Часть 4. Сделка.

— Нравится мне твой настрой, Рин. — Марк одобрительно сжал моё плечо. Я чувствовала, что он заметил мои сомнения, но, как человек хорошо воспитанный, сделал вид, что ничего не произошло. Мы больше не друзья. Не те отношения, что были в детстве. В детстве он был моим любимым взрослым. Добрый, терпеливый, весёлый. Катал меня на спине, выполнял капризы, возил в кино, смеялся над моими дурацкими шутками. Я могла орать, топать ногами, плакать и он просто ждал, пока буря закончится. Он тогда смотрел на меня как на младшую сестру и, может, действительно видел во мне её. Жаль его. Не хочу сейчас поднимать в голове то, что знаю о нём. Позже... Когда-нибудь позже. У Марка судьба тоже была не подарком – это видно по взгляду, по плечам, по тому, как он говорит, коротко, отмеряя каждое слово. — Завтра к вечеру договорюсь о встрече. Один из старых партнёров твоего отца. Он будет рад тебя видеть, хотя, возможно, ты его и не помнишь. Или никогда не видела, — Марк отпустил моё плечо и аккуратно захлопнул контейнер. — Не думаю, что нам стоит тут задерживаться. Есть какие-то указания? — сказал он с тем вежливым тоном, каким задают вопрос, не рассчитывая услышать в ответ что-то весомое. — Вообще-то... — я неловко посмотрела на него, но почти сразу отвела взгляд. Быть в роли той, кто отдаёт приказы, для меня всё ещё непривычно. Даже сейчас, несмотря на то, что я ненавижу всё, что связано с тем приютом, где я жила, их воспитание прочно въелось в кожу. Скромность, вежливость… Уважение к другим. Только вот к себе уважения я так и не научилась. — Мой дом... Он давно пустует. Всё в пыли, грязи... Я сама не справлюсь. И сад зарос. Газон – это просто джунгли. В общем... Ты не мог бы связаться с кем-то, кому доверяешь, чтобы всё это привести в порядок? Пожалуйста... Вот и оно. "Пожалуйста". Интересно, Марк когда-нибудь слышал это слово из уст моего отца? Вряд ли. Я, наверное, выгляжу в его глазах нелепо и глупо. Как девочка, которую слишком рано вытащили на арену. Он ведь почти всю жизнь работал на отца, служил ему без тени сомнения, он мог бы занять это место, он знает, как всё устроено, знает, как управлять, как давить, как выигрывать. А я? Что у меня есть? Знание об оружии и внутреннее эхо отцовских уроков. Хватит ли этого, чтобы удержать то, что мне оставили? Сомневаюсь. Даже сейчас, когда я просто прошу привести дом в порядок, пальцы дрожат. — Будет сделано, — ответил он коротко, ровно, почти отстранённо. Как будто говорил с ним, с моим отцом, а не со мной. — Завтра с утра всё будет. Если хочешь – останься дома, если нет – выйдешь. Это наши люди, ты можешь доверить им свой дом. Он подвёз меня домой, вежливо попрощался и, как бы мимоходом, сообщил, что заедет завтра вечером. Честное слово, не подполье какое-то, а серия странных, тревожно-формальных свиданий. Только вместо цветов – склад с оружием, вместо коктейлей – старые партнёры отца и ладно бы я этого не хотела. Хотела. Но теперь не уверена. Дом встретил меня всё тем же запахом – смесью пыли, древесины и, кажется, застоявшегося воздуха чужих воспоминаний. Завтра этим займутся. Всё вымоют, вычистят, проветрят. А пока я просто прошла на кухню, нашла какую-то консерву, открыла, вдохнула и поморщилась. Отлично, учтено. Больше такую дрянь не куплю, но доесть пришлось. Душ – быстрый, почти механический. Серая футболка, уже по умолчанию ставшая пижамой. Спальня. Пыльная, как и всё здесь, но сегодня уже не такая чужая. Может, дело в том, как Марк на меня посмотрел. Без слов, без жалости. Просто с тем самым спокойствием, которым взрослые объясняют детям: "да, всё сложно, но ты справишься". Он как будто передал мне его. Это спокойствие. Не "всё будет хорошо". Просто: всё будет. Как-то. Но сон не пришёл. Вместо него пришли мысли. Много. Навязчиво. Стоило остаться одной и всё начало лезть наружу. Я залезла туда, куда мне не стоит. В самое пекло. Я знаю слишком мало, слишком поверхностно. Я не Марк. Не отец. У меня нет опыта, нет сети контактов, нет... даже чёткого понимания, как работает этот мир. Я – цель. Это становится яснее с каждой минутой. Фамилия громкая, известная. В этих кругах убить такую, как я – не просто выгодно, это трофей, почёт. Это как застрелить редкого зверя и повесить голову на стену. Гнусно, отвратительно, аморально, но статусно. И мне страшно. Я чувствую угрозу в каждом шорохе. Уже не просто неловкость, не то, что с Вальтером, где я боялась скорее себя и своих реакций. Сейчас другое, сейчас я боюсь за свою жизнь. Реально. Физически. Зачем я в это полезла? Кто, чёрт возьми, меня заставлял? Почему я вдруг решила, что раз знаю, что внутри контейнеров, значит, знаю, как это продать? Да я понятия не имею. Ноль. Ни единого чёткого шага. Теория – да. Практика – нет. Я знаю, как разобрать и собрать автомат, как почистить ствол, как отличить подделку от настоящего товара. А вот как вести переговоры, как выстроить канал сбыта, как не вляпаться в федеральное расследование – нет. В голове пусто, перекати-поле. И в этот момент я чувствую, что я всё ещё девочка. Выросшая, потрёпанная, но всё же просто девочка, втянутая в большую, опасную игру, где на кону всё. Я уснула как человек, у которого нет другого выбора, кроме как заставить разум умолкнуть. Не выспалась. Мозг, как только провалился в сон, тут же начал падать вглубь, как камень, брошенный в мутное озеро. Никакой ясности, только вязкие образы, скомканные страхи, обрывки голоса отца. Он говорил мне что-то, строго, хрипло, но всё как сквозь воду, глухо и без шансов разобрать. Звонок в дверь. Настойчивый. Резкий. Я подскочила, сердце колотилось в груди, будто внутри кто-то барабанит изо всех сил. Звонок повторился. Реальность быстро вернулась: это те, кого я просила. Уборка. Я скинула с себя серую футболку, натянула что-то более-менее приличное. Глянула в зеркало. Лицо бледное, под глазами тень. И всё же я открыла дверь, на пороге стояли трое: мужчина средних лет с коротко остриженными висками, женщина в аккуратной униформе и юноша с коробкой тряпок и бутылок. Вежливо кивнули, назвали имя Марка. Я впустила их и осталась дома. Не потому что хотела всё проконтролировать. Нет. Просто... идти было некуда. Никого нет. Никаких друзей, никаких планов, ни любимой кофейни, ни привычной улицы. Я чужая в этом городе, а мой дом, даже пыльный, хотя бы формально мой. Они начали работать быстро и слаженно. Кто-то уже возился с ванной, кто-то стаскивал покрывала с мебели. Комнаты наполнились шорохом, запахами чистящих средств, звуками вытираемых зеркал и перетаскиваемых коробок. Я села на кухне, обняла себя руками и смотрела в окно, но не видела улицу. Может, бросить всё? Вот прямо сейчас взять и исчезнуть. Сказать Марку, что передумала, вернуться в никуда, стать никем. Это ведь не поражение, это просто здравый смысл. Это ведь не моя игра, не мой масштаб. Я умею обращаться с оружием, но не с людьми. Особенно с теми, кто привык стрелять не задумываясь. Может, я просто наследница на бумаге. Может, это вовсе не шанс, а ловушка. Войти в мир, где уважение добывается кровью – страшно, потому что я не уверена, чья кровь окажется первой: их или моя. Я вспомнила лицо отца. Он всегда был холодным. Твёрдым. Никогда не сомневался... по крайней мере, мне так казалось. А я? Сижу, вцепившись пальцами в собственные локти, как в спасательный круг. Слова, сказанные вчера с такой уверенностью: "Я верну своей фамилии былую славу" – теперь звучат как чужие, как актёрская реплика, выученная заранее, но не прочувствованная. Слова стучались в контейнеры, а я стучусь внутрь себя. Проверяю, есть ли во мне та, кто сможет выжить в этом мире. Кто не просто выживет, а справится. И ответа нет. Пока что нет. Я просто сижу и жду, пока всё вокруг станет чистым. Хоть что-то, хоть воздух пусть станет другим. Может, позже я решусь. Может, позже я снова скажу себе да. Но сейчас я просто человек, который остался дома потому, что больше некуда идти. Воздух стал чище, но легче дышать не стало. Где-то в коридоре раздался плеск воды, видимо, моют пол в ванной. В другой комнате кто-то отодвигает шкаф и скрип дерева пронзает тишину, как зуб болью режет нерв. Но здесь, на кухне, в моем углу, по-прежнему полутень и страх, будто застыл в воздухе, как пепел после пожара. Он не кричит. Он шепчет, неторопливо, жутко спокойно: ты не справишься, ты не готова, ты просто никто. И я ведь знаю, он не врёт. Я формально взрослая, по документам, по лицу, может, даже по взгляду, если смотреть снаружи. Но внутри... я та самая, что в приюте сидела под лестницей, пряча синие колени, потому что на улице был холод, а в спальне были дети, что кидались камнями вместо слов. Я та, что держалась за руку Сестры Софии и впервые за долгие месяцы не дрожала от прикосновения. Той рукой не били. Там был ад, но в том аду были редкие проблески тепла, будто кто-то случайно уронил искру человечности. Здесь, за порогом моего старого, пыльного дома, только огонь. И пули. И люди, что стреляют, не спрашивая имя. Я сижу на табурете и понимаю, что просто перескочила из одного котла в другой. Просто теперь костёр другой – взрослее, жёстче, страшнее. Там, в приюте, меня могли сломать морально. Здесь же – физически. Окончательно и быстро, без второго шанса. И всё же я зачем-то здесь, всё ещё держу дом, фамилию, ту же тень отца на плечах. Хотя могла бы убежать. От всего: от груза, от ожиданий, от наследства, от прошлого. Но не убегаю. Почему? Гордость? Глупость? Или потому что я просто не умею иначе? Всегда иду туда, где страшно, потому что только страх я и знаю по-настоящему? Пальцы прижаты к вискам. Пульсация внутри черепа будто бы хочет выдавить мысли наружу, но они не выходят, а только плывут, как привидения: тяжёлые, неконтурные. Я умру, если полезу туда. Они убьют меня. Я не умею в это играть. Я даже не знаю, на каком поле нахожусь. А снаружи всё чище и чище. Уже не пахнет пылью, даже окна вымыли. Солнце прорывается в комнату, касается ног, но я не чувствую тепла. Я вся в каком-то холоде, будто страх вполз в грудную клетку и разлил внутри лёд. Я не знаю, что будет дальше. Но сейчас я в полной тишине. И впервые за долгое время по-настоящему одна. Не в одиночестве. А одна. Без приюта. Без сестёр. Без отца. Без Марка. Только я и мой страх. И он больше меня. Сильнее меня. Из раздумий меня вытащил звонкий голос девушки. — Мисс. Мы закончили. Я вздрогнула, пальцами крепче сжала ткань на бедре. Голос как неожиданный удар церковного колокола. Я, стараясь сохранить лицо, подняла на неё взгляд. — Д-да... Благодарю. Сколько я вам должна за уборку дома?.. — голос предательски дрожал. — Вы ничего не должны. Ваш заместитель уже всё оплатил. — Учтиво улыбнулась она, затем добавила: — Работа выполнена. Мы можем идти, или у вас будут дополнительные указания? И снова это... указания, приказы. Боже, я сижу и трясусь перед ней, как загнанная в угол мышь. Какие, к чёрту, указания?.. И... кто? Мой заместитель? Марк? Это он так себя назвал? Боже, какой кошмар... Какой позор. Я выгляжу, как испуганный зверёк, а он – мой заместитель? Это же смешно. Просто смешно. Но всё равно, он явно взял меня в оборот. Не спрашивает, просто делает. Это сбивает с толку, но в то же время... с ним будто бы появляется фундамент под ногами. Что-то устойчивое, пусть и чужое. — Нет... Нет, спасибо за ваш труд. Вы можете быть свободны. Она снова улыбнулась и, не говоря ни слова больше, пошла к коллегам. Те быстро собрали свои вещи и покинули дом. Осталась тишина. Но теперь в ней не было гнили, только чистота. Дом будто выдохнул, а с ним и я. Стало светлее, чище, почти уютно. Мне вдруг захотелось лечь. Просто лечь. Не думать. Не решать. Не бояться. В центре гостиной стоял большой синий диван, мягкий, будто обнимающий. Я опустилась в него, словно в воду. Свежий воздух позволил задремать, и я проснулась только тогда, когда солнце уже спускалось к горизонту. Хотя бы выспалась... Сборы прошли в мёртвой тишине. Я молча сжимала зубы и подбирала каждый элемент образа, будто собирала броню. Хотела, чтобы хотя бы перед Марком не выглядела тряпкой. Хотела, чтобы он, взглянув, увидел – я не сдалась. Ещё нет. Я надела белоснежную рубашку с острым воротом, застёгнутую до последней пуговицы, как в школьные годы, когда строгость придавала хотя бы иллюзию порядка. Поверх был тёмно-синий приталенный жакет, чуть длиннее, чем нужно, к нему же прямые чёрные брюки с высокой талией и тонкий кожаный ремень. Волосы стянуты в низкий хвост, лицо без косметики, за исключением тонкого слоя пудры. Слишком официально? Пусть. По крайней мере, я чувствую себя защищённой, хоть и напоказ. Марк приехал ближе к семи. Всё та же машина, тот же холодный блеск фар. Только он был другим. Не сказал ни слова. Лицо – камень, никакого узнавания, никакой иронии, никакой поддержки. Я не могла расшифровать эту эмоцию или, скорее, её отсутствие. Казалось, меня везут не на переговоры, а на заклание и он мой палач. Я машинально сжала пальцами ткань на коленях. Он заметил. — Не нервничай. — Голос отозвался тихо, словно кто-то вылил на меня ведро ледяной воды. Тон был ровный, почти доброжелательный, но в нём звучало что-то... окончательное. Мы ехали молча, пока не остановились. Не у офисного здания, не у отеля. Перед нами пылала неоновая вывеска: "Love & Music". Клуб? Или... Марк обошёл машину, открыл мне дверь, подал руку и почти незаметно подтолкнул вперёд. В его жесте не было грубости, только сухая необходимость, но внутри меня что-то оборвалось. Мы должны были ехать на переговоры. Это точно не переговоры... Когда я вошла, меня окатило волной сладкого парфюма, густого, как сироп. Воздух вибрировал от музыки, но сквозь неё пробивались женские голоса, звонкие, смеющиеся, молодые. Повсюду были девушки. Высокие, красивые, с блестящими глазами и телами, словно выточенными вручную. Они не обращали на меня внимания. Никто не смотрел на меня. Все взгляды – на него. Кто-то подмигивал, кто-то шептал "привет, красавчик". Им не было до меня дела, я – тень рядом с ним. Меня трясло. Я замедлила шаг и тут его рука упёрлась в мою спину, словно напоминание: "иди". И я, как в детстве, инстинктивно обхватила его руку, сжала и прошептала, почти не открывая рта: — Марк, что это за место?.. Он слегка отстранился, наклонился к моему уху. Его голос был привычно спокойным, но в нём появилась странная теплая нота, почти нежность: — Веди себя подобающе. Не показывай, что тебе страшно. Это бордель. Я остолбенела. Сердце ёкнуло, грудь сжало. Бордель? Это слово отозвалось в теле рвотой. Я не ослышалась. Это место – бордель. Значит, всё это время я была права? Значит, Марк... Марк привёл меня сюда, чтобы оставить? Чтобы продать? Я была наивна, я – трофей, я – вещь. Стены клуба дышали похотью, деньгами и ложью. Плотный, тяжёлый воздух казался смесью духов и пота, золота и гнили. Я никогда не была в таком месте, но слышала о нём всё. Достаточно, чтобы понимать: здесь нет любви. Только телесный торг. Сдача тела за стоимость ночи и я часть этого теперь? Нет. Лучше смерть. Мы свернули в другой коридор, и я уже почти не чувствовала под собой ног, когда навстречу вышел мужчина. Лет сорок, может чуть больше, с хорошо ухоженным лицом, без единой седины, слегка полноватый, но с достоинством. Его руки держали двух женщин, высоких, ухоженных, идеально вальсирующих с ним в такт. Он что-то говорил им, они смеялись. До того, как мы подошли слишком близко, Марк скользнул взглядом в мою сторону и произнёс негромко: — Это Ичиро Сайгю. Владелец этой сети. Наш клиент. И союзник. Ичиро Сайгю. Я выучила имя сразу. Запомнила, как имя палача. Нет... Меня не хотят продавать, но я должна вести с ним дела? С владельцем публичных домов? Стоило Ичиро заметить нас, а скорее Марка, как он тут же оттолкнул от себя дам, но не прежде чем по-хозяйски шлёпнуть каждую по ягодицам. Фу, гадко, похотливо и мерзко до тошноты, словно он метил свою территорию и улыбался, как актёр, выходящий на сцену: растянуто, вальяжно, с тем гниловатым шармом, от которого мурашки по спине не от восхищения, а от отвращения. — Ма-а-арк, мальчик мой! — протянул он, словно смакуя каждую гласную. — Моя рыжая звёздочка, мой сладкий юноша... Он говорил напыщенно, почти театрально, с жеманством, которое совсем не вязалось с его внешностью и это было странно. Вроде азиат... Черты лица, волосы, голос, а манеры как у развратного, уставшего от жизни француза с провинциальной сцены. Всё в нём кричало о переигранной пошлости. — Мои девочки часто спрашивают про тебя... Ах, ты совсем забыл дорогу в наш скромный храм наслаждений и утех... Марк остался камнем, ни одного жеста, ни одного моргания. Только воздух вокруг стал тоньше, словно он просто выключил реакцию – физически и морально. — Жаль, — коротко бросил он. — Работа. Тогда Ичиро заметил меня. Или, точнее, обратил внимание. До этого я для него не существовала, а теперь, под его взглядом, я будто обнажилась. Он смотрел не как мужчина, даже не как охотник, а как мясник, оценивающий, сколько с меня выйдет килограммов "товара". Я не пошевелилась. Но пальцы сжались в кулаки, правда только внутри, наружу нельзя. Ни звука, ни дрожи. Он наклонился ближе, его дыхание пахло тяжёлым парфюмом, горьким алкоголем и чем-то ещё... чем-то гнилым. Его пальцы, увешанные широкими перстнями с камнями, скользнули по моим волосам. В этот момент я ощутила всё: отвращение, бессилие, грязь, которая осталась на коже после его прикосновения. Хотелось вырваться, ударить, закричать. — Какой же чудесный флёр ты привёл ко мне, Маркуша... — прошептал он почти с нежностью. — Это что, компенсасьон по долгам? Хм... Но, должен признать, я готов принять. Высокая... Волосы – нуар. Вес... ну, набрать можно. А личико... ммм… весьма-весьма... И в этот момент Марк пошевелился. Неспешно, но с ледяной точностью. Его рука поднялась и учтиво, но твёрдо убрала чужую ладонь с моих волос. Он не отводил взгляда, его глаза были темнее обычного, как будто внутри загорелся крохотный огонь, не дающий тепла, только свет. — Сайгю. — Прозвучало ровно, почти вежливо, — попрошу впредь не прикасаться к моему боссу. Ичиро отшатнулся на шаг, словно это был удар. Он моргнул, ироничная улыбка на мгновение дрогнула. — Перед тобой Рин Томануро. Наследница семьи Томануро. Мы пришли на переговоры. Тебя должны были предупредить об этом ещё вчера. Слово "наследница" прозвучало как приговор, как ловушка. Ичиро не ждал этого, я это почувствовала. Он не считал меня кем-то, а теперь вынужден был посмотреть на меня иначе. Не как на товар, а как на фигуру. Игрока. Возможно, не по уровню... Но опасного. Потому что за мной стояла фамилия. На мгновение в Ичиро будто вселилась пустота. Его лицо застыло, глаза расширились едва заметно, как у актёра, которому внезапно забыли выдать реплику, но он быстро пришёл в себя. Улыбка вернулась, натянутая, но всё такая же вкрадчивая, он даже слегка поклонился, выверенно, будто на театральной репетиции. — Ах, простите, простите, мисс Томануро, — пропел он с преувеличенной любезностью, театрально всплеснув руками. — Простите мне мою дерзость. Старый дурак, что поделаешь... Привычка видеть в каждом прекрасном создании источник вдохновения... и, быть может, дохода, хах! Он рассмеялся. Противный, фальшивый смех, не весёлый, а требующий. Он смеялся так, как будто требовал, чтобы и мы засмеялись, чтобы мы простили, чтобы сцена прошла, не оставив шрамов. Но шрамы уже начали формироваться под кожей, в груди, где билось сердце. Я чувствовала это. — Позвольте загладить свою вину, — продолжил он, всё тем же медовым тоном. — Пройдёмте, пожалуйста, в отдельную комнату. У нас тут есть прекрасная переговорная... уединённая, тихая. Без лишних ушей и, гм, соблазнов. Только работа, клянусь своей честью. Он повернулся, широким жестом указывая нам путь, но глаза... Глаза остались на мне. Даже когда он отвернулся, я ощущала их. Как будто он не просто смотрел, он вырезал меня взглядом, по частям, как мясник на прилавке: ноги, бёдра, талия, грудь, лицо, волосы. Он оценивал не меня, он прикидывал сумму. Рыночную. Цену, которую мог бы назвать, если бы... Если бы не фамилия, если бы не Марк, если бы я была просто "той девчонкой", а не наследницей. Это не был обычный взгляд, не похоть даже, а холодная, расчётливая жадность. Его губы говорили "простите", а глаза шептали: "в другой жизни я бы тебя продал и продал дорого". В его взгляде не было уважения, только сдерживаемая алчность. Как у игрока, что видит на руках джекпот, но не имеет права делать ставку. Я ощутила, как внутри всё сжалось. Под ложечкой был тяжёлый ком, а в горле пустота. Но я не позволила себе ни дрожи, ни шага назад. Я сделала шаг вперёд, хоть и рядом с Марком. Пусть знает, что я вижу, пусть знает, что мне страшно, но я стою. — Пожалуйста, — тихо сказала я. — Покажите комнату. Он кивнул, и пошёл впереди нас, всё так же пружинисто и слегка вразвалочку, как будто дирижируя сценой собственной похоти. А я шагнула следом в гущу сделки, в сердце паутины, где прячется зверь, что улыбается и говорит комплименты, но мечтает, чтобы я оступилась. Ичиро повёл нас в комнату и вот тут по-настоящему накрыло. Вульгарность. Не просто пошлость, нет. Агрессивная, сальная, навязчивая безвкусица, будто орала мне в лицо: "Здесь тебе не место". И дело не в том, что я выросла под надзором богобоязненных настоятельниц. Дело в том, что отец с детства вбивал в меня вкус к вещам, к пространству, к тишине и свету. А это... это было издевательством над самим понятием стиля и хоть какой-то эстетики. Стены густо-красные, будто обшарпанное мясо, бархатные диваны, воняющие не тканью, а памятью... чужой, липкой, несмываемой. Господи, прости, что зову Тебя в это место, откуда Ты, кажется, ушёл навсегда... Но я глядела на эти диваны и знала: на них ломали жизни. Девочек. Многих. Молчаливо, системно, как под прессом. Сайгю закрыл за нами дверь, за ней остались те самые девочки, улыбающиеся, ухоженные, будто дома... А ведь и правда – это теперь их дом. Кто-то сюда пришёл, чтобы вернуть долги, кто-то – потому что её продали, кто-то – потому что выбора не осталось и каждый вечер, каждую ночь, каждый чёртов вдох они отдают своё тело ради выживания. Или потому, что им просто не дали другого пути. А Ичиро? Он сказал, что его девочки скучают по Марку. Значит, Марк тут бывает? Часто? Хочется не верить, но... мы пришли к Ичиро именно потому, что он – старый партнёр моего отца и я невольно задалась вопросом: а отец тоже был частью этого мерзкого бизнеса? Или лишь знал и молчал? Надеюсь, нет. Господи, надеюсь... Он был гордым, сдержанным человеком. Надеюсь, он не опустился до того, чтобы покупать женское тело за деньги. Хотя, справедливости ради, позволить себе это он спокойно мог. Финансово. Мы сели. Воздух казался густым, как расплавленный воск. Ичиро подошёл, всё так же жеманно, с масляной улыбкой на губах: — Мои многоуважаемые гости... не желаете ли чего-нибудь выпить? Виски, скажем? Я даже не успела открыть рот, как Марк уже ответил: — Благодарю. Я и мисс Томануро выпьем. За двоих? Это негласное правило? Переговоры обязывают? Чёрт побери, Марк... Может, хотя бы намекнул бы? Но, впрочем... Со стороны, вероятно, это выглядело как надо. Мол, я не пустышка, а фигура. Молчу, потому что так велят обстоятельства. Потому что мои слова – валюта, редкая и дорогая. Потому он говорит за меня. Может, он и с отцом так говорил? Или просто хочет уберечь меня, насколько это вообще возможно, в этом блевотном аду. Он налил. Три стакана. Аккуратно, без суеты и поставил перед нами. Начал говорить: — Маркуша… ты же знаешь, я собираюсь открыть пару восхитительных заведений в Новом Орлеане… И мне крайне нужна помощь твоей чудесной спутницы… — Попрошу. Обращайся по фамилии. Мне известны твои методы, но подобное обращение неприемлемо, — Марк отрезал холодно, ни эмоции, ни тени сомнения. Камень. Чёртов монолит. — Прости мне мою дерзость, Маркуша, — Ичиро тут же отступил, но я видела, как его взгляд цепляется за меня, как коготь. Он меня не видит... не как личность, не как партнёра. Смотрит, оценивает, приценивается. В уме уже считает: сколько бы за такое тело заплатили, если бы он мог его продать? Он облизнул губы. Ненароком, но мерзко и продолжил: — Госпожа Томануро... как вам известно, Новый Орлеан – город романтики, любви, денег... секса... — Он будто вдавил последнее слово в воздух, словно раскалённую иглу в кожу. Я сдержалась. Почти. — Много мужчин заглядывается на моих девочек. Хотят... отведать сладкого кусочка без должной платы. Потому я нанял охрану, много охраны и вот... — Он сделал паузу, словно хотел, чтобы я прочувствовала каждое его слово. — Я хотел бы узнать ваше мнение: чем, по-вашему, стоит вооружить моих строгих и крепких ребят? Он смотрел на меня в упор. Глаза у него были узкие, почти щёлки, но я видела: внутри была чёрная, выжженная пустота. Ни вины. Ни стыда. Только расчёт. И жажда. И власть. Власть над теми, кто слабее. И я вдруг поняла: я не просто сижу в комнате, я на ринге. Только тут не дерутся кулаками, тут покупают, используют и выбрасывают. И если я оступлюсь – меня тоже попытаются купить. Не в этот раз, может быть. Но в следующий. Или в другой комнате. Или в другом городе. И потому я смотрела прямо на него, как отец учил. Спокойно, но ни на секунду не моргнув. Я вдохнула глубоко, беззвучно, как перед выстрелом. — SIG Sauer MPX. Версия с укороченным стволом и модулем подавления звука. Патрон – 9×19 мм. Надежная, компактная, высокая точность при ближнем и среднем бою. Особенно эффективна в помещениях, где громоздкое оружие лишь мешает. Быстрая смена магазина. Меньше отдачи – быстрее контроль. Говорила почти машинально, ничего лишнего, ни одного нерва в голосе. Я подняла глаза на Ичиро холодно, расчетливо. Вот теперь пусть смотрит и видит: я не его товар. Я не его девочка. Я его проблема, если он этого не понял. Он моргнул и на долю секунды в его взгляде мелькнуло что-то, как слабый импульс от удара током. Удивление? Неприязнь? Или просто пересчёт возможных рисков? — Превосходный выбор... — приторно протянул он, но голос уже не звучал так вкрадчиво. В нём что-то осело, потускнело. Ичиро вдруг улыбнулся, не той липкой, приторной улыбкой, от которой по коже ползли мурашки, а... чем-то другим. Мягче. Пустее. Как будто играл не на победу, а на понимание. Будто все это: давка, натиск, излом... были просто способом посмотреть, сломаюсь ли я. Проверка на подлинность: та ли я Томануро, о которой говорил Марк, или очередная кукла в пиджаке, не доросшая до теневого рынка. Он выпрямился на диване, на том самом бархатном монстре, в чьей обивке, наверное, до сих пор прилипшие слёзы, сперма и кровь. Мебель в таких местах не просто стареет – она старится как свидетель. Безмолвный архив криков, сделок, унижений. Обитель воровских исповедей, телесной торговли и дел, заключённых под шорох шелка и хруст льда в бокале. Диван знал слишком много и молчал лучше, чем все обитатели этого места вместе взятые. Ичиро сделал очередной глоток виски, его голос зазвучал ниже, спокойнее: — Словно твоего отца слушаю, Рин. Опыт... да, сыроват. Но ты знаешь, что продаешь. А это, черт подери, половина успеха. Я вот, к примеру, продаю женские тела. И, поверь, я их знаю до последней косточки. Потому и бизнес идет как по маслу. Потому и ты мне интересна. Он сделал ещё один глоток и поставил стакан с аккуратным звуком на стол, будто отчеркивая: сказано, дело есть, решено. — Меня устраивает твой выбор. Я готов работать. Просто так? Это всё?.. Ладно. Похоже, нужно брать момент, пока двери открыты. Но... а когда мы успели перейти на "ты"?... Успели ли? Я что-то пропустила?... — Господин Сайгю, — начала я, пытаясь удержать ритм, но он тут же отмахнулся. — Просто Ичиро. Не стоит ломать язык, милая, ты отвратительно произносишь мою фамилию. И на "ты". — Его улыбка осталась, но голос посуровел. Он раскинулся на диване, закинув ногу на ногу, будто бы всё происходящее лишь спектакль на его сцене. — Д-да, благодарю... — запнулась я, потом собралась. — Меня интересует количество. Сколько единиц товара вы... ты хочешь закупить? Ичиро довольно прищурился, как кот, которому под нос поставили тёплое молоко. — Три сотни MPX и двадцать снайперских винтовок DSR-Precision. Господи... Я внутренне дернулась, но кивнула. Уголком глаза посмотрела на Марка как на скалу, которая всегда стояла за моей спиной. Он уже должен был всё считать. Он всегда считает быстрее, чем я успеваю вдохнуть. — Марк, это реализуемо? Склады потянут? Он не стал даже моргать. — Доставим в течении недели. Общая сумма – 970 тысяч долларов. Половина предоплата. Остальное по факту приёма, как всегда. Он сказал это спокойно, как будто речь шла о заказе вина. Как будто мы не договаривались почти на миллион долларов, на оружие, которое завтра может оказаться в руках убийц, телохранителей, наёмников, да кого угодно. Ичиро не удивился, он просто кивнул, на лице всё та же маска, но теперь уже не давящая, не притворная. А настоящая. Деловая. — Ожидаемо. Деньги будут. Внутри меня всё ещё что-то вибрировало. Как будто где-то в сердце оставили включённым мотор, но я держалась. Я больше не гостья в этом мире. Я – его часть. Холодная, расчётливая, опасная. Ну, или хотя бы стараюсь такой выглядеть... И... Это всё? Сделка? Просто... так? Показательное шоу от Марка, холодная игра Ичиро, большие деньги на кону и всё решается одним предложением и поданным стаканом? — Завтра будут готовы все бумаги, Ичиро, — сказал Марк и неспешно поднялся на ноги, протянув мне руку. Жест был вежливый, даже учтивый, несмотря на то, что я сделала буквально... ничего. Он все еще вел себя, словно я его босс. — Оплату ожидаем завтра же. И мы вышли. Просто вышли. Без охраны, без подвоха, без угроз. Я шла следом, пытаясь не показать, как тяжело мне даётся контроль дыхания. Это всегда работает вот так? Вошёл, выпил, пару слов – и сделка на миллионы в кармане? Но ведь он сам говорил мне быть осторожнее... Я шла, будто в тумане. Всё казалось нереальным... какой-то хлипкий фарс, в котором я по ошибке заняла чужую роль, а ведь ещё вчера Марк на складе почти шепотом сказал: "С теми, с кем работаешь, осторожнее. Здесь зубами улыбаются и этими же зубами глотки рвут". А сейчас? Улыбки, виски и деловой тон. А глотку когда рвать будут?... Мы с Марком шли по коридорам борделя. Девушки полураздетые, кто с усталым взглядом, кто с игривым, кто просто... с пустым, провожали нас глазами. Некоторые даже улыбались. Ему. Не мне. Мне не улыбалась ни одна. И это было логично: я здесь чужая. Непрошенная. Пустое место. Хотя, если честно, я и сама себя такой сейчас чувствовала. Я немного ускорила шаг и приблизилась к Марку. В голос вкладывала как можно больше спокойствия, чтобы не выдать себя. — Это всегда так просто происходит? Или только на этот раз? — Только на... — начал он, но не успел договорить. Голос, звонкий, обволакивающий, прервал его: — Ма-арк! Рыжий мой котёнок, где пропадал? Женщина, точнее, девушка, но уже выжженная этим местом, почти прыгнула ему на шею, прижавшись так плотно, что казалось, они сейчас сольются в одно тело. На ней было что-то, что нельзя было назвать одеждой, скорее намёк на неё. Её грудь буквально врезалась в его грудную клетку. Она была эффектной, яркой и, наверное, красивой. Даже я невольно задержала взгляд, не сразу сообразив, что делаю. Но это было... не моё. Совсем не моё. — Ого, а это кто у нас? — её глаза скользнули по мне и голос стал ниже. — Новенькая? Или ты, Марк, решил сменить типаж? Эта вроде не из наших. — Нора, тише... — устало выдохнул он и положил руку ей на ягодицы, чуть сжав. — Это моё начальство. Мы тут по работе. Нора. Значит, так её зовут. Она удивлённо посмотрела на меня, как будто всерьёз не верила, что вот такая, как я, в строгом костюме и белой рубашке, с прямой спиной и отсутствием хоть какого-либо намёка на кокетство, может быть кем-то важным в этом мире. Ну или хотя бы кем-то важным в глазах Марка... — Начальство? — переспросила она, будто смакуя слово на языке. — Вот это у тебя теперь начальство... А ты говорил, любишь, когда сиськи с характером, а тут... — Она тихо засмеялась, почти мурлыча, и снова ткнулась в него носом. — Нора... — Марк улыбнулся, уже иначе, чуть наклоняя голову. — Ты же знаешь. Работа работой, а по ночам я люблю именно твои коготки. Не ревнуй. — Тогда загляни ко мне, котик, — прошептала она прямо ему в губы, водя пальцем по его груди. — Я сегодня вся для тебя. И сверху, и снизу. Всё это длилось всего пару секунд, но мне показалось, что целую вечность. И вот, когда я уже почти справилась с раздражением... он. Он, мать его, провёл языком по её шее! Медленно. Так, как будто не спешил даже дышать. И тут во мне что-то сжалось. Я не святая, я не ребёнок, но пять лет в приюте, пропахшем иконами и молитвами, всё же оставили в голове какое-то представление о границах. И эта сцена была уже далеко за ними. Мне стало тесно. Словно стены приближались, я почувствовала, как всё внутри сжалось от неловкости, от неуместности, от того, что я словно дите, случайно вошедшее не в тот вагон. Я отвела взгляд. Просто не смогла больше на них смотреть. Стало жарко. Неловко. Грустно? Нет... скорее стыдно. Не за них, а за себя, за то, что не умею существовать в этом мире. За то, что всё ещё думаю о словах из молитв, которые повторяла по вечерам в том приюте. За то, что сейчас мне хочется быть где угодно, только не здесь. Марк что-то прошептал ей на ухо. Я не разобрала слов и, может, хорошо, что не разобрала. До меня донёсся лишь её смех. Высокий, откровенный, без капли стеснения. Она ушла, слышался только стук её каблуков по полу, ритмичный, уверенный, как удары сердца. Моего сердца. Мы вышли из борделя молча. Марк не сказал ни слова. Я – тем более. Я и не могла. Что бы я ни сказала сейчас, голос мог дрогнуть, а я не хотела, чтобы он это услышал. Когда за нами захлопнулась дверь этого гнилого вертепа, я выдохнула, медленно, отчаянно, будто впервые за всё время получила право на воздух. Он обжёг лёгкие, воздух был сырым, вязким, пропитанным чужими запахами и страхами, но всё равно чище, чем то, что оставалось внутри. Меня внезапно затошнило. К горлу подкатило, в висках застучало. Пространство качнулось, будто земля решила сменить угол наклона. Я не сдержалась, прижалась ладонью к стене, как к последней опоре. Марк подошёл, осторожно коснулся моего локтя. Его пальцы были теплее, чем я ожидала... человеческие. Непривычно. — Рин… — его голос прозвучал глухо, почти неловко. — Прости за этот... цирк. С Норой. Но, поверь, это представление – твоя тихая победа. Оно сыграет на тебя, очень сильно. Я подняла на него взгляд, всё ещё ловя рваное дыхание. Лёгкие будто сжимались изнутри, и каждый вдох давался как после изнурительного бега. Или как после паники. А может, это и было оно. — На руку?.. — я едва нашла силы на голос. — О чём ты, чёрт возьми? Он говорил спокойно. Слишком спокойно, как будто эта реальность для него была такой же обыденной, как для меня винтовка и прицел. Я чувствовала себя безнадёжно глупой и неопытной, как ребёнок, забывший простейшие правила. Те, что, казалось бы, знает каждый, как дважды два, но в его взгляде не было осуждения. Только терпение. Учительское, странно нежное. — Бордель – не простое место. Это осиное гнездо, — сказал он, глядя куда-то в сторону, будто видел весь механизм в разрезе. — Тут живут слухи. Они проникают в стены, впиваются в постельное бельё, выживают всех, кто хочет молчать. Даже если твою фамилию пока слышал только Ичиро, поверь, к утру всё станет ясно. Он говорил медленно, взвешенно и каждое слово будто вбивалось в мой мозг молотом. — Нора шепнёт своим, мол, была какая-то странная девчонка, вроде не из наших, но Марк назвал её начальницей. Ичиро к ночи накидается и проговорится какой-нибудь из своих шлюх о том кто ты, откуда, почему. И всё – паутина сплелась. Змеиное кубло зашевелится. Он отпустил мой локоть, а я даже не заметила, как вцепилась в него. Марк достал сигарету. Щёлкнул зажигалкой, в темноте пламя было будто вспышкой чего-то опасного. Он глубоко затянулся и выдохнул дым, не спеша, размеренно, как будто отпускал напряжение сквозь лёгкие. — Сделка вышла хорошей, — продолжил он после паузы. — Но ещё лучше то, что к утру нужные люди будут знать: Томануро снова работает. Я стояла неподвижно, внутри всё стягивалось. Произношение моей фамилии в его устах прозвучало, как приговор... Или как вызов и, может быть, я действительно вернулась в игру, но пока всё, чего мне хотелось – это просто смыть с себя эту ночь. Каждую её секунду, каждый взгляд, каждый смех, каждый вдох и выдох, сделанный в тех стенах. Смыть до крови.