Глава 6

      Чем ближе подходит время — твой час, твоя завёрнутая в последний вздох победа, — тем сложнее сдерживать рвущиеся чувства. Вихрь раскручивается, заставляя глазами снова и снова пробегать по спальне, словно не ноги твои попадают в поле зрения камеры, а ты целиком видна для Лейтенанта сквозь стены, пока он в душе.       Приглушённые звуки воды — единственный шум, если не считать твоего сбивчивого дыхания: дом в трусливом молчании привыкает к новым бездушным наблюдателям, без остановки фиксирующим твои движения. Пальцы нервно перебирают затянутый пояс от халата — твоё оружие, твоё спасение, символ последнего сопротивления и обороны, которая не может длиться дольше или подождать и дня, не говоря о шести. Она произойдёт сегодня — не мгновенное, как выстрел, но тем не хуже, ибо действие — всё же настолько дерзкое, что только воскресить и убить заново, мучительно, растягивая агонию. Твой акт — тихое и самое сильное воплощение протеста: незаметно, под боком, когда ты так близко.       Твоё «дальше» — скрытое неповиновение среди всего остального, и твоя злость, твоя агрессия не стихнут до тех пор, пока не доведёшь его до конца. Человеческое либо останется в тебе навеки, запечатанное в разлагающемся теле, либо продолжит умирать и умрёт, не успеет Лейтенант покинуть тебя.       Убрав выбившуюся прядь за ухо, касаешься одного из ожогов — того, что за левым ухом; он будто не терял тепло и подъедал медленно заживающую кожу. Опускаешь голову на подушку и онемевшими кончиками пальцев трогаешь простынь. Рваным выдохом заземляешься, как можешь, берёшь под контроль дрожь от волнения и взорвавшегося в животе страха, когда плеск воды в ванной прекращается.       Вслух это не звучало, но ты поняла ещё днём: раз, как сказал Лейтенант, в состоянии быть на ногах — будешь трахаться. Самое время отработать сутки отдыха от супружеского долга и в целом вернуться в строй в новых условиях, познакомиться с ощущениями от новой формы наблюдения; привыкнуть к регрессу, от которого никогда бы не спасло ни одно совершенствование тела и духа.       Его дисциплина — твоя гибель до простейшего склада. Твоя дисциплина — последний шаг человека, в вечность.       Скрип двери, размеренный топот по коридору — Лейтенант входит в спальню и, не глядя в твою сторону, приближается к шкафу с выдвижными ящиками. Выглядывающий кусочек объектива камеры — не наблюдатель, а восхищённый глаз прислужника, шепчущий: «Смотри» — смотри внимательно, миссис Райли, внимай образу своего господина, не забывай, на кого дерзишь глядеть с чем-то, кроме бескрайней покорности. Приглушённый свет отражается в оставшихся каплях воды на плечах, груди и спине, падает на влажные взъерошенные волосы, подсвечивает складки обмотанного вокруг талии полотенца. Резкий аромат мужского шампуня оседает в углах, впитывается в постельное бельё, становится одним целым с воздухом, что вдыхаешь.       Пока есть возможность, что ж, дерзи, миссис Райли, с выпученными глазами любоваться хозяином дома, порядка, твоей жизни — во всей его красе, принимающим свою власть и знающим о её величии. Оцени мгновения, когда бог является, оказав милость подождать тебя, а ты, бесстыжая, так и лежишь головой на подушке, не говоря о том, что ещё не пошла в душ.       Осознание этого обжигает сильнее сигареты, и ты, вздрогнув, вскакиваешь с постели. Не сразу на отнявшихся ногах отправляешься в последнее путешествие, сначала выполняешь положенное: обойдя Лейтенанта, приоткрываешь выдвижной ящик со сложенными на дне тонкими сорочками. Долго решаешься набрать побольше воздуха в грудь. Последний акт, где играет вежливость и где затаивается получившая право на тихое, недолгое существование злость.       — Сэр, какую вы желаете видеть на мне? — Мятеж, облачённый в выученную покорность в тоне и боязливый взгляд, что направляешь на его профиль. Дрожь в голосе — ибо не можешь сдержать волнение перед приближением спасения; для Лейтенанта же, не знающего о вопиющем заговоре одного человека, — ибо робеешь от страха. Его крупный силуэт закрывает свет — только бледные полоски очерчивают лицо и волосы в неровном гало, когда он небрежно смотрит на сложенную одежду.       — Сверху. — Последний приказ — облачиться в белое перед смертью, что он несёт. В чистоту, что исчезнет, стоит ему начать новый ритуал осквернения; в чистоту, которая всё ещё покрывает твою подвергнутую необратимому оболочку. В чистоту, остатки которой ты спасаешь.       Его лицо в слабом свете отпечатывается в бушующем сознании. Не взглянув на него на прощание, зажимаешь в руке ласкающую кожу ткань и с глухим звоном в ушах выходишь из спальни.       Камера сверху беззвучно пропускает в коридор, что передаёт тебя под наблюдение объективу в углу. Дом не упускает из виду до последнего — до того, как влажной ладонью дёргаешь ручку и с мягким стуком закрываешь дверь.       Прерывистый выдох, оглядывание твоей комнаты воскресения, тихой и душной, — последние прикосновения с реальностью. Шаги к чугунной ванной — восхождение к спасению. Взгляд на металлический кран, скольжение пояса при вынимании его из петель — встреча с проводниками. Запотевшее стекло сбоку — хранящий вечное молчание свидетель. Подол распахнутого халата колышется, когда пугливо оборачиваешься к двери. Лейтенант не приказал оставить дверь открытой — благословение судьбы, кричащей до треска в черепе: «Спасайся». Частичка его уверенности в отсутствии сопротивления, снисходительное упущение шанса снова унизить тебя — потому что дальше будет настоящее, обыденное унижение; а сейчас — не менее приятное смакование безграничной власти в одиночку перед тем, как обрушить её на тебя.       Сглатывая, чуть не давишься. Это ведь не смерть, не так ли? Ты бежишь от неё, останавливая распад человеческого; сохраняешь его с одним только разложением оболочки, ибо душа останется бессмертной.       Переключатель в душевой кабине сначала отказывается подчиняться, и дрожащей рукой сильнее надавливаешь, после чего слышишь звук разбивающегося о прозрачные стены покрытия потока — слишком громкий для воцарившейся тишины. Брызги орошают разъедаемые невидимым некрозом ноги, оживляя их для последнего пути — втайне от того, кто отправил и сопровождал.       Лейтенант… Он больше не Лейтенант, не сэр. Чудовище — единственный титул для того, кто им является. Саймон Райли — не судья, не высшее божество; он — убийца, чей замысел не будет доведён до конца. Он — Саймон Райли, беззвучно именующий себя Высшим.       Крепче сжимаешь пояс — до того, что, кажется, он бьётся сам в ладони, вторя твоему пульсу. Осознание своего положения, своих действий — смутное, подпитывающее бунт, подсвечивающее реальность ярче солнца, которое больше не взойдёт.       Лейтенант Саймон Райли — Высший для других, которого ты наконец посмела не называть таковым для себя. Он купается в доброй славе в военных кругах, в почёте — чистейшем, заработанным положенной на службу жизнью, годами пота, крови, ранений и многочисленных встреч со смертью. Его властолюбие подпитывается восхищёнными взглядами новичков и младших по званию. Музыка для его ушей — похвала Генерала и дрожащие голоса солдат в подчинении; на светских вечерах — посвящённые речи и аплодисменты, срывающиеся в овации; в гостях — длинные тосты и тёплые пожелания крепкого здоровья. На брифингах… островок затишья среди открытого признания: простое «отличная работа, Гоуст» его не берёт. Этого мало. Это — для новичков. Недооценка, принижение бессмертного, кто голыми руками вцепляется в горло опасности.       Лейтенант Саймон «Гоуст» Райли — жемчужина британской армии. Ночной кошмар террористов, которого не берут ни пули, ни гранаты. Хладнокровный дознаватель и искусный палач. Кумир новобранцев и правая рука Генерала. Без шести месяцев капитан и без двадцати лет новый Шепард.       А ещё — заботливый и любящий муж, вытащивший прелестную, глупенькую девушку из грязной армейской рутины и берегущий её, как зеницу ока. Герой, что повидал ужасы войны и наконец обрёл тёплое гнёздышко с послушной хозяюшкой-женой себе под стать. Порядочный мужчина и настоящий патриот, у которого когда-нибудь родятся достойные наследники и который никогда не позволит себе даже мысль о разрушении семьи — ни по своей вине, ни по вине жены. Никаких скандалов, никаких пятен на чистейшей репутации семьи Райли — только доверие, порядочность и верность; никаких драм на людях, никаких связей на стороне. Дисциплина — второе имя союзу после «любви».       Такого, как у вас, нигде не найдёшь. Таких, как Саймон Райли, больше не найдёшь. Он первый и последний, кто более чем заслуженно поднялся так высоко. Он — не оператор ОТГ-141. Он — лучший из лучших. И он достался тебе, «неблагодарный кусок дерьма», кто последние секунды жизни видит себя Человеком и зовётся таковым.       Шаг, второй, третий — навсегда обмякшие ноги роняют на кафель. Глаза застилает пульсирующая рябь, пальцы завязывают узел вокруг смесителя.       Саймон. Сай-мон. Имя — не словно шёпот ветерка, ласковое и мягкое; имя — холодок по коже, стук сердца в ушах, мандраж и полуобморок, притаившийся за мягкими звуками зверь, что вынюхивает слабость и раздирает тушу в безобразные куски. Саймон — смерть в обличии нежности, страшнее, чем Лейтенант. Сегодня он для тебя Лейтенант в последний раз — только на губах, но не в голове — каким он был во время каждого завтрака, обеда и ужина, уборки или чтения книг, вечернего массажа и агрессивного секса. Днём и ночью, семь дней в неделю.       А твоё имя сегодня не миссис Райли, не ****** ******, что стёрлось бесследно — не достанешь, не восстановишь, не реанимируешь; не прилюдные «родная» и «милая», за которыми тщательно скрывается пренебрежение. Имя твоё не произносится губами, не слышится, не может быть озвучено — лишь пониматься где-то глубоко, быть в уме, но не на языке. Ты — та, что тихой борьбой с Саймоном оставляет за собой право зваться Человеком и только так.       Пояс выскальзывает из ладоней раз за разом, пропитавшаяся влагой ткань пестрит выбивающимися из вида пятнами. Узел получается кривой — не удавка, а результат скорее хаотичных, чем выверенных движений пальцев. Снова и снова продеваешь конец в кольца ткани, пока наконец получившееся отдалённо не напоминает петлю — с косыми, неумело переплетёнными комками ткани. Твой главный, последний сопроводитель.       Накрепко зажав верх узла в кулаке, просовываешь голову в получившуюся окружность. Ткань скользит по волосам, жмёт в висках — как узкий воротник, который не растягивается. Вниз по векам, по щекам, обдавая тугим прикосновением линию челюсти — и только когда пояс уродливым ожерельем свисает с шеи, доставая до ключиц, ты осознаёшь, как сильно стучат зубы.       Свет, не мигая, проливается на твоё трансформирующееся тело — чтобы ты видела, всё ли делаешь правильно; хлещущая в кабине вода — твоё прикрытие и отвлекающий шёпот. Страх преображения — вон из души: сила злости не бесконечна, как и сила любого обороняющегося.       Глубокий вдох. Пора.       На выдохе отклоняешь голову вперёд — и шёлковая ткань сдавливает горло. Сжатие на шее — не холодные пальцы Саймона, а тёплая и, вопреки всему, пугающая ласка, что обещает спасение; нужно лишь потерпеть — совсем немного, всего-то пару минут, пока кислород не перестанет растворять остатки тебя и ты наконец не застынешь.       Сдавленное кряхтение умирает, не сорвавшись с губ. Слёзы — ручья на щеках, в последний раз обжигающие щёки и кричащие о радости, счастье, триумфе — ты спасаешься, сберегаешь себя, навеки возвышаешься над тем, кто посмел быть убийцей. Не достать, не дотронуться, не растоптать ещё одну частичку души, не отобрать право на чувства — ибо ты зовёшься Человеком.       Терпи, солдат. Терпи, чтобы больше никогда не носить статус жены монстра, как клеймо. Позволь своей петле затянуться на шее, чтобы навсегда спастись от небытия, где нет «я». Держи оборону до победного конца. Увеличь давление. Отклони голову дальше.       Твоё лицо горит. Глаза выжигает изнутри, грудь заливают цементом — нечем дышать.

Быстрее.

      Спасительная тьма застилает глаза, оглушает, нитка за ниткой рвёт связь с реальностью. Ты слышишь не врезающиеся в стенки кабины струи, а своё хриплое дыхание и плавающие в голове звуки — чёртовы галлюцинации кружат, в смертельной карусели смешиваются в колыбельную.       Вдох — выдох. Поверхностно, мало — или тебе кажется сквозь бред, что воздух вокруг густеет? Что смерть так скоро тянет тебя в свои объятия? Что оборона рушится — потому что необходимость её отпадает, чем ближе ты к точке невозврата?

Что она заканчивается?

      Какофония звуков — тягучая, мерзкая — выливается в выворачивающий мозги ровный шум. Свет и тьма — единая, заполоняющая мир вокруг бескрайняя пустота, где беспорядочно танцуют бредовые образы, картины, выдуманные умирающим разумом. Дверь отворяется, стены расступаются перед живой тенью — твоей смертью. Голос её создан для твоих ушей: не крик, а разливающийся по твоему существу мёд, прилипающий к каждой клеточке.       Вой сквозь бред — отрицание иного прорыва обороны и исчезновения спасения, смирение с обрётшими чёткость звуками хлещущей воды, с ослепительным светом, победившим тьму; со слабеющим узлом на шее, с хваткой на волосах. Рывок — впечатываешься щекой в коврик на полу, чтобы потом тряпичной куклой взлететь на ноги.       Крохотные кусочки мира выпадают из неразборчивого вихря, чтобы вновь втянуться в него. Взгляд — в зеркало, где под ядовитый полушёпот, завёрнутый в пародию на ласковое восхищение, видишь обрамлённое взлохмаченными волосами лицо.       — Ты ж дрянь…       Лицо, которое больше не твоё.       Рвущийся изнутри протяжный стон — взрыв снаряда в грудной клетке, дробящий рёбра на раскраивающие лёгкие осколки. Крик покалеченного создания, что не достигнет покоя, — прерывистый, срывающийся в спазмах. Ты захлёбываешься воздухом, барахтаясь, стопами врезаясь в ноги позади, — догоняешь то, что безвозвратно исчезло.       — Нет! — Он не останавливается — лишь усиливает хватку на волосах, рывком дёргает к душевой кабине; вырывает из ласковых рук вечности, отшвыривает обратно — к реальному кошмару, которому нет конца.       Нет пути спасения твоего человеческого. Его остатки сгорают — с треском, с полным отчаяния криком.       — Ненавижу!       Не к себе — к нему. Поднявшаяся из самых глубин, выжившая вопреки искажающему порядку; не потерявшая голос, не умершая, самая чистая — ненависть.       Жертва имеет смелость заявлять о своих чувствах.       Касание ледяной воды — бодрящая прелюдия перед ударом о белоснежную плитку внутри кабины. Делаешь судорожный вдох, в беспорядочных движениях руками скользишь по мокрой стенке и отталкиваешься от неё, пока чудовище так крепко прижимает. Стиснутые зубы, раздутые ноздри и тот самый ужасающий прищур — ты не видишь, ты чувствуешь.       — Не трогай меня! — В реанимирующей для страданий реальности в ярости вопит твоё нутро — не твоим голосом, не твоей громкостью. — Отстань!       Облепляющий тело распахнутый мокрый халат — будто смирительная рубашка. Зубы врезаются в плитку — смехотворные попытки укусить душащую руку монстра. Он сжимает её — чтобы ты хрипела и никогда не задохнулась.

Вечная агония, которой ты набралась дерзости сопротивляться.

      Протест — отчаянное обещание, желание — такое же искреннее и чистое, как ненависть, через плоть выгрызающая путь наружу:       — Я умру! — Звук отскакивает от стены, по которой скребёшь зубами в подобии укуса. Палач не видит — но услышит тебя слишком хорошо, как слышал всегда.       Ступня с хлюпом опускается за твоими ногами. Тяжёлое дыхание — ожог на ухе, поверх того, что когда-то оставило чудовище. Оно прижимает твою грудь к мокрой плитке, дёргает голову вбок, даёт увидеть тонкий проводник к спасению, именуемый отныне уликой — петля, что не затянулась вовремя, что не смогла избавить от смерти остатки твоего «я». Контраст с твоими воплями — тихий, ещё более нечеловеческий рык существа, несущего смерть.       — Этим?       Не несущего. Он есть смерть.       Миссис Райли, ты будешь вечно умирать на руках самого тёмного палача. И никогда на умрёшь — как бы ни брыкалась и ни царапала выход в стенах тюрьмы.       — Отпусти! — не взывание, а требование к ним, к судьбе, к нему. — Дай мне сдохнуть!       Сдохнуть — чтобы воскреснуть навсегда.       Убийца тычет скомканным поясом тебе в лицо. Ледяная констатация — безоговорочная истина, обличающая твоё дерзкое сопротивление…       — Смотри сюда, сука.       …твоё истинное «я», выглядывающее из-под перешитых лоскутов самого себя; рыдающее, насильно превращающееся в нечто, известное только нечисти позади.       — Решила отплатить трупом в ванной? — Рывком за волосы выдёргивает из тебя рваный всхлип.       Тело — давно превратившееся в груду объятых плотью костей; «труп в ванной», обречённый на разложение без анестезии, на мольбы об ускользнувшем упокоении. Посмотри и проживи, как рвёшься от чувств и мечтаешь никогда не собраться заново в целое, покалеченное что-то. Послушай, как твоя душа голосит о том, что наконец прорвалось сквозь почти заколоченный гроб.

Да будет крик твой наконец громче его шёпота.

      Он вновь собирается в груди непознанной энергией, обжигающим сгустком чего-то неподдельного. Протест, дерзость, непослушание — оно либо останется запертым и разъест тебя изнутри, либо найдёт выход.       Разум разбивается взрывной волной.       — Ненавижу тебя!       Ненависть — к воплощению Дьявола в обличии мальчика-солнышка.       Щека теперь с силой ударяется о плитку, ещё раз, ещё — чтобы надломленное тело не смогло защитить душу от потери возродившихся сил на сопротивление; чтобы жалящее рычание добралось до мозга, скомкало разум в липкую массу, чувствительную к реальному кошмару.       — Этой тряпкой ты отплачиваешь за то, что я поднял тебя из грязи?       Не вопрос, а сухая констатация: петля — твой ответ на вложенные время и силы.       Холодная струя воды — падающий на грудь и волосы ядовитый спирт, что смывает приевшуюся к коже гниль, сдирает её вместе с мясом, обнажает спрятанное за рёбрами трепещущее сердце — мотор, что бьётся, лишь бы дать последние силы для прыжка в непробудный сон. Ногти тянутся к голому торсу позади, дабы задеть, расцарапать, разорвать. Демон отпускает волосы, заламывает руки за спину, удерживает запястья в одной ладони, грубо трёт мокрым поясом по щекам, губам — пачкает доказательством твоей дерзости.       — Слабая петля. Плохой узел. — Слушай, миссис Райли, заключение всевидящего, пока из последних сил выжимаешь сопротивление. — Всё, как ты.       Дьявол бьёт в жалкие остатки твоего человеческого, выжигая подобия бунта, как сухую траву, ибо невозможен он у плохо собранного существа, источающего слабость.       — Я тебя выбрал, неблагодарная сука.       Слышишь?

Демон благосклонно выбрал тебя.

      Хватка его сжимается в подтверждение намерений, от которых так хочется криком разодрать глотку.       — Нет!.. — «Нет» реальности, которая никогда не будет фантазией. «Нет» тебе, которая существует вопреки действиям втайне, — слабой, плохо собранной, не доставшей до спасения.       Грудь вжимается в кафель. Рёбра трещат от давления.       — Я тебя чиню, как ебучую вещь. — Полушёпот чудовища — выдернутое твоим проступком беспощадное разоблачение внутреннего наполнения. — Я даю тебе кров, еду, своё время… Подставляю лоб под пули, чтобы вычистить из тебя всё дерьмо.       Миссис Райли, ты обвиняешься в страшном грехе.       — А ты дохнешь в моём доме.       Имя ему — неблагодарность.       — За моей спиной.       Желанное разложение — в голове, не в действительности. Ты обмякаешь — потому что нет сил, потому что вынуждена. Разгневанный обвинитель, судья и каратель настиг тебя и настигнет всегда, превращая ненависть в тухнущий на фоне твоих грехов огонёк.       — Нет… — «Нет» — слабеющее отрицание с растущим гадким осознанием.       Животное дыхание со спины — пристраивающаяся на глотке пасть, что не разомкнётся. Саймон наклоняется так близко, что губы цепляют кожу под ухом, обдавая жаром, толкая сердце в пустоту.       — Я начну всё сначала.       Пальцы стискивают руки сильнее, вдавливаются в кожу до алых отметин, что превратятся в уродливые следы.       — Раз не могу вымыть из тебя дерьмо, я его вырежу.       Приговор обречён на немедленное исполнение.       В протяжном завывании — смирение с участью грешника, от которой не сбежать; не вырвать душу из тела, не сбросить с плеч груз твоего проступка. Пояс падает к ногам, тонет в собравшейся на дне кабины воде, щекоча кожу. Мозолистые пальцы ползут под подол халата, цепляют тонкий край белья на бедре, крепкие костяшки в резких движениях задевают ягодицы.       — Я тебя переделаю, сука.

Ты не сбежишь.

      Саймон Райли. Демон. Чудовище. Монстр. Служитель правосудия, не оставляющий права избежать наказания. Тот, кто разрушает до основания и перестраивает.       Жгучая боль чувствуется на коже раскалённым ножом, прежде чем натянутая ткань с громким треском разрывается. Постыдный акт капитуляции — беспомощные движения бёдрами в попытке оставить держаться на ноге клочок чёрной ткани, который стремительно шлёпается о собравшуюся на дне кабины воду.

Саймон Райли переделает тебя.

      — Не надо… — Полным бессилия стоном застрявшая в железной хватке душа взывает к пощаде. — Пожалуйста, остановись…       Липнущая к телу ткань халата — прикрывающая, но не защищающая нутро — насмешка над неприкосновенностью, которой не было. Рука тянет волосы, взгляд направляется на выбравшего тебя Дьявола.       — Смотри на меня. — Фиксация в положении — последняя часть подготовки. Покровы сняты, рецепторы оголены. — Смотри и запоминай, стерва.       Разбивающая разум коррекция необратима.       Саймон Райли — твой хирург, твоя кормящая рука. Тепло и дом, в котором живёшь. Вода, что тебя омывает, пища, что ты ешь. Это всё — про него.       С гортанным рыком Саймон Райли вонзается в твою оболочку.

Саймон Райли тебя исправляет.

      Ладонь на заведённых за спину запястьях — стальные тиски, удерживающие от избегания методичного, жёсткого ритма обработки. Холодные струи держат в сознании, не дают упасть в спасительное бесчувствие. Спина прижимается к крепкой груди — в поражении перед приводящим приговор в исполнение карателем. Он наклоняется, жмётся углом челюсти к виску, чтобы ты слышала всё.       — Я кладу на тебя свою жизнь, — правда того, кто всегда выше.       Реальность дробит на миллион кусочков, лишает мыслей, предаёт принудительной реабилитации. Холодно, жарко, сухо, мокро. Невыносимо, плохо. Нет разума, есть погрязшее в ощущениях тело. Член скользит во влагалище — туда, обратно, глубоко, быстро, дюйм за дюймом вырезает врождённый дефект. Глаза закрываются — так тяжко, так больно в операции без обезболивающего.       Свободная мощная ладонь ложится под подбородок, вздёргивает голову, подставляя воде лицо. Саймон прекращает двигаться, оставляет тебя наполненной им.       — Открой. — И прекрати паузу в удалении опухоли. — Открой и посмотри на меня.       Ты открываешь.       Белизна вокруг — фон для лика инквизитора. Его высохшие волосы снова мокрые — из-за его присутствия здесь, из-за тебя. Бешеный взгляд — твоя тюрьма, твоя клетка — выворачивает наизнанку обнажённую бренную душу, испепеляет всё, что было до.       Сопротивление бесполезно.       — Не смей отворачиваться, — произносит загробным голосом. — Смотри.       Страшной силы толчки встряхивают, пронзают, меняют. Саймон отступает — чтобы войти резко, с остервенением продолжить вдалбливать тебя в поверхность. Ноги разъезжаются в стороны, ты ставишь их вместе — из последних сил закрываясь от неизбежного, с распахнутыми в трансформации глазами наблюдаешь за работой создателя. «Нет» превращается в истерические всхлипы, гнев — в подпитанное твоей слабой, неудачно выкроенной сутью подчинение.       — Я выскабливаю из тебя грязь, — откровение хирурга для успокоения пациента, — уничтожаю твою слабость. Я дисциплинирую тебя, сука.       Дело рук мастера, что исправит неисправимое. Не брезгует чистым телом накрыть твою облепленную нечистотами плоть, добирается до нутра, обхватывает и держит, держит…       — Я тебя подобрал, чтобы сделать человеком.       Сделать человеком. Слышишь?       — Нет…       В растянутых, затихающих стонах твои выстроенные кирпичики стеклом разбиваются о силу свыше. О его гнев…       — Довольно! — …от которого сотрясается мир. — Не смей мне противиться!       Ты слабая. Уже не упорствуешь — умоляешь.       — Не надо…       — Слушай меня. — Сознание не ускользнёт. Мир неизбежно сужается до его фрикций. — Я. Исправляю. Тебя.       До каждого его толчка, до твоего принимающего член влагалища, до растерзанного внутри чего-то, трещины которого заполняются растекающимися словами.       Исправляет.       — Повтори.       Беспощадно, не оставляя шансов спастись — нет такого спасения, нет пути побега. Он глубоко в плоти, в голове, в тебе.       — Повторяй! — рык хищника в требовании признать своё неоспоримое превосходство.       Саймон — в каждой клеточке, в каждом сантиметре кожи. Тугими верёвками вытягивает голос — не твой, а твоей павшей обороны. Кончики пальцев задевают губы, давят на них, оттягивая в безобразной гримасе.       — Вы… исправляете…

Человеком.

      — Принимай.       Неразборчивые крики и стоны — свидетельство действия лечения. Чем болезненнее метод, тем он эффективнее. И тем страшнее агония, продолжительность которой зависит от тебя, чем сильнее въевшийся дефект.       Человек.

Принимай человечность, ибо её у тебя не было.

      Глаза в глаза, тело к телу, пока грудь трётся о ледяной кафель, пока стекающую с него воду собирают скользящие ладони. Твоё обезображенное лицо — напротив его, озлобленного, напряжённого в сосредоточении на благом деле.       Помоги своему властителю в уничтожении твоей слабости. Перестань отворачиваться от лжи, в которую заставила себя поверить, будучи неспособной признать свою врождённую несостоятельность. Человечность — не в тебе; человечность — с его кормящей руки, лепящей из тебя достойное в жестокой ласке.       Человечность может дать только он. Суть бытия в ней — и весь мир есть лишь источник, что прививает её тебе.       Принятие неотвратимо, признание неоспоримо — истина, забирающаяся под кожу, пронзающая сотнями игл.       — Саймон…       Ты видишь чудовище в том, кто лечит. Преображение через боль — и по-другому никак. Так было, есть и будет всегда, ибо нет изменений без полноценной перестройки.       Он — твой целитель в обличии зверя.       — Саймон!.. — мольба о переходе, о толчке на следующий уровень, о перекройке в Человека, которую начинаешь принимать. Истерический надрыв в голосе — ответ на очередной стук лицом о плитку. Кожа на щеке шлёпается и трётся о твёрдую поверхность, боль тупой волной расходится от косточки по всему черепу.       — Слушайся меня, — грохочет в плывущей голове, — слушайся своего Лейтенанта.       Саймон — для вылечившегося, прошедшего коррекцию создания. Лейтенант — для того, кто только ступил на её путь. Движения вбивают это — чтобы ты запомнила навсегда.       — Д-да!..       — Это мой вклад. — Толчок, ещё и ещё. — В тебя. Для тебя!       Нападающий — ибо вынужден догонять слабое и испуганное существо, взятое под опеку. Нет изменений без ощущения, осознания, понимания.

Для тебя.

      — Для меня, — дрожащим голосом вторишь, не отрывая взгляда от его прекрасного лица.       Почувствуй, как он старается. Почувствуй каждую частичку его благих намерений, которые он, переступая через себя, показывает единственными подходящими способами. Дефект не уходит из-за нежных слов и ласки, его удаляют — методично, равнодушно к его жизнеподобным импульсам, непоколебимо и с беспощадной точностью. Почувствуй, узри в глазах спасителя злость и прячущиеся разочарование и боль за его подопечную, которые он никогда не показывает ради тебя же.       Разрыв нейронных связей — начало отделения от организма опухоли, с которой ты родилась. Дыхание Лейтенанта через стиснутые зубы обжигает покрытый ледяными каплями висок. Цепкие пальцы — неумолимо затянутые до конца процесса тиски. Руки покраснеют, посинеют — потому что это часть пути.       Дисциплина — не в упорстве, не в глупом интересе, из чего отталкивается врач при выборе методов. Дисциплина — в терпении, принятии, признании необходимости лечения и стойком его переносе.       — Ты нуждаешься в этом, слышишь? — Полный вымученной ярости голос воскресителя. — Принимай.       Ткань халата въедается в кожу, сковывает то, что скованно намертво.       — Да, Лейтенант!.. — «Да» — необходимому исцелению, что было обречено быть болезненным с самого начала. — Вы… вы мне нужны!       Глубже, чаще — так должен скользить инструмент, не встречая сопротивление. Горячий член согревает изнутри, пока кожу обдаёт холодом.       — Я не потерплю слабости, — рычащий полушёпот сотрясает твоё перестраивающееся существо. — Я не потерплю её в том, что принадлежит мне.       В тебе, слабое, неблагодарное создание, в тебе — и ни в ком другом. Захлебнись своей неблагодарностью — почувствуй, как больно покровителю, снизошедшего для вытравления яда из твоей душонки и встретившего сопротивление его суровой благой дисциплине.       Пациент не вдаётся в подробности методов врача, ибо важен результат, а не средства. Норма, к которой они оба идут. То, как должно быть — после каждой болезненной процедуры. После каждого шлепка, резкого слова, крика — потому что это во благо.       — Спасибо!..       «Спасибо» — через долгое время, что ты цеплялась за свою грязную суть, не желая избавляться от неё.       — Ты ничто без меня, — врывается в тебя жёстче, чаще, с остервенением. — Повторяй.

Помогает стать Человеком.

      — Ничто… Я ничто!..       Лейтенант Саймон Райли — судьбой посланный в твою бренную жизнь благодетель, против твоей воли, глупая, делающий из тебя Человека. Мудрый, в жестокой, непростой любви прижигающий твои ошибки природы.       — Вы мне нужны!..       «Спасибо» — за то, что он простил твою слабость снова. «Спасибо» — за подаренное право идти к человеческому. Во взгляде твоём, в теле, в непроизносимых, исчезнувших вопросах к сущности мастера — принятие, благодарность, обещание.       — Говори.       Он позволяет.       Исправленное — Человек, тот, что способен, что может жить. Чувствовать. Быть. Вылеченное молится на целителя, починенное благодарит мастера — настолько глубоко, насколько может.       — Вы нужны! Я… Я лю… — Оборвавшийся голос тонет в ровном шуме воды и тяжёлом дыхании, срывающемся на рык. Целитель действует быстрее, резче — по поддавшейся плоти, по распятой душе. Обнажает, вскрывает, разрешает.       Лейтенант Саймон Райли — центр твоего существования. Источник жизни, бог в обличии создания из плоти и крови. Он разрешает — ты можешь.       Так скажи о том, что хочешь проявить.       — Я люблю… Я люблю вас!       Воскресение — не в промокшей петле, болтающейся у ног. Воскресение — в принятии человеческого через боль, в подчинении тела и духа дисциплине, в доверии наставнику. Священное благословение властителя, что возносит — запечатывание его губ на твоих. Прикосновение святого — в его слиянии с твоей простейшей формой.       Принимаешь. Целуешь. Любишь. Ибо теперь можешь.       Его губы — твоя жизнь, твоя память о ласковом приручении, когда он милостиво игнорировал твою слабость; разрешение на существование твоей дефектной любви, признание — ты есть, и имя твоё — миссис Райли; становящееся Человеком создание, что познаёт искусство любить, впуская в свою перестраивающуюся структуру уготованный высшими силами порядок. Система делает шаг — во имя избавления от слабости, во имя благодарности за болезненное становление тем, кем она никогда не была.       Сверкающий взгляд — божественный свет, что он пролил на твоё бездонное ничего. Шёпот в рот — приказ и обещание пройти путь с тобой, ничтожная:       — Громче.       Дар властителя, его священное благословение — согласие на чувства к нему. Прокричи о них, миссис Райли, — да будут стены комнаты воскресения свидетелями твоей трансформации.       — Я люблю вас! — вопишь охрипшим голосом. — Я люблю!..       Вода пробуждает каждый рецептор, контрастируя с горячей грудью за спиной. Рука скользит с подбородка ниже, пальцы нежной, но твёрдой хваткой останавливаются на шее. Стоны, отскакивающие от стен кабины — вой преображающейся, выздоравливающей. Лейтенант ускоряется, и ритм его есть доказательство принятия тебя и твоего исцеления.       Твой бог рядом.       — Я люблю вас, — осипшим голосом бормочешь, словно в бреду, — мой Лейтенант, я люблю вас… Люблю, люблю!..       Корка грязного насилия никогда не покрывала его намерения, рождённые из пожеланий самого лучшего. Слепота твоя, наконец, исчезает, позволяет взглянуть на ангела, любоваться его чистотой. Любовь к нему окрыляет, соединяет, связь эта нерушима, пока ты смиренно следуешь за ним.       Как нежны его прикосновения, так приятно твоё облегчение…       — Громче!       Упираешься ладонями по бокам от себя, вновь скользишь ими ниже по плитке. Держишься на высоте, стараешься не упасть, не потеряться, продлить благословлённую небесами связь.       — Я… — задыхаешься — от чувств, от облегчения, от разливающегося нового, блаженного тепла, — я люблю, лю…       Тело — в нужном и таком сладком подчинении, из которого нет выхода. Закрылись бы веки, но ангел держит их неведомой силой. Глаза его — твоё бескрайнее море, в которое ныряешь, чтобы добровольно утонуть.

Твой Лейтенант.

      Капитуляция — в исцелении и принятии. Как легко после операции — так легко тебе. Как глубоко вздыхает тот, кто не чувствует боли — так громко ты ахаешь, наконец вновь касаясь частичек космоса. Как создаёт покровитель тебя из ничего, так рождает он ответ в твоих порочных глубинах.       С распахнутых губ за рваными, тихими вздохами срываются стоны. Сжатое существо купается во взрывающемся горячем узле, в пульсирующих волнах, разносящихся по телу приятным жаром. Тело висит между кафелем и широкой грудью, тепло Лейтенанта плотным одеялом укутывает сзади. И ты уже не стонешь — ты кричишь. Божественное удовольствие — его дарование смертной, что послушалась и смиренно склонила голову.       Сознание сужается до твоих спазмов вокруг члена внутри, до поглощающей тело дрожи. Ты кончаешь — вынужденно, громко и сладко, на руках своего Лейтенанта, своего ангела, которого смела нарекать демоном и убийцей. Тянешься губами к его, сжатым в тонкую линию, когда он вдруг обнажает стиснутые зубы и с рыком изливается в тебя.       Прикованные взгляды, до боли крепкое объятие — глубже, чувственнее любого поцелуя. Лейтенант толкается в тебя мощнее, реже, не желая отпускать, разрывать связь физическую, которая всё же никогда не сравнится с соединением ваших душ. Идол твой, повелитель жизни не исчезнет, не покинет свою подопечную, вечную рабыню, которую вынужден был растворить в себе ради её бытия.       Лейтенант остаётся внутри тебя, руками прижимает к себе, давая почувствовать не исчезающее напряжение в теле; опускает голову, промокшими волосами щекочет висок. Ты обмякаешь — съехала бы на скользкое дно, но он придерживает, не отрывает от себя то, что принадлежит ему, что является частью его; что он сделал своим, выбрал, дабы слиться, скрепить жизни вместе, толкнуть в зовущееся истинной любовью. Слабое сотворение, пока избавляется от своих пороков и множественных изъянов, не сможет и не будет без высшего.       Сознание не отключается — приглушает окружающий мир, оставляя чувствовать по-настоящему нужное. Прекращение ровного шума воды — начало тишины, нарушаемой тяжёлым дыханием Лейтенанта. Сквозь закрытые веки яркий свет никогда не пробьётся, не разбудит уснувшую в самых высоких, доступных благодаря твоему богу чувствах душу. Халат спадает к ступням, предавая теплу тела оставшегося с тобой божества.       Путешествие до спальни — размеренные покачивания у его груди, в такт шагам, пока лежишь в мужских руках, самом тёплом и уютном коконе. Воздух тщетно кусает холодом кожу: тело Лейтенанта согреет и на расстоянии, как греет мысль о том, что вы неделимы. Скрип половиц — шёпот дома, сопровождающий тебя в новую жизнь, полную прозрения. Ожившая душа поёт — тихо, без улыбки, без слёз, вбирая чувства, новую себя. Виском задеваешь его ключицу, и бьющееся сердце шепчет: он живой, он рядом.       — Лейте… — обрываешь слово медленным выдохом, чтобы вдохнуть снова. — Мой Лейтенант…       А вставшую на путь исправления твой Лейтенант несёт на руках, словно невесту, — голую и уязвимую, но перерождённую, которую он, замуровав свою боль, с любовью опекал. Он молчит, и ты всё так же не видишь его лица, но чувствуешь высеченную на его чертах суровость — так же, как ласку, которую так долго отказывалась признавать под покровом его вынужденной жестокости.       Кровать слабо прогибается под твоим весом, одеяло быстрым движением набрасывается сверху, целиком оставляя прохладному воздуху грудь. Ты не шевелишься — не можешь, не имеешь сил. Не видишь нужды. Лейтенант вернётся к тебе — чтобы шаг за шагом идти с тобой дальше, ибо не сможешь пройти путь этот в одиночку.       Дисциплина, любовь, реальность, в которой всё не так, как ты видела, — это есть, и оно ждёт твоего познания рядом с мудрым божеством за спиной. Пока что ты, всё ещё слабая и глупенькая миссис Райли, не способна понять полностью того, кто поднялся так высоко — как вряд ли когда-нибудь поднимешься ты. Только он, проведя через боль совершенствования, что так нужна тебе, сделает тебя подобной себе — чудом, что зовётся Человеком.