Часть 3. Дом.

Я даже не заметила, как уснула вчера. Просто вырубилась. Очнулась с ноющей, противной болью во всём теле, будто меня ночью били, а потом бросили в ледяную воду. Веки были тяжелые, опухшие. Я едва их приоткрыла, и всё, что вернулось – это он. Его лицо. Его голос. Чертов Вальтер, встреча с которым меня сломала... "Я тут бываю иногда." И всё. Этого было достаточно, чтобы внутри что-то хрустнуло. Я поняла: даже если у меня когда-нибудь появится хоть малейший повод заехать в Батон-Руж, я обойду этот проклятый парк десятой дорогой. Он был мне другом когда-то. Светлым пятном в грязном, искореженном детстве. Но теперь... Теперь мы чужие. Мы словно два корабля, что однажды пересеклись в одной буре, а теперь разошлись в разные стороны, под разными флагами. Я не хочу туда возвращаться. В прошлое, где мой отец ещё был жив. Где я ещё верила, что могу быть нормальной. Где казалось, что свет есть. Что он возможен. — Папа... — прошептала я, переворачиваясь на холодной, пустой постели. Ком подступил к горлу, всё сжалось, всё болело. — Я так скучаю... Это были такие тихие слова, что я сама едва их уловила. Но я знала – он услышит. Где бы он ни был. Там, внизу, в огне, куда его унесли его же грехи, или выше, если всё было не так, как нам рассказывали в приюте. Сестры тогда говорили: Рай для праведных, Ад для грешников. А мой отец... Он был идеальным отцом. Но человеком... он был чудовищем. Иногда на его рубашках я замечала пятна крови, чужой крови. Он не скрывал. Просто молчал. А я не спрашивала. Он продавал оружие. Много. Слишком много. А потом кто-то стрелял из него. И кто-то умирал. И эта кровь – она ведь теперь тоже на мне? Из этих вязких, жутких мыслей меня выдернул голод. Тупой, противный. Я вспомнила, что накануне всё-таки купила пару банок консервов, крекеры, растворимый кофе. Настоящий пир, если ты в аду. Мне не хотелось видеть людей. Даже случайного курьера. Даже взгляд чьих-то глаз – это уже было слишком. Я спустилась на кухню, заварила кофе, открыла пачку крекеров и просто села. Жевала, как робот. Без вкуса. Без чувства. И единственное, что крутилась в голове: "а не закончить ли мне это всё?" Вот так просто. Пустить всё под откос. Перестать бороться. Неужели это не выход? Сходить в магазин, купить лезвие, и всё. Один шаг. Или по-семейному – пуля. В кабинете, в сейфе, лежат два пистолета. Роскошный подарок от отца. Ха. Какая, к чёрту, разница, кто нажмёт на курок? Главное – пуля. А то, что моими руками – детали. Но я или слишком жалкая, или слишком живая. Я не зашла в кабинет. Боялась. Я знала: если войду, назад уже не выйду. Там меня ждёт не оружие. Там – моя смерть. Вместо этого я просто бродила по дому, как привидение. Без цели. Без причины. Я даже не пыталась убрать этот бардак, хотя пыль в воздухе уже собиралась в целые тени. Я ходила кругами, будто по клетке. Знала каждую щель в полу, каждый скрип. В приюте хоть были люди. Девочки, Сестра София. Хоть кто-то, с кем можно было молчать вместе, и это не казалось одиночеством, а тут я одна. Совсем. Наедине с собой, с тяжёлой, липкой тоской по отцу, с разложившимся прошлым и будущим, от которого тошнит. Кажется, даже Бог забыл, что я вообще есть. Час медленно сменялся другим. Я выучила этот дом до каждой трещины. До каждой мерзкой пылинки в углах. Даже нашла место, где поселились пауки – в кладовке, за швабрами, в самом глухом и забытом углу. Два. Больших. Чердачные, вроде бы. Те самые, что тихо живут рядом с людьми, пока те не обратят внимание. Я не боялась пауков. Не до конца. Просто... они всегда вызывали какое-то отвращение. Что-то в них было не от мира живого: слишком много лап, слишком много глаз, слишком много тишины. Но теперь я сидела и смотрела на них и не могла оторваться. Они были вдвоём. Даже эти молчаливые, мохнатые создания. А я? Я – наблюдатель. Одиночка. Тень без хозяина. Призрак без стены. Ком подкатывал к горлу. Медленный, плотный. Но слёз не было. Вообще. Всё давно высохло. Испарилось вместе с тем, что называлось мной. Я уже знала: этот дом – мой гроб. Холодный, пыльный саркофаг. Я вернулась сюда, уверенная, что справлюсь, что смогу снова дышать, что встану на место отца. Продолжу его дело, приму его игру, как свою. Но нет. Чёрт возьми, нет. Это ложь. Я не могу. Я даже не пыталась по-настоящему и уже проиграла. Кто я такая? Какой из меня оружейный барон? Я тряпка. Я ничтожество. Я не могу выгнать даже пауков, засевших в кладовке. А должна, по идее, держать бизнес, от которого пахнет смертью? Кто в это поверит? Кто поверит, что я смогу? С моими руками, с моей головой, с моей дрожащей душонкой стоять по ту сторону закона? Никто. Никогда. Кроме него. Кроме отца. Но, прости, папа. Я не хотела. И, к сожалению, тебе придётся разочароваться. Хотя, слава богу, ты этого уже не увидишь. А мне хватит и этой мысли: ты бы презирал меня. А я... я и сама себя уже не выношу. День тянулся, как разлитый клей. Я не делала ничего. Совсем. Просто существовала по инерции, будто в коме. Пока не опустились сумерки. Пока воздух не стал вязким и глухим. Пока не зазвонил телефон. Экран мигнул – знакомое имя. Марк. Нет. Не хочу. Не сейчас. Я не могу говорить. Я ведь зря ему тогда звонила. Он мне как брат, мы вместе росли, я знала его больше, чем отца. В детстве дергала его за волосы, рыжеватые, спутанные. Он злился, но терпел. Всегда терпел. А теперь... Я хочу стереть даже его. Потому что он был слишком светлым. Слишком живым. Слишком добрым для этого места и этой истории. Но я всё же подняла трубку. — Д-да? — Прохрипела я. Голос предательски дрожал. Больше я ничего не смогла сказать. Как всегда. Немая. Сломанная. — Ширин, я буду у вас через час. Прошу вас быть готовой. — Его голос был ровный. Странно отстранённый. Как у человека, который уже всё решил. Я кивнула, будто он мог это увидеть. Безвольная. Глупая. Даже не спросила, почему. Просто отключилась. Он же был в Далласе. Обещал быть через два дня. А теперь едет. Через час. Ради меня? Зачем?.. Боже... Как же мне теперь будет стыдно смотреть ему в глаза... Но я решила. Решила, что если уж и не могу справиться с делом, с пауками, с прошлым, то хотя бы оденусь. По-человечески. Хоть раз. На мне всё ещё была та же серая футболка, которую я надела вчера, бесформенная, с перекошенным воротом. Я почувствовала себя мятой, как простыня после бессонной ночи. И пошла в душ. Холодный. Быстрый. Как удар в лицо. Чтобы хоть чуть-чуть вернуть себе голову, хоть иллюзию ясности. После я перерыла вчерашние пакеты с покупками. Нашла костюм, почти деловой, почти классический. Это не был тот тип костюма, что носят акулы бизнеса в стеклянных офисах, не то, в чём блистают на форумах и закрытых переговорах. Это был мягкий, чуть мешковатый, кашемировый комплект бежевого оттенка. Прямые брюки со средней посадкой, укороченный жакет, с запахом и широким поясом. Он был немодным в привычном смысле, но выглядел так, будто я унаследовала его от бабушки-меценатки, державшей фонд для талантливых художников. Стиль олд мани, без логотипов, без криков, но со вкусом. Старые деньги, старая строгость, старая внутренняя выучка, которой у меня, если честно, никогда и не было. Но сегодня была. Хотя бы на вид. Я собрала волосы в высокий хвост, лицо стало более чётким, собранным. У зеркала я на секунду задержалась. Стало легче. Чуть-чуть. Неуверенность не исчезла, но отступила на шаг. Отражение нравилось. А значит, я ещё жива. Взглянув на часы, я поняла, Марк будет с минуты на минуту и он не подвёл. Через 58 минут после нашего разговора раздался звонок. Точный. Как всегда. Марк не терпел опозданий, даже своих. Я открыла дверь и увидела его. Он почти не изменился, но стал жёстче. Всё те же рыжеватые волосы, чуть короче, чем раньше. Высокий, подтянутый. В его движениях была собранность, свойственная людям, которые не позволяют себе слабостей. Глаза те же. Зелёные, как мох. Но в них теперь было больше стали, чем когда-либо. Он заметил моё замешательство. Моё напряжение. Не стал ждать. — Добрый вечер, госпожа Томануро, — произнёс он с безупречно сухой вежливостью, как будто обращался к начальству. Наверное, так оно и было в его глазах. А в моих я была всего лишь... девочка, которой он когда-то вытирал нос. Он слегка кивнул, добавил: — Если вы готовы, прошу, пройдемте в машину. Он сделал шаг назад, жестом указав в сторону. Машина стояла у обочины, вся в тени. Я её сразу узнала. Cadillac Escalade ESV. Черный, как вороново крыло, с матовым блеском бронированного кузова, широкие шины, внушительная решетка радиатора с вертикальными полосами и логотипом Cadillac посередине. Когда-то он приезжал на ней за мной после школы. Тогда мне казалось, что это был танк. Теперь... почти катафалк. Но надёжный. Очень надёжный. Я так и не поздоровалась. Просто одела на себя маску спокойствия, как костюм, как броню и направилась к машине. Внутри что-то дрожало, но снаружи шаг был ровным. Марк сел за руль и направил машину в путь. Я молчала. Не потому, что не было слов, просто не было сил их произносить и, кажется, он это понял. Поэтому он начал первым. — Ширин, — произнёс он с тяжестью в голосе, словно имя давалось ему с трудом, как будто он видел перед собой не меня, а призрака. Возможно, для него я и была призраком. Он ведь не знал, что со мной стало после смерти отца. Его голос дрогнул, но он продолжил, стараясь держаться ровно: — Раз вы позвонили мне, значит... — Марк, прошу... — перебила я его. Мой голос, глухой, хриплый от молчания, прозвучал для него неожиданно. Я видела, как он сжал руль. — На "ты", и... просто Рин. Не называй меня полным именем. Никогда. Это было не капризом. Это было первым правилом моей новой жизни. Меня полным именем имеет право звать только отец. Только он. А раз его больше нет, значит и имя моё теперь принадлежит только мне. Никто больше не может им владеть. Марк кивнул. Медленно, с уважением, как будто я произнесла клятву. Для него слово семьи Томануро – это присяга, а просьба от моего имени – приказ, он воспринял мои слова как закон. — Понял, Рин, — отозвался он и больше не ошибся. Некоторое время мы ехали в тишине. Я смотрела в окно, не узнавая город. Всё вокруг казалось мне чужим, будто я не вернулась, а переселилась в другой мир, холодный, отрешённый, с запахом стекла, стали и тревоги. — Слух пошёл, — проговорил Марк. — В оружейных кругах. О том, что наследница Томануро вернулась. Не то чтобы кто-то тщательно скрывал это, но раньше тебя никто всерьёз не воспринимал и не замечал. Девочка при отце, просто имя. А теперь... Всё может измениться. Он говорил спокойно, чётко, будто передавал приказы на операции. Наверное, это и была операция – вернуть имя Томануро на рынок. Я слушала, но чувствовала, как холод скапливается внутри. — Если ты правда хочешь войти в бизнес, я помогу. Поэтапно. Всё объясню. Сначала я буду улаживать встречи, чистить инфополе, связываться с проверенными поставщиками. У тебя будет время, чтобы вникнуть. Когда почувствуешь, что готова – перейдёшь к следующему шагу. Твоя фамилия всё ещё весит больше, чем ты думаешь. Люди вспомнят. Уважение не испарилось, просто спит. Я смотрела на него. На человека, который знал моего отца лучше, чем я. На того, кто был рядом, когда я ещё ничего не понимала. На того, кто сейчас снова рядом. Он всё уже решил. А вот я – нет. Но, возможно, это и был шанс. Шанс начать. Или сгореть красиво. — Слушай внимательно, — начал он, не глядя на меня. Глаза на дороге, руки крепко сжаты на руле, но в голосе спокойствие. — Вокруг тебя начнётся движение. Быстро. Громко. Кто-то будет пытаться выйти на контакт. С предложениями, с угрозами, с "дружбой". Ты не отвечаешь ни на что. Пока что. Всё через меня. Я фильтр. Поняла? Я кивнула. Едва заметно, но он всё равно видел. — У твоего отца остались старые партнёры. Кто-то в деле, кто-то ушёл, кто-то теперь с конкурентами. Я проверяю каждого. У меня список. Первый круг встреч начнём завтра. Неформально, без договоров, без прессинга, просто ты и они. Смотришь, слушаешь. Я рядом. Если не понравится хоть что-то – ты встаёшь и уходишь. Без объяснений. Я прикрою. — А если понравится? — тихо спросила я. — Тогда мы идём дальше. — Он на секунду посмотрел на меня, быстро, но в этом взгляде было больше, чем в любой речи. — Твой отец имел крупную сеть, она не умерла. Её просто заморозили. Платформы, склады, несколько закрытых маршрутов. Всё ещё существует. Просто в спящем режиме. Я дам тебе карту. Ты должна будешь решить, чем из этого готова управлять. Или не готова вообще. Никто не будет тебя толкать в пасть. — Разве? — Кроме тебя самой, — мрачно добавил он. Мы свернули с главной дороги, за окном мелькали тени, узкие улицы, серые фасады, неоновые вывески, всё вокруг дышало ожиданием. — Вопрос не в том, станешь ли ты такой, как он или лучше... или хуже. — Голос Марка стал глуше. — Вопрос в том, кто ты сейчас. Если хочешь, я доведу тебя до точки, где сможешь сама управлять всем этим или всё сжечь. И то, и другое – твой выбор. Только честно, ты ведь позвала меня не потому, что хочешь уйти? Я молчала. Потому что не знала ответа. Или знала, но боялась сказать его вслух. Он понял, ничего больше не сказал, только включил музыку... старую, из тех, что отец слушал в машине. Саундтрек к войне. К жизни. К падению. Через двадцать минут мы подъехали к зданию. Высокое, бетонное, без опознавательных знаков. Мрачное, будто вырезанное из пепла. Сторож на въезде молча кивнул, Марк опустил стекло, и нас впустили. Подземный паркинг. Старый грузовой лифт. — Пора взглянуть, что ты унаследовала, Рин, — сказал он, выходя из машины. А у меня в ушах всё ещё звучал его вопрос. "Ты ведь позвала меня не потому, что хочешь уйти?" Я всё ещё не знала. Холодно. Не просто прохладно, а по-настоящему зябко, до костей. Я раньше здесь не бывала, но стоило сделать шаг за пределы лифта, как меня накрыло воспоминанием. Запах... Резкий, тягучий, металлический. Слишком знакомый, слишком родной. Порох и сталь. Смерть, законсервированная в воздухе. Когда двери раскрылись, я вышла и замерла. Передо мной раскинулось колоссальное помещение: высокие потолки, бетон, тень и десятки металлических контейнеров. Один к одному. Ровные, чистые. Даже не тронуты ржавчиной. Как будто всё это время кто-то молча следил за порядком. Ждал. Я медленно прошла вперёд, звук моих шагов эхом разносился по складу, привычный, упрямый стук каблуков по бетону, единственный шум в этой тишине. Я подошла к одному из контейнеров и, не задумываясь, распахнула его. Как открывают старую книгу. Ритуал. Внутри были аккуратные ряды винтовок FN SCAR, сверху лежали несколько Beretta 92FS, ниже – автоматы HK416, с фирменной гравировкой отцовской фирмы на затворной раме. В отдельных ящиках оптические прицелы, патроны, глушители, модульные элементы. Всё отсортировано, как в аптеке. Идеальный порядок в преддверии хаоса. Я медленно осмотрела всё вокруг. Таких контейнеров десятки. И все они мои. Это было как удар током. Я впервые в жизни почувствовала, что всё происходящее – не сон, не попытка сбежать или спрятаться. Это – мой чертов реестр силы, моё наследие, моя точка отсчёта. Я стояла в центре склада, окружённая оружием, и в голове впервые за многие дни стало по-настоящему тихо. Тишина перед решением. Все мысли вдруг выстроились в линию: как продавать? Кому? Где провести первую сделку? Какими маршрутами можно вывозить, сначала за штат, потом дальше... Как это сделать?.. Но смотрела на оружие не как на товар, а как на старых друзей. Слишком хорошо знала их. В детстве я впервые взяла в руки пистолет, и отец тогда не отобрал его у меня, даже не крикнул. Он посмотрел и спокойно сказал: "Я тебя научу.". С того момента он растил во мне это чувство. Не спешно. Не грубо. Терпеливо. Даже когда я плакала, не справившись с затвором, даже когда я говорила, что не хочу, что это не моё. Он знал: всё будет, но со временем. Он просто ждал. И вот – пришло. Я стояла в окружении стали и пороха и наконец-то чувствовала себя дома. На своём месте. В своей шкуре. Я услышала шаги, тяжёлые, уверенные. Марк подошёл сзади и аккуратно положил руку мне на плечо. Первый раз коснулся меня. Осторожно, с уважением. — Ты ведь позвала меня не потому, что хочешь уйти? — Тихо, почти шёпотом повторил он свой вопрос. Но теперь я уже не молчала. — Я верну своей фамилии былую славу. — Сказала я. Ровно, без пафоса, просто факт. И мне больше не было холодно. Я была дома.