Часть 2. Шаг во что-то новое.

— Алло? Голос. Живой. Настоящий. Слегка хриплый, будто он только проснулся. Или не говорил ни с кем уже вечность. Он звучал слишком живо. И это меня сбило. Я ожидала чего угодно: автоответчика, чужого абонента, холодной тишины. Но не этого. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но выдох, неуверенный, почти болезненный, сорвался с губ. Грудная клетка сжалась, как в тисках. — Эй. — голос напрягся, в нём появилась осторожность. — Кто это? Скажи, Ширин. Просто скажи. — Марк... Это я, Ширин. — Я сама испугалась того, как прозвучал мой голос. Он был тихим, почти детским. Как будто не я говорила, а дите малое. А я ведь уже не ребёнок. Меня вытащили из пекла, и я должна была звучать иначе. Тишина. Долгая, вязкая. Пока не прозвучало: — Ширин?.. — Это не был вопрос... это было как удар, как воспоминание, которое должно было быть мёртвым. Как имя, которое он похоронил вместе с моим отцом. — Вы... живы? Я кивнула, прежде чем вспомнила – он не видит меня... — Жива. Пока. — Мои губы растянула усмешка. Горькая, надломленная. Она вырвалась сама. А Марк... Он молчал. Но тишина уже была другой. Наполненной чем-то тревожным. — Где вы? — Голос сменился, стал резкий, почти оборонительный, узнаваемый. Так он говорил, когда чувствовал угрозу. — В доме... отца. В смысле – в моём. Тот, что у пруда, в пригороде. Помнишь? — Помню. Конечно, помню. Я услышала, как он выдохнул. Медленно, будто всё это время задерживал дыхание. — Я в Далласе. Прошу прощения. Смогу быть у вас через два дня. — Подожди. Я не... Я не знаю, зачем позвонила. Просто... Мне нужно было услышать кого-то. — Значит, вы всё сделали правильно. Голос твёрдый. Он не дал мне провалиться обратно в пустоту и только тогда я осознала: он обращается ко мне на «вы». Как с отцом. Почему? Забыл, как менял мне подгузники? Или это теперь по рангу?.. Дочь бывшего босса? Я не знала, что ему ответить. — Д-да, Марк, спасибо... Как будешь в Луизиане – дай знать... И я сбросила. Не попрощалась. Не дождалась ответа. Просто нажала кнопку и выронила телефон. Горло сдавило тошнотой, будто организм отверг саму мысль, что он снова в моей жизни. Я рванула в ванную. Завтрак благополучно оказался в унитазе. Меня вырвало. Почему?.. То ли нервы, то ли качество еды, то ли всё сразу... Я сжимала руками ободок, лоб в холодном поту, пальцы дрожали. Я должна радоваться: он жив, он помнит, но вместо этого – страх. Жгучий, вязкий страх. Потому что я уже сделала шаг. Нарушила клятву. Вернулась. Позвонила. Марк – это билет обратно в подполье. Туда, где я выросла. Империя моего отца. Место, где нет света, где тебя держат не стены, а чужие секреты. Где ты никому не принадлежишь, даже себе. Отец никогда не скрывал этого от меня, наоборот – он взращивал во мне преемницу. Я сопротивлялась. Я была ребенком... Какая там преемственность? Но уже тогда я знала – не хочу туда. Отец... он, как ни странно, принял это. А вот мать... Почему я снова о ней думаю? Столько лет её образ молчал в моей голове и теперь её образ грызёт мне мозг. Эта женщина – паразит. Прилипла к моему отцу, как пиявка. Деньги. Только это ей нужно было. Жадная сука. Ненавижу. Я о чём вообще?... Пока меня корёжило в ванной, мысли не умолкали. С детства отец начал брать меня с собой: склады, контейнеры, стены из оружия, я до сих пор их помню. Тогда я видела всё: автоматы, винтовки, дробовики, снайперки с оптикой, мини-узи, РПГ, ножи, бронежилеты, ящики с боеприпасами, детали для самосборки, глушители, даже несколько ПЗРК и ящик с поддельными удостоверениями ФБР. Для кого-то это сон — для меня детство. Я слышала, как он ведёт переговоры. Я видела деньги – они не пахли. Контракты, счета, схемы. Всё это лежало не в сейфах, а на кухонном столе. Мне было туда можно. Потому что где-то в глубине души отец знал – я всё равно приду. Назло себе. Назло всем. И я пришла. Я приняла фамилию. Я приняла путь. Как бы я ни крутила носом, но во мне кровь Томануро. И в ней запах пороха. Я вытерла губы, плеснула холодной воды на лицо и некоторое время просто смотрела на своё отражение в мутном зеркале. Глаза были воспалённые, кожа бледная, волосы в беспорядке. Но это было моё лицо. И этого оказалось достаточно. Привести себя в порядок – это тоже шаг. Неважно, что дрожь в пальцах не унималась. Я была тут. Значит, надо что-то делать. Надо двигаться. Дышать. Дом ждал. Он стоял в молчаливой тишине, как будто прислушивался ко мне, к глухим шагам босых ног по пыльному полу. Я открыла дверь из ванной, прошла в коридор, и вновь оказалась в большой комнате. Пространство первого этажа напоминало старую декорацию к фильму, где всё осталось на месте, но без актёров. Прихожая, плавно перетекающая в зал и кухню. Просторная, вытянутая зона, в прошлом – сердце этого дома. Шторы сдвинуты, но света мало. Пыль висит в воздухе, будто пленка времени. На кухне раковина пуста, но на столе стоит старая тарелка. Может, ещё с тех времён. Я даже не решилась её трогать. В углу дверь в кабинет, я помнила его, но казалось, что никогда здесь не была. Открыла – пахло бумагой, древесиной и... чем-то ещё, металлическим, холодным. Возможно, это сейф. Комната не большая, но стильная, по-отцовски выверенная: письменный стол из тёмного дерева, добротный, массивный. Кожаное кресло, стеллажи с книгами – не для вида, он действительно читал. История, экономика, даже философия. Но главное – сейф в стене, аккуратно замаскированный под секцию шкафа. Я знала код. Отец показал мне его ещё тогда, когда думал, что я всё же продолжу. Но сегодня... я не открыла. Я знала, что внутри: пачки долларов, аккуратно уложенные и перевязанные. И два пистолета. Не простые, нет. Подарки. Мне. SIG Sauer P210 Legend – отполированный до блеска, тяжёлый, упрямый. Швейцарская работа. Чистая классика, точность, как у скальпеля. Colt Python .357 Magnum, выпуск 1978 года – с гравировкой на рукояти и отполированной рамой. Настоящее произведение искусства. Он был похож на игрушку, но дышал силой. Я помнила, как держала их в руках. Помнила, как отец сказал: "Это не просто оружие. Это – контроль и он у тебя будет". Но я не потянулась к ним. Не сейчас. Ещё не сейчас. Из кабинета я прошла дальше. Ванная, с ней я уже знакома. Однажды и более чем достаточно. Напротив – дверь в кладовую. Щелчок замка и внутри открылась тьма и пыль. Обычный хлам. Швабры, старые тряпки, ведро, вонючие бытовые химикаты. Всё в беспорядке, но узнаваемо. В углу – металлический шкаф, выше меня ростом. Тяжёлый. Отец называл это "твоё личное". Открыв его, я увидела пустоту. Но не совсем, он был подготовлен. Крючки для оружия, сетчатые карманы, полочки для патронов, отделения под магазины, даже мягкие модули под оптику. Всё было пусто. Как будто ждал... Меня. Он хотел, чтобы я собрала арсенал сама. Я провела пальцами по металлической внутренней панели. Холодный металл. Упрямый, как и он. На второй этаж я поднималась медленно. Там, наверху, была только спальня. Мы уже встречались. Простая, немного убитая временем, но уютная. Слишком тихая. Я не задержалась там. Во двор вышла босиком, сквозь шум ступенек. Трава по колено, всё заросло. Чёртова чаща. Газон когда-то был почти идеальный, отец нанимал человека, чтобы тот следил за участком. Теперь же – дикая зелень, жужжащие насекомые, странные следы у крыльца. Кто-то тут явно гулял. Я направилась к гаражу. Дверь приоткрылась с хрипом, словно что-то из фильмов ужасов. Пыль ударила в нос. Запах старого масла, железа и кожи. И вот она... Роскошная "Инфинити", старая, но не убитая, идеальная японская машина. Чёрная, массивная. На такой можно хоть в пустыню, хоть в армию. Броня, подвеска усиленная, колёса как у танка. На заднем сиденье – армейская аптечка, старая карта Луизианы и пара пустых канистр. Я никогда не умела водить, даже на автомате. Я стояла и смотрела на неё, как на спящего зверя. — Надо будет сдать на права... — пробормотала я вслух, почти в шутку, но с тяжестью в груди. Я вернулась в дом, закрыла за собой дверь. Этот день начался с боли, а закончится неизвестно чем. Но теперь я точно знала: назад дороги нет. И всё начало давить. Стены этого дома – широкие, холодные... Они будто начали сжиматься. Прессом, медленно, размеренно, неумолимо. Казалось бы, простор, воздух, но... душно. Не от температуры – от присутствия. От того, что я здесь. От того, что стены это знают. Пыль стоит тяжелой взвесью в каждом луче света. Хочется позвать клининг, устроить гигиеническую казнь этому месту. Но... не могу. Ощущение стойкое: это не просто дом. Это нечто такое, куда нельзя пускать посторонних. Отец бы не позволил. Даже персонал он подбирал лично, чтобы те и забыть потом не смогли, кого обслуживали. Жаль, у меня не осталось ни одного их контакта. Надо бы проветрить хотя бы себя... Все равно утро, город еще только начинает шуметь и мне бы не помешали вещи. На мне тряпьё, подобранное в приюте, и выглядеть в нем я могла разве что как плохо завуалированная жалость. А я теперь должна играть роль... фигуры. Возможно, даже наследницы. Неподобающе это – шляться в подобном виде по дому, в котором живут секреты, пистолеты и чья-то смерть. Батон-Руж – город большой, но не такой уж бездушный. Добраться бы до него... Хотя бы такси. Надо, наверное, всё-таки учиться водить. Жить в пригороде без машины – это как быть привязанной к дому без ключа. Хотя технически машина у меня есть... Просто мы пока не знакомы, говорим на разных языках. Я покопалась в телефоне и вызвала такси. Обычное, безопасное. Села в салон, и мне в лицо ударил запах – сигареты. Не едкий, а... привычный. Удивительно, но не вызвал отвращения. Даже наоборот – захотелось самой закурить. Словно этот запах был из прошлой жизни. Как чья-то тень. Водитель – мужчина средних лет, с лицом, будто вырезанным из бетона. Молчалив. И это странно. Почему все таксисты молчат со мной? Или это просто я излучаю молчание? Машина остановилась у высокого здания. Торговый центр. Начинается первое "приключение" в роли нормального человека, видимо. Или не начнется вовсе. Двери закрыты. Работают с одиннадцати. Сейчас – 9:30. Ну, конечно. Не подумала, ладно, прогуляюсь, питаю атмосферу города, который помню смутно. Башни домов царапают небо. Не Нью-Йорк, конечно, но моему не привыкшему к архитектуре глазу и этого хватило – все было огромным. Я шла по главной улице, мимо текла жизнь: кто-то бежал с собакой, кто-то на работу, кто-то просто лежал на картонке у входа в закусочную и в этом шуме, в этом беспорядке, было что-то... правильное. Это было живое. И я просто наблюдала. Не вмешивалась. Люди такие интересные... Мои шаги сами вывели меня в парк. Трава пахла свежестью, парк был будто вколочен в бетон – крошечный оазис среди беспощадного города. Я прошла вглубь, села на скамью и впервые за дни, за месяцы, за годы выдохнула. Как будто спала пыль с души. Как будто я – просто человек. Простой. Никем не отмеченный. Спокойствие странное и непривычное. Но такое желанное. И всё бы ничего, если бы на моё плечо не легла тяжелая, живая рука. Я вздрогнула. Сердце стукнуло где-то в шее. Паника вспыхнула мгновенно, черной вспышкой. Когда голос раздался, не громкий, но уверенный и я поняла, что он обращен ко мне. Именно ко мне. — Ширин?.. Я медленно повернула голову, как будто сопротивляясь собственному телу. Передо мной стоял парень. Высокий, молодой. Его волосы сразу бросились в глаза – длинные, черные, гладкие. Черт, даже я бы позавидовала. Он улыбался искренне, как старый друг. Проблема в том, что я не знала его. — А ты совсем не изменилась, — сказал он мягко. — Не помнишь меня, да? Никакой угрозы. Ни в голосе, ни в теле. Но я все равно тряслась. Мне говорят. Мне улыбаются. А я хочу спрятаться под скамью, исчезнуть, рассыпаться в пыль. — Эй... ну ты чего, дрожишь как лист на ветру. Я Вальтер. Неужели не помнишь? Имя... Как будто ключ вставили в замок моей памяти и провернули. Мгновенный откат в детство. Мама. Холодная, отстраненная. Отдала меня в кружок музыки, видимо, чтобы я не мешала. Сколько мне тогда было? 10? Может, 11? Там, среди нот и фальшивых улыбок, был он – Вальтер. Я вспомнила. Он был ниже ростом, но старше... на сколько? Неважно. Тогда мы были почти одного роста. Сейчас он башня и... эти волосы. Я бы точно не узнала его, просто пройди он мимо. Но, тогда он был добрый. Очень добрый, застенчивый и мы, почему-то, подружились. Вальтер играл на фортепиано, я на скрипке. До сих пор от одного слова "скрипка" меня передергивает. Спасибо, мам. Он был единственным, кто со мной разговаривал не из вежливости. Мне казалось, что он даже никого толком не подпускал к себе, но со мной говорил, со мной сидел. Я была обычным ребенком: не сверхумной, не харизматичной, просто... дочерью своего отца. Но он все равно тянулся. А теперь он здесь. И он помнит меня. А я только сейчас вспомнила его имя. Он всё ещё стоял рядом. Молчал, улыбался, будто бы не замечал, как моё дыхание рвётся на части. Я смотрела на него, словно на чужака, хотя в его глазах не было ни капли угрозы. Только тёплая память и какая-то почти болезненная радость. — Ты молчаливая стала, да? — Вальтер опустился на скамейку рядом. Не слишком близко, но и не слишком далеко. — Или просто не веришь, что это я? Я не ответила. Мой язык прирос к нёбу, как бывает во сне, когда пытаешься закричать, а горло сдавливает вязкая пустота. Всё во мне сопротивлялось: голос, мысли, даже мышцы. Плечи свело, руки сжались в кулаки на коленях. Мне хотелось уйти, сбежать, раствориться в воздухе, но тело будто не слушалось и он, кажется, это понял. — Прости. Наверное, я зря так резко. — Он посмотрел в сторону, как бы давая мне пространство. — Просто... я не думал, что когда-нибудь снова тебя увижу. Мы же тогда пропали друг для друга, как это обычно бывает. Его голос... низкий, мягкий, с лёгкой хрипотцой. Даже уютный. Такой, который хочется слушать, если бы не тревога, стучащая в висках. Мне казалось, что даже птицы в этом проклятом парке затихли, будто бы ждут, что я скажу. Но я молчала. Ни слова. Просто смотрела на него. Пыталась найти в нём что-то знакомое, родное. И находила – эти глаза. Тёмные, как старая кофейная гуща. В них не было ни лжи, ни опасности, но всё равно сердце вжималось в грудную клетку, как загнанный зверёк. — Знаешь... ты совсем не изменилась, — тихо сказал он. — Хотя нет, вру. Изменилась. Но... глаза те же. Я сглотнула. Это движение оказалось единственным, на которое я была способна. Губы дрогнули, но не разомкнулись. Я боялась, что если скажу хоть что-то, то сразу расплачусь, закачу истерику, задрожу так, что это уже не скроешь, а я не имела права быть слабой. Не сейчас. Не перед кем-то, кто помнил меня ребёнком. Он повернулся ко мне, но не приближался. Не тянулся, не трогал. Просто сидел рядом, терпеливо, будто знал, что мне нужно время. Может, он и правда знал... Интуитивно. — Знаешь, — продолжил он, не глядя, — я иногда вспоминал тебя. Не часто, но вспоминал. Почему-то всегда казалось, что ты не из тех, кто просто исчезает. Ты не исчезаешь. Ты как... старая мелодия. Может забыться, но стоит услышать один аккорд и всё возвращается. Я не знала, как на это реагировать. Эти слова... они были искренними. Без фальши. Но в голове звучал только один вопрос: почему сейчас? почему именно он? почему в этот момент, когда всё вокруг висит на волоске? Он медленно встал. Не прощаясь. Не навязываясь. Просто поднялся и посмотрел на меня с лёгкой улыбкой, но не с той, что при встрече, а грустной, почти прощальной. — Я тут... бываю иногда. Если захочешь поговорить – найдемся. Рад был видеть. И пошёл прочь. Спокойно. Не оглядываясь. А я осталась сидеть, всё ещё не веря, что это было наяву. Мое сердце гулко билось, отдаваясь в рёбрах. Я не знала, что чувствую... страх, растерянность, или что-то такое, что давно похоронено под слоями цинизма. Но одно я знала точно: этот день только начинался. И он уже расколол меня изнутри. Трудно объяснить, почему эта встреча выбила меня так сильно. Это не просто пощёчина – это удар, хлёсткий, до звона в ушах, до рвотного привкуса крови во рту. Я не могу сказать, что испугалась. Нет. Это было что-то другое. Меня будто без моего согласия окунули в ледяную прорубь, прямо как на Крещение, только без веры, без смысла, просто из жестокого любопытства. Я захлебнулась прошлым, мгновенно, с головой и вынырнуть не смогла. Он был в моём детстве светлой фигурой. Да. Приятной. Даже доброй, но на фоне всего остального... на фоне того, что моё детство на самом деле из себя представляло, это воспоминание, обличённое в плоть, оказалось слишком больным. Эта мимолётная встреча не принесла мне утешения. Это было напоминание. Глумливая открытка от самой жизни: "Смотри, вот кусочек нормального, настоящего. Того, чего у тебя никогда не было. И не будет, Ширин". Хотелось завыть, рвануться куда-то, выцарапать себе лицо, зарыться в землю. Хотелось исчезнуть... исчезнуть так, чтобы никто не смог найти. Захотелось обратно в приют. В то место, из которого я всю себя изгрызла, пытаясь выбраться, в обветшалые коридоры и в тёплые руки Сестры Софии. Она умела обнимать так, что верилось, что буря всё же пройдёт, и солнце ещё когда-нибудь появится. А день... день шёл дальше, как по наклонной. Меня не было. Только тело – ходячая оболочка, движущаяся по инерции. Я внутри молчала. Просто смотрела, как я, не я, жду открытия торгового центра, как захожу в магазины... Zara, COS, Massimo Dutti, Reserved, H&M, Uniqlo и куча-куча прочих... Подвернулось даже зайти во что-то более премиальное, но удовольствия ощущала мало. Примеряю чужую жизнь, всё без эмоций, без реакции. Я знала: мне нужна одежда. Знала, как робот знает команды. Я подобрала несколько костюмов, базовую одежду, обувь. Что-то для новой личности. Для нового отражения в зеркале. Я вспоминала отца, его сдержанный стиль, его строгие линии. Он всегда носил костюмы и в них был как в броне. Я пыталась найти что-то такое же, чтобы было похоже на него, чтобы напоминало: я тоже умею держать спину. И ничего, что напоминало бы её. На мать быть похожей – это как впустить в себя яд. Я не хочу её под кожей. Не хочу её в своём отражении. Всё это заняло почти шесть часов. Шесть чёртовых часов, проведённых среди света, зеркал и чужих жизней. Я даже успела дойти до фудкорта и заказать бургер. Впервые за долгие годы. Он был жирный, солёный, тёплый. Отвратительно вкусный. Настолько, что захотелось сдаться прямо там, просто сесть на полу с этим бургером в руках и сказать: "Хватит. Всё. Больше не могу". Но я проглотила и вкус, и слёзы. И пошла дальше. Такси встретило меня равнодушным фоном. Без слов. Без музыки. Даже радио не играло, будто сам воздух в салоне был на паузе. Таксист снова молчал. Как и тогда. И, как и тогда, это породило глупую, почти детскую мысль: почему он не говорит? Я ведь выгляжу нормально. Не выгляжу, как чудовище. Или всё-таки выгляжу? Может, дело во мне? Может, от меня несёт той внутренней гнилью, которую я сама же и несу в себе и люди чувствуют это, держатся на расстоянии? Но... тогда почему ко мне подошел Вальтер?.. Осадок разрастался внутри, как плесень. Горечь поднималась по горлу, жгла под языком. Всё, что произошло за день, врезалось в голову, как ржавые гвозди. Остро. Глубоко. Без возможности вытащить. Когда дом поглотил меня снова, он показался чужим. Хотя он всегда казался чужим. Тишина здесь была не спасительной, она давила. Пыль, оседающая на полу, будто следила за каждым моим шагом. Никакой жизни. Ни звука, ни движения. Лишь я и стены. Я почти сдернула с себя одежду, как будто хотела содрать с кожи саму себя. Остаться голой не только физически, вывернуть душу, обнажить нервы. Из одного из пакетов я выудила новую футболку. Простой хлопок, серая, без рисунка, без смысла. Натянула её через голову как панцирь. Холодный, но хоть какой-то. Ноги сами потащили меня в спальню. В ту самую спальню, где кровать всегда казалась слишком широкой. Слишком пустой. Я опустилась на неё, тяжело, как будто рухнула не в подушки, а в бетон. Молчание давило. А потом... Потом меня накрыло. Не как волна. Нет. Волна... она хоть немного щадит. Меня раздавило, в грудной клетке будто что-то сломалось, прогнулось, хрустнуло и я начала рыдать. Беззвучно сначала, просто с трясущимися плечами, а потом с надрывом, с хрипами, с судорожным вдохом воздуха, которого будто не хватало. Я скулила, как раненый зверь. Захлебывалась. Захлебывалась собственной болью. Истерика была не просто сильной, она была древней. Она жила во мне слишком давно и просто дождалась момента, чтобы вырваться. Я плакала, потому что устала. Потому что больно. Потому что жизнь, как бы сильно я ни пыталась её обмануть, всё равно нашла способ ударить. И никто не пришёл. Никто не остановил. Никто не обнял. И я продолжала плакать. До тех пор, пока не начала задыхаться.