Глава 3. Шоссе

Утро было тусклым, как дешёвый растворимый кофе. Лёгкая морось повисла в воздухе, будто пытаясь смыть грязь с шин армейского «Виллиса», на котором они выехали из лагеря в сторону юга. Стиглиц сосредоточенно сидел за рулём. Ланда — рядом, в своём безупречном, хотя и видавшем многое, пальто, с перчатками на коленях и лицом человека, для которого эта поездка — лёгкое недоразумение в рутине светской жизни. Минут десять они ехали молча. — Это если повезёт, — негромко пробормотал Хьюго, глядя на дорогу. — Прошу прощения? — лениво спросил Ланда, не отрывая взгляда от размытого пейзажа. — Я говорю, если повезёт — мы найдём его живым. А если не повезёт — найдут нас. — А, вы о гауляйтере? — Ланда выпрямился. — Знаете, я всегда считал, что он умрёт от подагры, окружённый женщинами. Было бы любопытно ошибиться. Хьюго хмыкнул, затем вдруг сказал: — Слушай, Ланда. А ты и в постели тоже такой вежливый? Типа: «Извините, фройляйн, не возражаете, если я вставлю? Вы же подписывали бумагу, верно?» Полковник моргнул. В его лице не дрогнуло ни единой мышцы. Потом он медленно повернулся к Штиглицу. — Милый мой, "Ублюдки" и Америка окончательно убила в вас немецкую вежливость. Какая жалость, но боюсь, вы путаете вежливость с безынициативностью. — Он улыбнулся, так, что бы многие чувствовали себя неловко даже при ярком солнце и на безопасном расстоянии. — Мои... партнёрши, как правило, предпочитали не терять сознание сразу. Я... люблю диалог. Даже в- Хьюго поперхнулся воздухом и чуть не своротил машину в кювет, Ганс не по своей воле ударился головой о что-то, правда через пару минут невозмутимо достал платочек и протёр запотевшее стекло. — Но вы, очевидно, имеете другой стиль. Прямолинейность. Грубость. Возможно, лёгкое душераздирающее рычание как и ваш командир? — Заткнись. — Хьюго, не глядя, протянул руку и резко включил радио. — Или я тебя высажу на первом перекрёстке. — О, не сомневаюсь. И, вероятно, потом вернётесь, потому что забудете, как звать того, кого мы ищем. Он театрально вздохнул. — Иногда я чувствую себя единственным человеком с записной книжкой в этом вашем новом мире. Они снова замолчали. За окном проносились редкие деревни, обгорелые дома, вывески на французском с наспех наляпанными надписями AMERICAIN ZONE. Спустя ещё полчаса Штиглиц сказал, даже не глядя на собеседника: — Слушай, а если серьёзно... ты бы что выбрал: новое имя и тихую смерть в Калифорнии, или вернуться назад — и быть полковником, но с пулей в затылке? Ланда улыбнулся в окно. — Знаете, я удивлён, что вы задаёте этот вопрос. Он неспеша повернулся к Штиглицу. — Тот, кто задаёт, обычно не просто хочет узнать — он уже решил, что его собеседник выбрал не то. Хьюго чуть нахмурился. — Значит, ты хочешь быть живым. Без титулов. — Я всегда хотел иметь что-то большее, чем титул. Он замолчал на секунду. — А теперь я впервые могу. И да, я всё ещё хочу жить. Даже если придётся подавать кофе в каком-нибудь юридическом департаменте при Пентагоне. Стиглиц слегка хмыкнул. — Я думал, ты скажешь что-то вроде "я хочу быть значимым даже в забвении" или "я хочу иметь не что-то, а кого-то." — Не совсем. Просто хочу хорошую ванну. И шелковое постельное бельё. Согласитесь, смерть — это крайне неудобно. Машина доехала до поворота. Впереди показались холмы и крыши деревушки. Хьюго убавлял скорость. — Там и начнём. — он кивнул на чёрный крест на карте. — По слухам, наш старый гауляйтер укрылся у бывшей любовницы. А может, просто в погребе с вином. В любом случае — доставай свою обаяшку. Будем стучаться. Ланда потянулся, поправляя шляпу. — С радостью. Полагаю, вежливый стук по двери всё ещё предпочтительнее, чем стук по черепу. Хотя с вами — это не всегда очевидно.