, который, пожалуй, язык повернётся назвать так же — «закрепляющим дисциплину», — но и в сексе в целом. Здоровый мужчина либо спит, либо хочет. Самой ежедневно предлагать тёпленькую вагину под конец дня — вполне благоприятная стратегия; начинать с массажа, если он, конечно, позволит, руками спуститься по мускулистой груди к прессу, кончиками пальцев погладить низ живота и с тихим «разрешите, сэр» встать на колени или сесть сверху. А если перед этим привести себя в порядок… Согласись, приятнее трахать женщину не только чистую, но и приятную на вид. Даже если выглаженное бельё будет сорвано и отлетит в угол. Даже если Лейтенант после уничижительного комментария дёрнет за соски и небрежным разворотом нагнёт над кроватью, уже не придавая значения внешнему виду.       Не потрахаться красиво, а быть красивой для потрахаться.       Поощрение не затрагивает неизменную сущность твоего мужчины. Какая глупость — думать, что он пойдёт на что-то вроде нежного, ванильного слияния. Хватит с головой необычной прелюдии. А завтра — не забудь! — обязательно произнеси, глядя в глаза: «Лейтенант, благодарю вас за великодушие».       Вдох — выдох. На сулящей минимальные шансы на неплохое будущее идее неплохо заканчивать день. Потому позволяешь усталости закрыть глаза.       Мир — тише. Мир — темнее. Усни. Завершайся на сегодня, система «Миссис Райли».

***

      Твоё дело, в какую сторону едут мозги; главное, чтобы без ошибок, без выхода за рамки. Не смей давать слабину — и тогда отгрызёшь кусочек реальной свободы, а не её подобие, что исчезнет с рассветом; слабость ведёт к потере в бреду, даже если бред нужный.

Ты отдаёшь себе отчёт в происходящем?

      Отдых на сон — не бессрочный отпуск. Отдых — это не про безделье, не про выпадение из реальности, во время которого ты есть лишь как физическое тело. Голова работает над информацией, посылает воспоминания, переживания, идеи.       Вбирай. Вбирай всё — смешивающееся, слипающееся в гудящий ком, что устанешь распутывать. В единой массе опыта, застилающей биологические потребности, проникающей в каждый акт их удовлетворения, держи впереди долг — незыблемое божество, что почитаешь, и обязанности — идол, которому поклоняешься.       Высшие ценности навсегда связаны с ним. Высшая ценность — он сам.       Тишина в ночи раздражает уши сквозь сон. Все шумы — в голове, похожие на ненавязчивый ветерок; размеренные и сопутствующие бытию, как страх — твой вечный спутник, который почти поддаётся подавлению: заталкивается в глубины, чтобы выйти через слёзы, крики в подушку или кошмары, исчезает и прячется, но всё ещё есть.       Не забывай о нём; не забывай, как кислород обжигал стенки горла и запечатывался в лёгких днём и ночью; как одеяло придавливало к кровати, оставляя в плену сна, в объятиях бесконечной темноты, что проникала вглубь твоего существа. Она слепила и глушила, сея панику и заставляя подрагивать, слабо брыкаться в попытках достучаться до реальности, остудить кипящую голову.

Ты достучалась?

      Путаешься в одеяле, ворочаешься между сном и реальностью, между не вставших в порядок мыслей и глухих шумов за закрытым окном. Мир шепчет твоим же гаснущим дыханием — забирает, перестраивает.       Крик помощи — по стянутым сосудам прямо в мозг: нечем дышать.

Нечем. Дышать.

      Стены сближаются, зажимая с боков и сковывая — не скрыться. Потолок с треском обрушивается на сознание, разбивает вдребезги…

Дыши, твою мать.

      …вырывает из кутающего разум и озаряющего бреда.       Вдох — заблокировано. Застывшие в наполнившем дыхательные пути чём-то иглы воткнуты в мясо, парализующая инфекция — мигом по клеточкам, съедая одну за другой, останавливая движение. Мерзкой сухостью отдаёт во рту — с привкусом крови, загнанного в ткань металла.       Выдох — отрезано. Раздутые лёгкие грозятся лопнуть, как воздушные шары, пустить внутрь прорвавшийся яд, безжизненными кусками провалиться за желудок и сгнить. Едким сплавом жар разъедает дёсны, обугленная плоть крошится, оседает на высушенном языке.       Веки — распахнувшиеся двери над сожжёнными белками. Слёзы тяжёлыми каплями вот-вот скатятся с уголков, проведут линию по коже до волос, смочат в обречённой попытке охладить, затеряются в корнях. В глазах рябь пускается в бешеный танец, съедая падающую с улицы тонкую полоску света, что лежит на полу, проходит по одеялу где-то на животе и обрывается на стене, превращая спальню в чёртов гроб.       Силуэт — мирно спящий слева Лейтенант. С мирно вздымающейся под одеялом грудью и острым профилем к потолку? С сомкнутыми губами и неподвижными под веками глазными яблоками? Тогда спит ли?

Что с тобой?

      Взгляд — от затемнённой спящей фигуры к ниточке света.       Кислорода, пропускаемого тонким отверстием, достаточно ему и так мало тебе, вылетевшей из сна в припадке. Ты оглушительнее любого крика, громче самого шумного будильника.       Он спит. А ты?

Похоронена.

      Не можешь ужиться со смертью.

Заживо.

      Прыжок с кровати — полёт в полусне, с захлопнувшей распахнутый рот ладонью. Прикосновения стоп к неуместно мягкому ковру — контраст с холодным паркетом, пробуждающий, пугающий, возвращающий голову в состояние повышенной готовности. Бьёшь по переключателю, на цыпочках вбегаешь в ванную; хлопок двери — гвоздь в крышку. Вслепую бредёшь к раковине, косишься вбок, ударяешься бедром о край ванны и съезжаешь на пол.       Громко и тихо. Ярко и непроглядно темно. К лицу щекочущей сеткой липнут волосы. Сердце пробивает рёбра, бешеным ритмом отдавая в висках, пальцах, стянутом горле; края сорочки осиновыми листами дрожат на бёдрах. Обеими руками зажимаешь рот, впечатывая потные ладони в губы, ногтями оставляешь полосы на щеках — следы взывания к разуму, что трещит по швам, толкает собранную структуру в хаос; она рассеивается, бьётся, в агонии вгрызается в себя, разрывается в пыль.       [Звон пряжки в пропахшей железом ладони — просьба о прикосновении к краснеющему полотну ягодиц. Ремень со свистом рассекает воздух. Шлепок — горящий пепел на лопающуюся кожу. Второй — ручьи слёз до подбородка и на рукава. Третий –пальцы впиваются в матрас через мятую простынь.       — Не слышу.       Выбившийся ударом выдох с охрипшим голосом — сдирающим с горла лоскуты:       — Простите!]       «Простите» — о пройденном, о памяти, о каждой тряске. О твоём небредовом бреде.       — П-простите… — Трусливая молитва с сухих губ. Настоящая. Бесполезная.       Кислород отравляет, кружит голову — только свалиться на бок и удариться головой о плитку. Держишься сидя, щупаешь лицо, подушечками пальцев похлопываешь по щекам. Онемевшие ноги перекатываешь по коврику у душевой кабины, беспорядочно елозишь пятками по кафелю. Прижимаешься покрытым испариной лбу к холодному чугуну, вжимаясь плечом. Нащупываешь под ванной аптечку, дрожащими пальцами тянешь и ставишь на колени, чтобы уронить вбок у бедра; снятую крышку с глухим стуком бросаешь на пол и суёшь руку в контейнер.       Смотришь, но не видишь.       Склянка йода кренится, падает на бок — прямо на торчащую из вскрытой пачки бумажную салфетку. «…избегать попадания в глаза…» — не то.       [Железо по скуле — ласкающее прикосновение: войдёт в кожу, как в масло.       — Глаза на меня.       На него, в его — источающие ледяное ожидание. Гипнотизирующие, сковывающие, точнейший прицел на твоё нагое существо, что никогда не прикроется за сотней слоёв извинений.       — Я сказал, смотри.]       Блистер ибупрофена с шуршанием откидывается к разбросанным ватным дискам. «…принимать не более трёх таблеток в сутки…» — нет. Мягкий материал ласкает лихорадочно перебирающие препараты пальцы — ненавязчивая попытка заземлить, вернуть мозги на место. Кривыми коврами раскатываются рулоны бинтов.       [Лёд тает быстрее под тёплой кожей — под липнущими коленями, пропускающими колючий холод до костей.       — Пожалуйста!..       В его широкой ладони они не успевают растаять — он вываливает их за шиворот. Зажатые между спиной и тканью кубики скользят ниже, мучительно медленно растворяются. Пятна становятся больше, вода смачивает одежду, тяжёлыми ручьями стекает к пояснице, дразнит, грозясь протечь меж ягодиц.]       Коробка ездит по полу из стороны в сторону. С боковой стенки на раскиданные неиспользованные пластыри падает старая инструкция от противозачаточных. «… не защищает от ЗППП…» — в сторону. Блистер успокоительного летит в угол — пустой.       Содержимое смешивается в блёклую массу из светлого и тёмного — без очертаний, прилипающую к пальцам и оставляющую едкий запах. Он пробивается через заложенный нос, заполоняет мысли предыдущими поисками — следствиями одного и того же, тянет цепочку воспоминаний, где отпечатывается следствие, не причина.       Глотаешь воздух, роясь в поисках того, чего нет; того, что никогда не хочешь искать.       Система перерабатывает. Перегреваешься в секунды, дышишь ядовитым паром в попытках выплюнуть скопившееся внутри. Так нельзя? Исключено? Живая — значит, можешь функционировать? А защита с треском рвётся, как натянутая ткань — пестрит дырами от ножа, чтобы наконец сорваться.       Всхлип. Жалобный стон самой себе — я плачу, мне плохо. «Плохо» — запрещено, но есть; «плохо» накрывает со спины, обволакивает голову, валит ослабевшие руки на кафель, в припадке поднимает к лицу и жмёт к векам.       Почему «плохо» здесь? Где улыбка для самой себя, допустимая похвала — ладно, сделала всё нужное? Это была ты — за неделю обновлённая, познавшая предназначение, вступившая в схватку за последний шанс на «убежать». Не утонуть в отвращении к себе, не слиться с ним, потеряв чувства; не чесаться от зуда, от которого так хочется содрать кожу; не носить мерзость в себе, привыкнув, не раствориться, не дать заполонить изнутри и стать нормой. Повторять, как мантру: я становлюсь лучше, я иду дальше — и идти.       Дальше.

Для чего?

      Хнычешь в ладони, роняя слёзы из стиснутых век. Неподвижна в агонии, принимаешь её, терпишь. Слышишь, как в клочья рвётся выдержка, как вне времени и пространства ускользает «дальше», которого нет.       Для чего терпеть? Стать лучше?

Для чего стать лучше?

      Разложение твоей сути — часть перестройки в неизвестное, на лёгкость которого уповаешь. Сопротивление бесполезно.       Бросок из бреда в реальность — вылетаешь из внутренней карусели на коврик у ванны; затылок касается чугунного края, взгляд — в сторону грохота, к двери.       — Это что такое?       Лейтенант с взъерошенными волосами, слипающимися веками, глазами сонными и озлобленными, способными выжечь метки на коже. Лейтенант, вырвавшийся из сна из-за твоих похождений. Стоит в проёме, сомкнув губы в тонкую линию.       Разбудила.       В груди рвётся граната — прорыв последней защиты, крик запертого на замок чего-то. Ураган, сносящий остатки рассудка, обрывающий нити хрупко выстроенной связи действительности и твоего перекошенного ума и оставляющий лишь одну — последнее соединение, что растянется на любое расстояние и не разрежется. Бессмертное единство с центром твоей жизни.       С жалобным воем отпихиваешь аптечку — та с гулом врезается в душевую кабину. Липкими ладонями — по ковру, по полу, коленями наступая на струящийся подол.       — Лейтенант! — Обвиваешь руки вокруг ноги, припадаешь щекой к покрытой порослью коже, делишься влагой с щёк. Пальцы путаются в волосах и запрокидывают голову, вынуждая заблеять ему в лицо: — Умоляю…       О чём система в кризисе просит своего создателя, смея вместо сна устраивать истерики и хватать его за колени?       — Я спрашиваю, сука, — остаточный запах его шампуня — приятная противоположность витающему в воздухе спирту, — что за ночные скачки?       Система всё-таки терпит неисправность?       — Я…       Неделю быть в строю, чтобы сломаться близко к определению судьбы — не время, нельзя.       — Я… Я испугалась, — шепчешь на выдохе, заглядываешь в глаза, полные тёмного выжидания; мотаешь головой, подтверждаешь глубину ошибки. — Я н-не хотела будить. Прошу…       Слова иссякают — нет тебе оправдания, нет крючков, за которые зацепиться бы и выползти. Лейтенант вынужден вслушиваться в твоё молчание, не получая ничего связного, кроме панического бормотания, жалкого блеяние немощного ягнёнка. Сердится: стискивает зубы в оскале, одёргивая голову сильнее.       — Заткнись нахуй.       Всхлипы — поверхностнее, реже, выстраивая в порядок дыхание. Кислород возвращает в жизнь, нейтрализует отравивший полумёртвый организм яд, поднимает руки, что впопыхах размазывают по лицу влагу и слюни.       Саймон отпускает волосы, встряхивает кистью, кривясь.       — Отвратительно. — Не пустит в постель в таком виде. — Умойся немедленно.       Встав на шатающихся ногах, подходишь к раковине, врезаешься ладонями в края — избегаешь падения — и тянешься к металлической ручке. От ледяной воды по телу расползаются мурашки; пролить её на тело или скорее укутаться в тёплое одеяло — не понимаешь, что нужно больше: всё ещё холодно и жарко. Падающие с лица капли наспех вытираешь полотенцем, прежде чем услышать приказ убрать аптечку.       Из ванной выходишь первой — с опущенной головой, чувствуя взгляд на макушке. Свет тушится, и ты ступаешь по погружённому во тьму коридору, пока Лейтенант идёт следом за тобой. Он проводит тебя до спальни, в кровать. В сон, в гроб на ночь.       В гробу темно и жарко. Неспокойно. Страшно. В гробу мысли опутывают паутиной, делают уязвимой к шуму, сосредотачивают надежду на недоступном свете, оставляют распластанной для обрушивающегося осознания, приближающегося, пока вышагиваешь по коридору. Ты зависимая, пока тело не прикажет встать, чтобы лишь потом увидеть, как солнце сжигает тёмную крышку; чтобы провести новый день на пределе сил ради избавления от могилы, не знающей времени. Ради благосклонности своего палача, обладателя тела и разума.       Оно настигает снова — тормозит, обездвиживает, пока жар накатывает в новой волне. Лейтенант врезается в твою спину в дверном проёме, и ты готова поклясться, что слышишь его мысли.       Толчок в плечо — сотрясение земли под ногами. Полушёпот в ночи — обещающий бурю гром над умирающим пустырём.       — Пошла.       Тело встало — немой отказ от временного погребения в последней надежде ради избегания вечного. Разворачиваешься, будто во сне, потерявшей вес физической оболочкой; поворот к темноте, к не скрывающему своё присутствие вездесущему создателю, в чьих глазах блеском зловеще отражается пробивающийся свет. Остановка на пути — ты озадачила, чтобы бросить силы на доказательство верности. На испепеление злости за «ночные скачки».       Опускаешься на колени, задеваешь пальцами ног порог в спальню. Шепчешь в отчаянии — тихом в противоположность всей громкости поведения:       — Сэр, умоляю вас… — «Мне плохо». «Помогите». Только он может заметить, только он в силах помочь.       Система готова сделать хорошо и с поехавшей крышей.

Действительно переработала?

      Нельзя.       — Это ещё что? — Не видишь, но чувствуешь его недоумение. Не ожидал, что система готова так работать и ночью. Не ожидал же? Приятно же удивлён?       Либо спит, либо хочет.       — Я м-могу молча, — ведёшь ладонями по бёдрам к поясу боксеров.       Мгновения тишины в ожидании желаемого удовлетворения — пускай беззвучного, но всё же одобрения. Вера исчезает, стоит пальцам грубо откинуть твои руки от его паха, а ладони — хлопнуть в пощёчине на отрезвление. Сигнал остановиться, приказ. Разозлила. Сделала хуже.       — Встала, — рычащий, источающий угрозу полушёпот с тёплым дыханием прилипает к лицу, — и пошла.       Отказ от приятного.       Нельзя встать — нельзя трогать. Чёрные глаза против упования на снисхождение, что цепляет, гвоздит к полу — «ты можешь», «ты готова». Негодование против крика отчаявшейся души. Порядок против самостоятельного рывка вслепую во благо.       Не сходишь с ума, а прорываешься.

Слышишь, как ломаешься.

      Тело само по себе, без отключившейся головы. Лбом бьёшься о пол у его стоп; голос разлагающейся системы в нечеловеческом вое — критическая точка забирает, чтобы никогда не вернуть прежнюю структуру; заглушить звуки, любые слова до вялого полушёпота, чтобы крики её отныне остались хриплыми на время отправления по новому пути.       — Мне плохо.       Она утрачивает по кусочку себя; расходится на составляющие части. Теряет своё же существование, не узнаёт в преображении — далеко не окончательном.       Молчание — смакование; может, ожидание извинений, обещаний, которые не прогремят вслух. «Мне плохо» — одинокое и честное, хранящее уже вложенные «простите» и «я так больше не буду». Отпускающее груз, что был внутри и рос, как снежный ком.       Прикосновение к волосам — нежное поначалу, но не поглаживание; пальцы сцепляются на загривке, медленно поднимают, в железной хватке держат на месте, направляют взгляд выше — чтобы добраться до самой сути и увидеть, услышать, что происходит внутри системы.       — Что? — Недоумение прошедшего через нечеловеческое против слома слабого порядка.       В акте свободы просишь оставить её же. Ни оглянуться, ни развернуться, ни шагнуть назад — лишь продолжать.       — Мне плохо, — кроткая исповедь для него одного. — Н-не надо, молю вас. Не следите, я буду всё…       Не следите.       Он устал. Он хочет спать. Не желает возиться со словившей припадок девчонкой. Больше не бьёт по щеке, а язвительно цедит:       — Ты только на мой член по ночам не прыгала, блядь. — За волосы волочет по полу в спальню.       Бьёшься коленом о порог, вцепляешься в его руки — остановить не для своего облегчения, а его удовлетворения, для него же, не для себя! Привыкнув к темноте, выискиваешь на лице намёк на снисхождение, желание сбросить напряжение способом, на который пригодна.       — Я прыгну! — ревёшь. — Молю вас, позвольте!       Истерика, просьба о том, что вновь убьёт во имя будущего, обрывается грубым броском на кровать. Распластанное сгорающее тело, пробираемое лихорадочной дрожью, с головой на краю, свисающими к полу потрёпанными волосами, всхлипами молящее воспользоваться — ты ли это, миссис Райли? Система для распоряжения, существо, следующее за своим хозяином и замолкающее, стоит ладони стиснуть челюсть.       — Закрой рот и слушай меня.       Лейтенант зажимает твои ноги меж своих, наваливается всем весом, вдавливая спину в матрас. Нить света проходит через левую скулу, глаза — всегда видные во тьме — источающие обещание: пожалеешь о том, что родилась с голосом; пикнешь — вырвет связки, методично выцарапает до кровавых рубцов. Кончик носа — к твоему, горячее дыхание — на приоткрытые в ужасе губы.       — Я знаю, зачем ты, сучка, крутишься у меня в ногах.       Знает. Чувствует, даже когда не смотрит. Всегда толкает к болезненному прозрению: там, где нет ошибок, открываешь глаза снова и видишь усеянное сорняками поле, которые не сорвала вовремя.       Просчиталась в выдаче напитанной страхом подачки за искренность. Рвение похвально, но есть ли чистая преданность мужу ограниченное временными рамками превозношение, уважение и идеальное подчинение, на которое пошла ради себя? Отведи он на это не неделю, а больше, изменилось бы что-либо?       — Запомни, блядь: я знаю, о чём ты думаешь, — выплёвывает в лицо. — Жрёшь, спишь, сосёшь — я слышу тебя.       Всхлипы глохнут под ладонью, не смея перекрыть его голос.       — Я слышу твои вопли. Я вижу, ты не спускаешь с меня глазёнки. Так боишься камер, что готова присосаться к моему члену, как ебучий комар, — голос пестрит отвращением, с каждым отчеканенным словом по щеке прилетает пощёчина: — Который. Сука. Действует. На нервы.       Выжимаемое услужение до раздражения обильно. Выть громче, с горечью молить о времени на поиск заветного баланса…

Хочешь хуже?

      Волосы скользят по лбу — мягкие, всё ещё до безумия приятно пахнущие. Сковывающая до ужаса близость.       — Твоё нытьё настохуело, — с омерзением, неприязнью, отторжением того, что старательно пытался перестроить — бесполезному созданию, выпрыгивающему из-за угла в слезах и ползающему у ног в ночи. — Прямо сейчас ты сдохнешь до утра. Или, клянусь, не поднимешься до моего отъезда, — шипит в лицо и, впиваясь ногтями в кожу, встряхивает: — Ты поняла меня?       Стон в ладонь, кивок — согласие.       Навязчивая. Глупая. Несовершенная. Не учащаяся на ошибках, варящаяся в вере на «хорошо», которое вдруг снизойдёт — а за что? За испепеление надежды, стирание вложенных стремлений? За дефектность, против глубины которой действительны подобные меры?       Лейтенант слезает с тебя, убирает руку от лица; со скрипом матраса в комнате раздаётся твой судорожный глубокий вздох.       — Легла.       Привстав, со сдерживаемыми стонами и всхлипами кладёшь голову на подушку, лицом к нему, и накрываешься одеялом до груди. В темноте к коже прилипает взгляд — предупреждение, повторный приказ «сдохнуть до утра»; последние слова, за которыми вязким шлейфом протянется тишина.       Засыпай. Завершись. Сдохни.       Она повисает над тобой — над вами, отсчитывает секунды, минуты, сливающиеся в одно мгновение; выкручивает каждый твой вдох на максимальную громкость, вбирает повороты головы, подёргивания пальцами ног, шорох постельного белья. В истощении слушаешь, как с ней перешёптывается тьма, в неподвижности принимаешь заталкиваемую ими в твоё тело слабость — логичное следствие потрясения.       Сердечный ритм отбивается в ушах медленнее. Сон поглаживает по голове, подбирается, нежно щёлкает: усни для него и для себя. Прикрывает веки, забирает в недолгое, хрупкое забвение.       Завтра, миссис Райли, при желании вспомнишь, когда в последний раз просыпалась вот так. Когда сон, покинув, приходил с опозданием, чтобы утром вновь оставить наедине с ночным кошмаром.

***

      Ты обжигаешься о сковородку, проливаешь кипяток на пальцы ног поверх давно оставленных ожогов, вялыми руками едва не роняешь приборы на столешницу и пол. Утро на кухне — стандартная готовка — съедает ресурсов больше, чем за всю прошедшую неделю.       Ты хочешь спать. Не хочешь. Хочешь встать под холодный душ. Спрятаться под одеяло. Не хочешь. Туда-сюда. Мысли умирают одна за другой, оставляя механическое, выученное телом, в котором не нужно включать голову. Сколько ещё нужно? Ты не знаешь. А будешь ещё стараться?       Старания можно сравнить с марафоном. Начнёшь медленно, со здравой оценкой пути и экономией сил — выдержишь единую скорость; приспособишь организм, и тело само понесёт вперёд. Рванёшь со старта — эффектно, красиво, впечатляюще, но сдуешься на середине, а к финишу будешь ползти, если не сойдёшь с дистанции. Скачки не осуществляются за секунду, переход идёт поступательно, чтобы порядок успевал осваиваться. Силы, что дают воодушевление, основанное на страхе, на сладком предвкушении, — и стойкость всё ещё не прочнее наждачки: силы исчезнут, стоит чиркнуть по ней чем-то потяжелее, поострее.       Ты рванула с середины, не распределив силы. По незнанию? По глупости? Наивности? Нет смысла копаться в причинах — это уже есть, это сейчас здесь, с тобой. Система истощена, функционирует за счёт резервных ресурсов, ждёт решения свыше, чтобы отправиться в заданном направлении, нравится ей это или нет. Система почти не думает; она слушает, видит, осязает — и просто принимает без обработки, действуя по встроенным алгоритмам.       — Доброе утро, Лейтенант.       Оценка недоступна. Сказала, сделала — поздно переживать. Незачем.       Саймон садится за стол с отстранённым выражением лица. Наверное, так же красив, как и каждое утро. Быть может, в глубине души силишься выстроить мысли правильно: давайте, осталось немного, пожалуйста. «Почти порядок» рассыпается, сдувается.       — Подойди.       Будто в полусне, подступаешь к нему. Сгибаешь ноги, готовая опуститься на колени — для механических качаний головой, для глотков спермы, для выживания, над которыми не обязательно думать; надо просто быть, двигаться. А Саймон выставляет руку — «нет». «Нет», вызывающее отдающуюся в теле тяжестью эмоцию — удивление, недоумение, непонимание. Лейтенант отказывается от секса. Показала инициативу, готовность к ублажению, невзирая на состояние — и что же, это отменяет сохраняющуюся в твоей душонке неискренность с расчётом на выгоду, которую не заслужила?       — Я принял решение изначально. — Саймон поднимает на тебя взгляд, и ты не смеешь отвести свой. — Я буду спокоен.       Нереальность становится реальной: Лейтенант тебе улыбается. Не широко — отстранённо, со слишком тонкой плёнкой мягкости во взгляде, чтобы не заметить под ней присущую суровость. Лёгкое прикосновение пальцев к твоим костяшкам — пародия на утешение, замирание сердца — не предвосхищение пощады: он утешает вовсе не из-за пережитого. Нежность, своим отсутствием подтверждающая страшное.       А что страшнее, миссис Райли? Купаться перед сборами в гости или перед сексом? Собираться на встречу, на которой из-за социального дефицита едва не осрамишь имя своего мужчины, или разглаживать одежду, которую он сорвёт в лишённой нежности и мягкости похоти? Когда есть «дальше» — страшно то, что стоит между; борьба за то, ради чего выдерешь себе сознание и превратишься в машину, ради чего избавишься от идей о стратегиях, чтобы стать безропотным рабом.       Когда «дальше» нет, что стоит между тобой и пустотой?       — Камеры будут завтра.       Безумие, от которого никогда не прячешься. Неминуемая перестройка.       — Во всех комнатах.       Переход в новую форму, неподвластную устоявшемуся в голове порядку. Метаморфоза с фундаментальным перекраиванием всего, что осталось от «я»; чистка, после которой забудешь слово «будущее». Шлифовка, оставляющая простую, уготованную для нового предназначения структуру с инструкциями.       Чернота пасмурной погоды пробирается с улицы в дом, окутывает кухню, приглушая свет над столешницей. Вот оно — будущее твоё, вступает в силу, сжигает последний мост со свободой, что сквозь непроглядный, навеки осевший туман не увидишь никогда.       Безмятежность в приказе выворачивает внутренности.       — Убирайся с глаз моих.       Что ты хотела сделать вчера? Не сделала.

Не поблагодарила.

      Маленькие шажки ради будущего — неизвестно, какого, — тоже хорошо, ибо как минимум прилагаешь усилия во благо себе. Идёшь, а жизнь подаст тебе лучшее, будет осыпать знаками, надеждами: вот оно, совсем немного, стоит лишь дотянуться… и научиться на горьком опыте. И ты пронесёшь его через всю жизнь, будешь помнить, где бы ни останавливалась: присядешь в кресло в гостях, ляжешь в постель, согнёшься, подставляя вагину, остановишься у зеркала, чтобы расчесаться, умыться или просто взглянуть на себя.       Как сейчас — взглянуть и не узнать. Трогать раковину отнявшимися руками, всматриваясь в серое лицо, не узнавая девушку, саму себя без личности, прошлого и будущего, что отныне выживает в настоящем. Во имя величайшего падения, сильнейшего регресса вспоминать пройденное, тренировку воли, чтобы в конце концов упасть до примитивного порядка.       Новобранец ****** ******, отныне ты навсегда подстраиваешься под желания командира.       Так что же Вы хотите, Лейтенант Саймон Райли? Чего не хватает Вашей душе, переполненной нерушимым признанием других? Где та недостающая половина от страха, коим Вы напитываете робеющих перед Вами? Что Вы пытаетесь вырвать из тех, кто ползает на коленях у Ваших ног? Что стремитесь забрать и присвоить?       В пустоте, что Вы обрушиваете, оставляете себя одного. Система признавала Вас и только Вас, но этого недостаточно. Раскройте цель, не совместимую с анализом покалеченного Вами создания.

Правило 1. Ты — ебучее ничто.

      Реальность, не поддающаяся осмыслению, перестраивающая факты, раскладывающая атрофирующийся разум на слои. Лихорадка, заботливо ставящая огненные поцелуи на спине.       Солдат, ты не способна на находчивость и волю, мозги твои — барахлящая машина, вливающая в остатки топлива в пламя, что сжигает тебя дотла и сама себя обращает в спасительный сон: может, позже реальность окажется другой? Может, он передумает?

«Убирайся с глаз моих».

      Убирайся, миссис Райли. Убирайся, ****** ******. Не появляйся в своей голове. Не существуй, умри, сгинь. Сделай пространство, где плачешь и латаешь раны, своей могилой.       Глаза закрываются — в слабости, в невыносимости видеть; тело — безвольная масса, схлопывающаяся под собственной тяжестью в последней попытке освобождения. Ослепнуть, оглохнуть, упасть на ледяной кафель, удариться виском о белоснежный чугун и никогда не вставать. Отключить кишащую бредом голову, истечь кровью — и не думать, не надеяться, избавиться от вечного поиска несовместимого с бытием спасения. Остаться гниющим материалом, найдя покой в избавляющей от мук смерти.