Сожаление о беспечности

[Неделю назад]

«Ах, Лин Сюэ…» — выдыхаю я, и волна гремучей смеси из снисходительной нежности окатывает меня с ног до головы, словно ведром ледяной воды! Она смотрит на меня, я смотрю на неё. Хлопает своими угольно-чёрными глазками так нелепо, будто пытается выудить из глубин моей души хоть что-то знакомое. Что ж, справедливости ради, от прежней меня остались лишь осколки — нефритовый оттенок кожи, да намёк на азиатские корни. Но глаза мои, как и волосы, пережили метаморфоз больше, чем гусеница перед тем, как стать бабочкой-наркоманкой. Теперь на неё взирает не Лин Цзиньхуа, а статная девица с глазами, переливающимися всеми цветами радуги, и пепельными волосами, плавно переходящими в солнечный блонд на кончиках. То есть я — Рината Шинмэтцу, играющая в Бога. Сестрица моя! Вечная головная боль, муза, вдохновляющая меня на самые циничные монологи! Ходячий генератор хаоса, умудряющийся вляпаться в приключения даже в очереди за органическим тофу… Мне казалось, что после того шанхайского «инцидента» (читай: автомобильной аварии, подстроенной мной, когда я была всего лишь одиннадцатилетним дьяволёнком), наши пути разошлись навсегда. Ах, какая же я была наивная дурочка! А вот и она, моя драгоценная Сюэ, живее всех живых! Правда, раньше, из-за её… эмм… слегка округлых форм (ладно, будем честны: она была пухленькой булочкой в свои одиннадцать), красавицей её мог назвать разве что наш отец. Да и от близнеца там было столько же, сколько здравого смысла в моей голове после трёх шотов текилы. Но не спешите ставить папочку в рамочку и вешать на стену как образец добродетели! Лин Саоши, который уже давно удобряет землю, благодаря моему «небольшому» участию, был тем ещё экземпляром. Вероятно, будет недостаточно сказать, что он держал Сюэ под вечным домашним арестом и лупил бамбуковой палкой за каждую двойку, принесённую из школы… На самом деле, он ещё и насиловал её, словно самоутверждаясь за её счёт, а днём строил из себя успешного бизнесмена с Уолл-стрит. Браво, папаша! Овации! Занавес! Лин Сюэ стояла, как фарфоровая кукла, выхваченная из лап безумного коллекционера, и взгляд её был полон испуга, словно загнанная лань, предчувствующая смертельный выстрел. «Цзиньхуа?» — прошептала она, и имя это сорвалось с её губ словно молитва, затерянная в гуле надвигающейся бури. В памяти всплыли картины прошлого: крики, слёзы, бамбуковая палка, свистящая в воздухе, и запах крови, въевшийся в стены нашего дома, полный тараканов, словно проклятие. — Здравствуй, сестрёнка, — произнесла я, и голос мой прозвучал словно хруст льда под ногами, — Рада видеть, что ты всё ещё в добром здравии. — Уголки губ тронула хищная улыбка, обнажая зубы, готовые вонзиться в плоть. Я наслаждалась её замешательством, её страхом. Это был тот самый вкус власти, который так пьянил меня с детства. Внезапно, Лин Сюэ бросилась ко мне, обхватывая меня руками, словно утопающий, вцепившийся в спасательный круг. — Помоги мне, Цзиньхуа! Они хотят меня убить! — прокричала она, и слова её прозвучали как набат, разбивающий тишину ночи. И почему я должна была её спасать? Ведь она всегда была лишь обузой, якорем, тянущим меня на дно. — Тише, тише. Во первых запомни, меня зовут Рината. — произнесла я, отстраняя её от себя, — Во вторых, расскажи мне всё по порядку. Кто эти таинственные убийцы? И что такого ты натворила, что они жаждут твоей крови? Во мне клубился хаос, раздираемый на части двумя безжалостными хищниками. Один, с окровавленной пастью, рычал о мести, о слепой справедливости, требуя защиты для сестры, словно затравленный зверь. Другой, облаченный в маску цинизма, нашептывал о холодной выгоде, представляя Лин Сюэ лишь жалкой пешкой в этой грязной игре. Но мой ответ уже был высечен на скрижалях судьбы, предрешен задолго до начала этой трагедии. Я предвидела каждый её выдох, каждое слово, каждую змеиную уловку, и потому взирала на неё с ледяным безразличием, словно на пустой экран. Ведь каждое её слово — не что иное, как отравленный кинжал, завернутый в шелка лжи, призванный выманить меня из тени, заставить плясать под их зловещую дудку. И снова, словно заколдованный круг, мы возвращались к этому проклятому семейству Сон. Ки Ран — прах, Габриэль — тлен, но их мёртвые руки, да и не только их, по-прежнему тянутся к моей душе, словно когтистые ветви, стремящиеся утянуть меня в бездну. Чего они хотят? Разгадка проста, как удар клинка: им нужна моя божественная сила, этот неиссякаемый источник власти, чтобы и дальше плести свои интриги, править миром из-за кулис, словно марионетки. А если я откажусь стать их послушной собачкой, они не дрогнут. Предпочтут запереть меня в клетке за все мои грехи, реальные и мнимые, или же вырвут с корнем всё, что мне дорого, превратив мою жизнь в пепел. Так вот вопрос, была ли Лин Сюэ дорога моему сердцу? А сводный братец Бай Цю? А друзья, словно лучи солнца в тёмном царстве: Хисын, Джейк да Сону?.. Даже сейчас, после всего случившегося, ответ ускользал, подобно песку сквозь пальцы. Все они — призраки моей прошлой жизни, осколки времени, когда я ещё верила в человечность, когда я ещё была человеком. Слова Лин Сюэ лились сладким ядом, обволакивая меня липкой паутиной манипуляций, словно сирена, заманивающая моряков на верную гибель. Семья Сон — Лернейская гидра современности, отрубаешь одну голову, а на её месте вырастают две, готовые с новой силой впиться в горло миру. 《В этом нет никакого рационального зерна. Если ты преследуешь цель оказания ей помощи, единственно верным решением будет устранение первопричины возникшей ситуации. В противном случае — полное игнорирование. В конечном счёте, каково её общественное значение? Лишь ничтожная фигура, чьи амбиции превосходят её возможности и, что неизбежно, повлекут за собой расплату. И, признайся, ты не испытываешь к ней ни малейшей жалости. Ведь это из-за её просьбы в детстве, ты совершила своё первое убийство. Вспомни, что ты чувствовала в тот момент, когда вместо «спасибо» на твоё деяние, прозвучало лишь жалкое обвинение: «Ты — монстр». О, это было самое изощрённое и утончённое чувство предательства, какое ты когда-либо испытывала》, — голос Яноны Юрэй проникал в сознание, словно змеиный яд, убеждая меня воздержаться от вмешательства в дела Сюэ. И, руководствуясь логикой, я должна была согласиться с её доводами. Однако нечто внутри меня дало трещину. Может быть, это была просто скука. Ну, знаете банальная фрустрация и монотонность существования, что подтолкнули меня к участию в этом фарсе. «Хорошо», — в конце концов лишь выдохнула я, — «Я помогу тебе». Внутри всё кипело… …И голос, холоднее жидкого азота, звучащий рядом, уподобившись эпитафие, от которого уже немыслимо тошнит: «1 209 600 секунд.»

***

[Настоящее]

Мои воспоминания — это не просто калейдоскоп, а чёртов карнавал обрывков, где трагедии танцуют танго с безумием! И вот я, собственной персоной, стою в этом стерильном коридоре, и знаете что? С каждой секундой до меня доходит, какая я всё-таки «гениальная» стратег! Сама подписалась на этот цирк с конями, позволила этому семейству упечь меня сюда, отказавшись играть по их правилам. Ну, разве не прелесть? И ладно бы только это! Так ведь я ещё и продолжаю осознавать всю комичность этих бесконечных блужданий, словно я застряла в какой-то Backrooms-пародии, где нет ни выхода, ни нормального Wi-Fi. И вишенка на этом торте абсурда — я прекрасно понимаю, что могу выпорхнуть отсюда в любой момент, ведь ответ был мною найден: «В этом мире нет ничего, что было бы мне дорого.» Даже Янона Юрэй, эта моя вторая «я», вечная болтушка, готовая щеголять своей эрудицией направо и налево, и та замолчала! Представляете? Просто взяла и будто обиделась, превратившись в презрительную статуэтку! Ну, кто бы мог подумать, что во мне столько драматизма? Стены давят, словно саркофаг, решивший поиграть в «замуруем заживо». Белые, безликие — они как эхо моей внутренней пустоты. Тишина звенит в ушах, как похоронный колокол, отсчитывая секунды до моей окончательной «кончины». Но, к их глубочайшему сожалению, я немного бессмертна. Так, самую малость. Зато теперь, при этом «чудесном» освещении, я вижу целые полчища призраков, которых отправила в мир иной собственными руками! И среди этой толпы «поклонников» маячит силуэт этого чёртового Ки Рана Сона, который скромно так улыбается. «Меня устроит любой исход», — словно говорят его небесно-голубые глаза. Ну, держите меня семеро! И вроде бы должна разозлиться, взорваться праведным гневом! Но нет. Все негативные эмоции благополучно помахали мне ручкой ещё тогда, когда я по глупости приняла эту божественность от безумца. И теперь всё, на что я способна, — это выдавить из себя какую-то усмешку, от которой хочется то ли рассмеяться, то ли разреветься! Браво, гений! Теперь наслаждайся этим «концертом одного актёра», где ты и зритель, и жертва, и палач в одном флаконе. Но вдруг, тишину коридора разорвал звук шагов, хлёсткий, как удар палача, обрывающего жизнь. Вдали замаячил силуэт в безупречно белом халате — символ чистоты, в этом склепе безумия казавшийся кощунственной издевкой. В моих глазах вспыхнуло «радужное пламя» — калейдоскоп видений, проносящих сквозь время в прошлое, и вот я уже плевала на то, кто он и зачем сюда явился. Доктор Долорес Яр’ештэлма, тот, кому доверили развязать этот гордиев узел моих воспоминаний. Его взгляд, тёмно-синий и холодный, словно лезвие скальпеля, пронзал меня насквозь. «Какая ирония!» — пронеслось в голове. Ребёнка нарекли женским именем лишь за то, что при рождении его голову венчала копна лиловых кудрей, а лицо хранило отпечаток ангельской красоты. Теперь же, эта красота — лишь маска, скрывающая бездну за его тёмными глазами. — Рината Шинмэтцу, не так ли? Именно так шепчет ваше имя ветер, когда касается моих ушей. Простите за этот наглый визит в вашу гавань спокойствия, понимаю, как целительна бывает тишина, словно бальзам на израненную душу. Но… — промурлыкал он, словно ленивый кот, потягивающийся после сытного обеда, а затем поправляя свой расслабленный хвост, произнёс, — Сегодняшнее блюдо — «Семейные ценности», обильно сдобренные вашими незабываемыми воспоминаниями. — Ах, какое восхитительное представление, достойное пера Шекспира, не правда ли? — прошипела я, словно гадюка, готовая к броску. — Зная, в чей омут вы рискнули нырнуть, вы не только посмели осквернить мой порог, но и дерзнули читать мне мораль? Неужели ваша драгоценная головушка не опасается в один миг уподобиться сорвавшемуся яблоку, летящему в бездну? Но тот лишь качает головой, его густые, чёрные брови угрюмо взирают на меня, будто свысока, словно уже пытается читать меня насквозь: — Не так быстро, Рината. — Произносит он, и на его лице появляется короткая улыбка, словно отобранная у какого-то психопата. И вот он, Долорес, мой очередной персональный Цербер, сорвался с цепи протоколов, как гончая, учуявшая запах греха. В его глазах плескалось злорадное предвкушение, как у садиста, получившего доступ к пыточной камере. Он, видите ли, возомнил, что раскусил меня. Да ладно! Каждый психолог и психотерапевт, кому «посчастливилось» со мной пообщаться, свято верил, что их жалкие потуги психоанализа пробьют мою циничную броню, в которую я зарылась глубже, чем улитка в свой домик. Смешно. Для меня они — всего лишь клоуны, развлекающие меня в антрактах между спасением мира от экзистенциальных трещин в куполе небосвода и блужданиями в лабиринтах. Ведь этому проклятому семейству Сон, мало было заточить меня здесь, превратив в «сторожевого пса». Им нужен был контроль, этакий «дамоклов меч», чтобы я не вздумала своевольничать или сбежать. И с помощью этих психологов они пытались выкрасть мои секреты, нащупать мои болевые точки. Пусть тешат себя иллюзиями, они и этот наивный чудак! Таких, как он, через мою жизнь промаршируют целые армии, пока я тут «попиваю чай» и жду, когда небеса обрушатся мне на голову. Что ж, как говорится: «Не ты первый, Долорес, и, смею надеяться, не ты последний!» — О, поверь, мой простодушный Яр’ештэлма, я никуда не тороплюсь. — Слова сорвались с губ, словно капля яда, замаскированная сладостью, а в голове уже развёрзся девятый круг ада. И тогда до меня дошло… Этот экземпляр мужского пола… Да он даже не представитель нового поколения! «Что за жалкое зрелище?» Серьёзно?! Ни единого апгрейда? Неужели этим Соновским толстосумам, у которых денег больше, чем у всего Сеула вместе взятого, жалко было выделить средства на менталиста? Или, после того как я отправила на тот свет их «сливки общества», в закромах родины образовалась пустота? Ах, или они, наивные, полагают, что я, не обладаю даром чтения мыслей (которые чаще всего встречаются у психологов), и стану его красть? Да бросьте, ребята, я — круче! «Ну и морока…» — вырвалось у меня беззвучно, чувствуя, как искра былого задора гаснет, словно свеча на ветру. А этот паренёк, лет двадцати, лишь подкатил ближе, и от него повеяло таким холодом, будто я внезапно оказалась на Северном полюсе в бикини. И снова я в ступоре, читая его мысли: «Практикант?! Вы что, издеваетесь?! С каких это пор студентов отправляют стажироваться с убийцами, да ещё и тет-а-тет, а?!» И вот опять… Как всегда… Меня просто зудит от любопытства: чем же меня сможет удивить этот недоучка-психолог, настолько недозревший, что я даже не рискнула заглянуть в его туманное будущее. — Ну что, доктор, за дело? — игриво произношу я, словно предлагаю выпить чашечку чая. — Только учтите, мои воспоминания — это как китайские горки, иногда заносит в такие дебри, что потом самому черту тошно становится! А ещё, будьте готовы к побочным эффектам — внезапным приступам гениальности и неконтролируемой тяге к разрушению! Я выдержала его взгляд, словно вызываю на дуэль. И знаете что? В его глазах мелькнула искорка — не страха, а… интереса? Неужели этот псих и правда думает, что сможет меня «разгадать»? Ну-ну, пусть попробует. Я ему такую головоломку подкину, что он потом всю оставшуюся жизнь будет сидеть и репу чесать, пытаясь понять, где тут правда, а где плод моего больного воображения. Я улыбнулась шире, зная, что начинаю эту игру с козырями на руках. Однако, Долорес Яр’ештэлма лишь снова тихонечко улыбнулся в ответ: — Ничего страшного. — Произнёс он своим бархатным голосом, — Мне всегда казалось, что в моей жизни всё шло слишком хорошо… — И тихонько что-то пробормотал на корейском, — 내가 누군가를 목 졸라 죽일 준비가 너무 나쁘다. — Но уже чуть громче добавил, — И было очевидным лишь то, что в следующей я похоже, буду страдать… 더 많은. — Он протянул руку, приглашая следовать за собой. «И что это было…» — Лишь пронеслось в моей голове, — «Откуда, скажите на милость, этому… эмм… гению известно о моей лингвистической драме с корейским?!» Да, чтоб ему икалось! Времени на корпение над учебниками корейского у меня было ровно столько, сколько у осьминога на вязание кружев! То есть, нуль целых, ноль десятых! Превозмогая волну справедливого гнева, я лишь криво усмехнулась, выдавив из себя сарказм, как лимонный сок из засохшего лимона: — Ох, ну просто верх профессионализма! Вываливать свои проблемы, когда вообще-то моя персона тут — центр вселенной и вы должны плясать вокруг меня, решая мои проблемы! Хотя, чего ещё можно ожидать от бедного студентика-практиканта? Но этот наглец в ответ лишь удостоил меня быстрым, надменным взглядом, бросив через плечо ухмылку… О, эта ухмылка! В ней было столько всего — и насмешка, и загадка, и даже наглость, приправленная щепоткой самоуверенности! Хотелось одновременно и запустить в него чем-нибудь тяжелым, и разгадать, что же скрывается за этой самоуверенностью. Чёрт возьми, этот стажёр начинает меня раздражать… И вот, словно сомнамбула, я поплелась за этим доктором-садистом, пританцовывая в такт своим мыслям. «Интересно, где он научился так загадочно улыбаться? На курсах для начинающих злодеев? Или это врождённый талант?» В голове уже складывался целый сценарий комедии с элементами триллера, где я и Долорес — главные герои, разумеется. Коридор плясал тенями, словно сумасшедший калейдоскоп, отбрасывая призрачные фигуры на мои шаги. Каждый мой шаг — удар барабана, возвещающий начало этого психоделического представления! Впереди, словно зловещий портал, маячила дверь — массивная, металлическая, с глазком, что смотрел прямо в душу. За ней — моя личная комната пыток, обитель воспоминаний, где я буду препарировать своё прошлое под пристальным взглядом доктора Долорес. Внутри всё оказалось до унылого стерильно: кушетка, пара кресел, стол, усыпанный всякими штуковинами и мониторами. Никаких милых безделушек, только хирургические инструменты для «глубокого анализа полётов». И приглушённый свет… Ну, видимо, кто-то пытался добавить уюта. Правда, получилось, как у начинающей хозяюшки, которая решила испечь пирог — вроде и старалась, а есть это невозможно! Долорес Яр’ештэлма жестом предложил мне прилечь, словно я собираюсь в спа-салон, а не на сеанс мучительной исповеди. Я окинула взглядом это царство безысходности и с саркастичной усмешкой устроилась на кушетке. — С чего начнём? С детства, когда я случайно (или не очень?) отправила папашу в объятия вечного покоя? Или сразу к феерии хаоса в СИУС, где я устроила такой «апокалипсис сегодня», что у преподов до сих пор глаз дёргается в конвульсиях? А может, сразу к моему триумфальному вторжению в священную 《SQUARE》, после которого санитары неделю хлестали валерьянку, словно брагу? Ах да, чуть не забыла! Как насчёт того, что я, между прочим, Бог! Ну, или очень стараюсь им быть, — процедила я, стараясь, чтобы голос не сорвался в дьявольский хохот. Внутри бушевала «буря и натиск» эмоций, готовых извергнуться вулканом саркастических шуток и проклятий. Но я держалась, как «последний герой», закованный в броню самообладания, изображая ледяную королеву с наклонностями маньяка-эстета. То ли добавляла щепотку перца чили в наш «коктейль Молотова» зарождающихся отношений, то ли испытывала этого «зелёного» психолога на прочность, словно сталь на наковальне. Честное пионерское, доводить его до белого каления не входило в мои «наполеоновские планы»! Да и как поднять руку на такую красоту? Он был просто до неприличия прекрасен! Грех лишать мир такого сокровища. Все, абсолютно все должны наслаждаться его видом, пока он не превратился в ворчливого старикашку! Но этот юноша… Он превзошел все мои самые дерзкие фантазии! Будто выточен из мрамора, достойный стать моим «ребром», моим Галатеей, как бы странно это не звучало. Долорес проигнорировал мою колкость, словно укол комара, сохраняя лицо, как каменный сфинкс. Он достал планшет со стилусом, словно вооружившись оружием, и уселся напротив меня в кресло. — Расскажите мне о Лин Сюэ, — просто произнёс он, словно выдернул нить из лабиринта моего прошлого. И тут я поняла, что игра началась. И правила в ней устанавливаю далеко не я. Её имя прозвучало как выстрел в тишине. Внутри что-то болезненно сжалось, словно старая рана вдруг открылась, кровоточа заново. Изображение Сюэ, хрупкой, сломленной, контрастировало с образом манипулятивной лгуньи, явившейся ко мне за помощью. — Лин Сюэ… Моя родная сестра, — произнесла я, голос звучал ровно, без малейшего намёка на эмоции. — Мы давно не виделись. Однако, обстоятельства нашей последней встречи были… не самыми приятными. Я нарочно умалчивала о шанхайском кошмаре, оставив его гнить в темных закоулках памяти. Эта история — словно старая рана, слишком интимная, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение, даже перед таким «гуру» от психиатрии, как Долорес! Вместо этого я обрушила на него лавину лжи Сюэ: — Она заливала мне в уши, что за ней гоняется семейка Сон, жаждущая заполучить мою силушку богатырскую! Справедливости ради, отдельные экземпляры из этого серпентария действительно в прошлом доставили мне немало хлопот, но я думала, что покончила с ними. — выпалила я, выдержав его пронзительный взгляд и криво усмехнувшись. — Видимо, ошиблась. Внутри меня противно зудело осознание, что Долорес жаждет чего-то большего, чем просто сухие факты. Ему подавай мои эмоции на блюдечке с голубой каемочкой, мою боль, мою уязвимость… Ага, размечтался! Не дождется! — Вот как. — протянул он, кивая головой, словно внимательно слушал сказку на ночь, — И что вы чувствуете по этому поводу, Рината? — Его тёмно-синие глаза внимательно впились в меня, словно пытаясь прочитать между строк. — Вас не тревожило, что ваша сестра, с которой вы, как я понимаю, были близки, снова появилась в вашей жизни и просила о помощи? Я усмехнулась, изображая на лице небрежность. — Тревожит? Скорее, раздражает. Лин всегда была драматичной особой, склонной к преувеличениям. И в тот момент, когда она снова впутала меня в свои проблемы, я чувствовала лишь смертную скуку. Я оборвала фразу на полуслове, давая понять — стоп машина, дальше не едем! Но Долорес был упрям, как осёл, застрявший посреди горной тропы. — Вы говорите, что Лин утверждает, что семья Сон охотится за вашей силой. Что вы имеете в виду? В ответ я лишь фыркнула, как рассерженный дракончик, которому не дали любимую игрушку. — Ой, да бросьте прикидываться невинной овечкой, Долорес! — съязвила я, растягивая губы в наглой ухмылке. — Все ваши мыслишки, которые я читаю, как открытую книгу для первоклашки… Всё, что вы знаете, — чистейшая правда. Долорес Яр’ештэлма даже глазом не моргнул. Сфинкс, да и только! Лишь бровь чуть приподнялась, словно вопрошая: «И это всё?» — Я здесь не для того, чтобы обсуждать свои знания о вас, Рината Шинмэтцу. Моя задача — помочь вам разобраться в ваших чувствах и воспоминаниях. А вы, как я вижу, склонны уходить от ответа, когда дело касается чего-то личного. Я лишь кокетливо склонила голову набок, опёрлась ладошкой о щёку и расплылась в широченной улыбке чеширского кота. — И что с того? Я Бог. Разрушения, сотрясающие основы мироздания. Безумия, танцующего на обломках разума. Я — консерватор этого гниющего мира, сшивающий его расползающиеся швы плотью и кровью. Удовлетворила ли я твоё любопытство, мой очаровательный Долорес Яр’ештэлма? Юноша, чей взор впился в меня, словно раскалённые гвозди, лишь едва заметно склонил голову. Казалось, его глаза, словно ненасытные пиявки, присосались к самой моей душе, выпивая её до дна. — Вполне, — промурлыкал он, словно дегустируя терпкое вино, смакуя каждый звук. — Каждое ваше слово в этом кабинете имеет для меня значение. О, эта ледяная невозмутимость! Долоресу позавидовал бы сам Будда, сидящий под древом Бодхи. Нервы, сплетённые из стальных нитей, выдержка — монолит гранитной скалы, неподвластной времени. Браво, Долорес, браво! Играем дальше. Я откинулась на кушетке, запрокинув голову, и устремила взгляд в потолок. Белый, идеально ровный, словно чистый лист бумаги, ждущий, чтобы на нем развернулись мои кошмары. Яр’ештэлма ждал, его взгляд проникал сквозь меня, словно рентгеновские лучи, будто оголяя мои самые потаённые страхи, увы, которых не существовало. Внезапно, словно от скуки, я решила перевести его фамилию с финского, и в голове промелькнула лишь усмешка. Но ни один мускул на моем лице не выдал меня. — Знаете, недо-психолог, я всегда любила сказки, — вдруг произнесла я, нарушив тишину. — Особенно те, где в конце все умирают. Знаете, такие, где злодей побеждает, а герои оказываются полными идиотами. Долорес молчал, ожидая продолжения. — Так вот, Лин Сюэ… Она всегда была героиней. Жертвой обстоятельств, невинной овечкой, попавшей в лапы хищников. Но знаете, что самое смешное? Она всегда была лгуньей. И я, уподобившись наивной дуре, всегда ей «верила». Семья Сон? Да, они хотели моей силы. Но Лин… Она хотела большего. Она хотела моей жизни. О, кажется моя милая подруга Виён Хэ тоже хотела. Но примерив на себя мою роль, решила отбросить коньки. Я замолчала, давая ему возможность переварить услышанное. В глазах Долорес мелькнуло что-то похожее на удивление, но он быстро взял себя в руки. — И что же вы сделали, Рината? Что вы сделали с Лин Сюэ? Я улыбнулась, в моих глазах вспыхнуло «радужное пламя». — Вы уже знаете это, Долорес. — Произношу с ухмылкой на лице, — Но знаете, что забавно? Вы в самом деле не верите в мою божественность. Но ваше будущее у меня как на ладони. Хотите узнать, что вас ждёт? — Моё будущее меня не интересует. — Лишь холодно отвечает он. — На текущий момент мне интересны вы и ваша история. — О, милый мой, неужели вы думаете, что я так легко раскрою все карты? Где же интрига? Где предвкушение? — Я сладко потянулась на кушетке, словно кошка, играющая с мышкой. — Позвольте оставить это на потом, как вишенку на торте. Вы же любите десерты, не так ли? Особенно если они имеют двоичную систему счисления. А что касается Лин Сюэ… Ну, скажем так, она получила то, что заслуживала. Как и все, кто пытается встать у меня на пути. Долорес продолжал смотреть на меня своим проницательным взглядом, не пытаясь меня перебить или надавить. Это начинало раздражать. Я привыкла к тому, что люди боятся меня, пытаются угодить или перехитрить. — Вы очень тщательно оберегаете свои секреты, Рината, — произнес он наконец. — Но я уверен, что рано или поздно они сами вырвутся наружу. Воспоминания — как вулканы… Я усмехнулась, глядя в потолок, перебивая его, не давая окончить мысль: — Что ж, недо-докторишка, будем надеяться, что к тому времени у вас будет достаточно огнетушителей. Потому что я не уверена, что после моего извержения хоть что-то останется целым. Ведь я и есть — боль. И я с удовольствием поделюсь ею со всем миром. А может быть, и с вами, глупый мой Яр’ештэлма. Кто знает, какие тайны скрываются в вашей душе? Я знаю. Может быть, у вас тоже есть скелеты в шкафу, которые ждут своего часа, чтобы вывалиться наружу? Определённо есть. Неуклюже качаю головой: — Ах… Чего же это я?.. Кажется, это случится в скором будущем, но определённо именно с вами… О, какой немыслимый сюжет вас ждёт… — Сладко усмехаюсь, — Запомните-ка одну вещь: бойтесь янтарного цвета. Комната повисла в звенящей тишине, нарушаемой лишь тихим тиканьем часов на стене. Каждая секунда казалась вечностью, наполненной невысказанными угрозами и скрытыми намерениями. — Янтарный цвет? — Переспросил он, слегка склонив голову. — И что же такого страшного в этом цвете, Рината? Я приподнялась на локте, поворачиваясь к нему лицом. — Янтарь — это цвет иллюзий, Долорес. Цвет лжи и обмана. Цвет, которым прикрывают гниль и разложение. Бойтесь его, когда он появится в вашей жизни, потому что за ним всегда следует боль и безумие. Я замолкла, вновь откинувшись на податливую кушетку, веки сомкнулись, будто ограждаясь от мира. Но голос Яр’ештэлма, тихий подобно волнам в штиль, и обволакивающий словно бархат, произнёс: — Вы говорите так, словно сами испытали на себе силу этих иллюзий, Рината. Будто вас предали, обманули, воспользовались вашей верой. Я вижу в вас лишь сломленного человека, запутавшегося в паутине собственных страхов и комплексов. И янтарный цвет здесь ни при чём. Ваши попытки запугать меня, будь они хоть трижды правдивы — это всего лишь защитная реакция. Вы боитесь раскрыться, боитесь показать свою истинную сущность. И сущность эта кроется не в вашей божественности. Я вздрогнула, словно от удара током, открыла глаза и посмотрела на Долореса. Его взгляд был по-прежнему проницательным, но теперь в нем появилось что-то новое — сочувствие? Неужели он действительно испытывает ко мне сочувствие? Ко мне — богу разрушения? Это абсурд. — Не говорите глупостей, Долорес. — Холодно отозвалась я, снова закрывая глаза, — Я никого не боюсь и никому не верю. О, и да. Передайте-ка этим Сон, вот ещё что: мне совершенно нечего терять. На лице Долореса не дрогнул ни один мускул. Он продолжал смотреть на меня с тем же спокойным и изучающим видом, словно я была не опасным психопатом, а сложным математическим уравнением. — Вы хотите, чтобы они боялись вас, Рината? Или чтобы оставили в покое? — спросил он мягко, словно уговаривая капризного ребёнка. — Это разные вещи. Я фыркнула, не открывая глаз. — Пусть делают, что хотят. Мне всё равно. Я пережила вещи и похуже. Сон? Да они даже пыли на моих ботинках не стоят. Тишина снова наполнила комнату, но на этот раз она была более напряжённой, более ощутимой. Я чувствовала, как Долорес смотрит на меня, пытаясь проникнуть в мои мысли, разгадать мои истинные намерения. — Хорошо, Рината. — Наконец произнёс Яр’ештэлма, прерывая тишину. — Если вы не хотите говорить о семье Сон, или о Лин Сюэ, или о янтарном цвете… Тогда скажите мне, чего вы хотите? Ведь вы могли бы просто уничтожить весь этот лабиринт и всех, кто здесь находится, одним щелчком пальцев, не так ли? Недолго думая, лишь лаконично отвечаю: — Вы правы. И поверьте, я как и вы, не могу понять почему ещё не сравняла это здание с землёй. Я открыла глаза и вперилась взглядом в потолок. Белый цвет давил на меня, словно надгробная плита. Что я здесь делаю? Зачем трачу время на этого самодовольного студента-психолога? Могла бы в это время творить что-нибудь интересное, например, перекрасить небо в кроваво-красный цвет или создать трещину в куполе какого-нибудь надоедливого мегаполиса. — Я хочу… — начала я, медленно подбирая слова. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы все забыли обо мне, чтобы я могла жить так, как хочу, не оглядываясь на прошлое и не думая о будущем. Это невозможно, я знаю. Но я всё равно этого хочу. И, может быть… — я замолчала, не решаясь произнести вслух то, что крутилось у меня на языке. — Может быть, что? — Подтолкнул меня Долорес, его голос звучал мягко и ободряюще. — Может быть… — повторила я, уже более уверенно. — Может быть, я хочу, чтобы кто-то понял меня. Понял, почему я делаю то, что делаю, почему я такая, какая есть. Но, всё это бред сумасшедшего. Я усмехнулась, отворачиваясь от Долореса. Мне было стыдно за свою минутную слабость. Нельзя показывать свою уязвимость, особенно перед такими, как он. Но было уже поздно. Игра продолжалась, и я, кажется, начинала проигрывать. — На сегодня хватит, мой юный и, увы, недозрелый Яр’ештэлма. — Выдохнула я, и голос мой наполнился прежней сталью, — Я устала вести эти бесполезные диалоги. Юноша с буйной копной фиолетовых волос не прекословил. Бесшумно поднявшись, он лишь протянул мне свою руку, словно предлагая мостик к спасению. Я приняла его ладонь, ощущая, как ласковый холодок проникает в самое сердце. Этот жест, такой неожиданный и почти галантный, словно луч света пробился сквозь сумрак напряжения, витавший в комнате. Поднявшись, я почувствовала, как дрожь слабости пронзает мои ноги, словно я только что завершила долгий и изматывающий путь. Мы покинули кабинет, и коридор вновь развернулся передо мной во всём своём зловещем великолепии. Резкий свет больно ударил в глаза, а звуки словно замерли, приглушённые, как будто всё вокруг затаило дыхание в предчувствии чего-то неотвратимого. Долорес, храня молчание, повёл меня сквозь лабиринты коридоров, пока мы не достигли лифта. Пока я ожидала прибытия кабины лифта, его взгляд обжигал меня, словно лазерный луч, проникая сквозь завесу внешней отстранённости. Казалось, он отчаянно пытался преодолеть броню моего нарочитого безразличия, стремясь проникнуть в самую глубину моей сущности. «Здесь нет души, не ищи,» — беззвучно шептала Юрэй, словно бы он мог её услышать. Раздвижные двери лифта распахнулись, и Долорес Яр’ештэлма, с неожиданной деликатностью, отстранил руку, словно боясь спугнуть мгновение, и едва ощутимо подтолкнул меня внутрь. — Рината… — прозвучало моё имя с его вишнёвых уст с болезненной улыбкой, но створки сомкнулись прежде, чем он успел закончить фразу, оборвав нить недосказанности. И всё же, сквозь толщу стали, я ощутила прикосновение его мысли, тёплое и тихое, словно обещание: «До встречи». Волна нежности, густой и всепоглощающей, внезапно нахлынула на меня, пронзила самое сердце. Но я не позволила себе поддаться этой слабости, не позволила защитной маске растаять. Лишь произнесла с непроницаемым лицом, исполненным вселенской усталости: — Расширение сознания: Янона Юрэй. И моя субличность, с тихим, полным смирения вздохом, проскользнула бесплотным призраком сквозь закрывающиеся двери лифта: — Принято. — Сухо произнесла она и словно ангел, укрывающий от всех бед, прильнула к юноше. Лифт, словно сорвавшийся с цепи, бешено метался сначала вниз, потом влево, вправо, снова вниз, вправо, вниз, влево, и вдруг рванул вверх… И наконец, спустя час этого адского аттракциона, я снова оказалась в том же проклятом лабиринте. С самого начала. Где не было ни света, ни окон, ни дверей, ни звука. Лишь зеркала, устилавшие все стены коридоров. Обернувшись, я проводила взглядом кабину лифта, стремительно уносящуюся в зенит шахты, пока та не превратилась в едва различимую точку. Опустив голову, я избегала собственного отражения, зная, что увижу лишь бледное подобие себя. Инстинктивно, словно повинуясь давно сложившемуся ритуалу, ногти впивались в кожу рук, оставляя багровые росчерки на бледных стенах. «Здесь слишком темно и тихо. Подняться на следующий этаж — логичное решение,» — прозвучало самооправдание, эхом отразившись от бетонных стен. Подсознательно я ждала упрека от Юрэй, но, словно очнувшись, лишь криво усмехнулась. — Ах, да… Я же оставила её приглядывать за этим Яр’ештэлма… Пф… — Усмешка стала отчётливее, адресованная пустой шахте лифта. — Его фамилия, представь себе, переводится как «Система» с финского языка. Разве это не высшая степень иронии? Пока я бесцельно блуждала в этом лимбе, Юрэй, словно закалённый сталкер, отслеживала каждое перемещение Яр’ештэлма, передавая мне визуальную информацию непосредственно через нейронные связи. «В самом деле,» — вдруг прозвучал в голове холодный, отстранённый голос Юрэй. — «Звучит довольно… занятно. И нет, я всё так же способна к коммуникации, даже находясь вне непосредственной близости. В конце концов, я — лишь когнитивная конструкция, порождённая твоим разумом. Просто не видела необходимости в постоянном комментировании.» «Тц… Субличность, обладающая своим характером? Дайте две!» — С саркастической усмешкой подумала я, ощущая нарастающее раздражение. «Занятно» — это её оценка? Да она издевается! Впрочем, чего ещё ожидать от сущности, созданной мною ещё в самом раннем детстве для анализа и контроля? Её холодная рациональность была именно тем, что мне сейчас нужно. Но как же бесит! Откинув наваждение раздражения, я сосредоточилась на информации, транслируемой Юрэй. Изображение с этакой импровизированной «камеры наблюдения» демонстрировало Яр’ештэлма, покидающего колоссальное, этажей в сто, параметрическое здание, утопающее в гуще леса. На его лице не было ни тени страха, ни малейшего намёка на волнение. Напротив, его взгляд излучал невозмутимость, даже какое-то подозрительное умиротворение. Что же он задумал? Какая сложная игра разворачивается за этой маской непроницаемого спокойствия? И почему… Почему он вдруг стал мне до безумия любопытен?..