Часть 5. Слухи.

Повествование в данной части ведется от лица Марка. Угольный кончик сигареты тлел медленно и неровно, отбрасывая короткие, багровые всполохи. Я затянулся, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие, вытесняя кислород, притупляя острые углы реальности. Прямо как совесть, что ли?.. Промелькнула вдруг дурацкая, никчемная мысль. Хотя... Какая совесть? Я выкопал для этой бесполезной хуеты яму где-то между своим первым стволом и первым предательством. Мой взгляд, привыкший выхватывать в толпе малейшую угрозу, самопроизвольно наткнулся на Рин. Она вывалилась из-за тяжелой двери этого вертепа, будто я её не на переговоры водил, а скатал на тот свет, хорошенько потоптал и выплюнул обратно. Лицо прозрачное, под глазами синюшные тени. Стояла, опершись о косяк, и дышала ртом, мелко-мелко, стараясь не двигаться. Ох бля... Чует мое сердце, еще пара минут и ее пробьет на благородный, неподдельный позыв дать залп в ближайший куст. И это ведь только начало, самая что ни на есть разминка, прелюдия к тому пиздецу, что грядет. А что будет дальше? Первый труп, теплый и бездыханный, первая чужая кровь, брызнувшая на ее идеально чистые руки. Не «если», а «когда». Она ж не выдержит... Рухнет без чувств, точно. И мне придется тащить ее на руках, как какую-то потеряшку из начальной школы, беспомощную и легкую. Блядь, Рин... Ну за что? За какие грехи ты мне в таком виде подкинута? Свалилась же... Да и я умник еще тот, тащу её сразу в ад. С другой стороны, а куда еще? — Поехали, — голос мой прозвучал хрипло и грубо, сорванный сигаретой и усталостью. — Отвезу тебя домой, ты справилась и даже лучше, чем я предполагал. Бросил окурок под ноги, втоптал его в грязь носком поношенного ботинка с характерным, удовлетворяющим жестом. Подошел, взял ее под локоть и почувствовал как вся она напряглась, а потом обмякла, отдавшись моей воле. Видно же, как ее трясет изнутри, мелкой, предательской дрожью, будто в лихорадке, но она стиснула зубы и молчит. Держится. На том спасибо. Ехали мы в гробовой тишине, улицы за окном проплывали лениво и безучастно. Она сидела, уставившись в одну точку, вся сжавшаяся, уставшая не физически, а душой, на самом дне. А ведь это только начало. Дальше только хуже. Я нарушил молчание, резко кашлянув. — Я взял кое-какие бумаги, приедем – покажу, тебе вникать нужно. Схемы, маршруты, люди... Жалеть ее? Нет, я не имел на это ни малейшего права. Я ей не папочка-утешитель, не плечико, в которое можно поплакать. Я тот, кто будет рядом, когда все пойдет под откос. Тот, кто будет отстреливаться, прикрывать ее отход, тащить на себе, если понадобится. Тот, кто ценой всего, что у него есть, попытается оставить ее живой. В этом был весь смысл моего грешного существования теперь. Она лишь слабо, едва заметно кивнула, даже не издав ни звука. Машина замерла у подъездной дорожки, тишина в салоне стала вдруг оглушительной, давящей. Я открыл ей дверь, подал руку – не жест галантности, а просто необходимость. Ее дом встретил нас стерильным холодом. Чисто, просторно, стильно и до тошноты бездушно. Последнее её отец терпеть не мог, но по стилю видно – руку он сюда приложил от и до, чувствую его почерк даже в интерьере. Но было удобно, никаких лишних деталей, ничего живого, что могло бы помешать концентрации. Прошел на кухню, к этому гигантскому острову из полированного камня, такому удобному для того, чтобы разложить на нем не ужин, а схемы чужого краха и вывалил на холодную столешницу папки. Этот звук – шлепок кожи об камень... ох, он прозвучал как приговор. — Рин, смотри сюда, — мой палец ткнул в верхнюю обложку, оставив невидимый след на пыли чужих секретов. Она подошла, покорная, безмолвная, ее молчание было гуще и выразительнее любого крика. Она просто смотрела и ждала, а я чувствовал, как между нами натягивается струна. — Это тебе нужно вызубрить. До костей. До той поры, пока эти схемы не станут сниться тебе по ночам, пока ты не станешь видеть наши маршруты на внутренней стороне век. Порты, границы, купленные чиновники... Это не карта, Рин, это твой новый закон. Учить как «Отче наш», если, конечно, ты еще помнишь, как он звучит. Она скользила по строчкам взглядом, но я видел – она не читала, она смотрела сквозь бумагу, в какую-то свою внутреннюю пустоту, куда еще не добралась боль. Голова, конечно, кипит, переполнена до краев чужими грехами и цифрами. Ничего, привыкнет, у неё выбора нет. Достал вторую папку, потолще, но полегче для восприятия. Оружие. Язык, на котором здесь говорят красноречивее всего и который она понимает. — А вот это тебе должно понравиться, — бросил я с усмешкой, в которой не было ни капли веселья. — Свежий отчет по арсеналу. Новые игрушки, кое-что экзотическое. Есть что вспомнить, есть чему подучиться. Не сомневаюсь, справишься. И не ошибся, в ее глазах, еще минуту назад пустых и отрешенных, вспыхнул тот самый огонек, дикий, жадный, знакомый до боли. Я отвернулся и взгляд мой упал вниз, на собственную потертую штанину. Твою мать, давит... Так тупо и навязчиво, напоминая о простых, животных потребностях и о том, что я не просто функционер, не просто охранник для принцессы, а все еще живой мужик, измученный постоянным напряжением. Нужно закругляться здесь и валить к Норе. Она, в отличие от этой девочки, точно знает, как расслабить цепного пса вроде меня. Знает, куда нажать, что сказать. Взял последнюю папку, самую тяжелую и не по весу даже. Взгляд стал жестче, голос приобрёл стальные, режущие нотки. Игры кончились. — Вот эту ты зубришь в первую очередь. От корки до корки. — Раскрыл ее, ткнул пальцем в первую же фотографию. Лицо... старое, сука, противное такое... Испещренное шрамами. — Знаешь его, да? Помнишь? — Помню, Марк, — её голос прозвучал тихо, едва слышно, но где-то в глубине, за этой тишиной, что-то полыхнуло. Я это увидел, почувствовал кожей, ту тончайшую вибрацию ненависти. Грусть? Возможно. Но злоба – точно. Живая, острая, как бритва. — Гаспар... Это имя прозвучало как яд, который она годами носила в себе. Да, Рин. Именно он. Этот старый шакал, вонзивший зубы в глотку твоему отцу и не отпускающий до сих пор. Из-за него ты осталась одна в этом мире, который пожирает слабых. Я это помню. Каждый день помню. И ты обязана помнить. — Он всё ещё главный, враг номер один. В этой папке всё, что мы о нем знаем: его люди, его схемы, его убежища. Имена, фотографии. Запомни их в лицо. Выучи досконально, ты не имеешь права работать с ними. Никогда. Ни под каким предлогом. Ты поняла меня? — Поняла. Я смотрел на неё, на эту хрупкую, разбитую девочку с глазами, полными внезапно ожившей ярости и... черт его знает, о чем думать. Вижу, попал точно в цель, в самую сердцевину незаживающей раны. Прости, мелкая. Мне не нужна твоя благодарность, мне нужна твоя злость. Без нее здесь никто не выживает. Вся эта история... твой старик, его империя, я сам, грешный – всё это одна сплошная, гноящаяся рана, в которую каждый день будут тыкать грязными пальцами, проверяя на боль. Привыкай... он терпел, я терплю и ты теперь будешь. Таков закон этой жизни. Единственный и нерушимый. Моя рука сама потянулась к ней, легла на хрупкое плечо. Вот так и смотрю на нее, как на сестру... Младшую, беспомощную, вечно вляпывающуюся в дерьмо. Другого взгляда у меня просто не вышло вырастить за все те годы, будто она проросла сквозь меня корнями, став частью пейзажа моей жизни. С пеленок на руках, черт побери. Купал, носил, жопу подтирал, когда та золотая дура, что звалась ее матерью, пропадала бог знает где, тратя его деньги на бриллианты и, быть может, на молодых кабелей... Эх, хотел же я эту мразь на измене поймать, да не получалось. То ли верная своему кошельку была, то ли пряталась слишком хорошо. Платья Рин с той стервой тоже выбирал... она ведь только и умела, что критиковать, а решение всегда скидывала на меня и дочь свою ни в грош не ставила. Так что нет, не жаль, что сдохла. Надеюсь только, что в те редкие моменты детства, когда Рин была со мной, ей было не так херово, как может показаться сейчас, когда вся эта грязь полезла наружу. — Ну что? Всё запомнила? — спросил я, и голос неожиданно смягчился, стал тише, почти по-доброму, каким бывал очень давно, на той самой кухне, за старым облезлым столом, когда мы бились над её дурацкими школьными задачками по математике. Только теперь вместо безобидных формул были лица, которые нужно избегать, и схемы, за малейшую ошибку в которых можно запросто лишиться головы. — Да... спасибо... — проговорила она, уткнувшись взглядом в полированный пол и по этому сдавленному шёпоту я понял: всё, достаточно. Хватит этой драмы, этого похоронного настроения. Её нужно вытаскивать отсюда, назад, к жизни, какой бы жестокой она ни была. Не может быть, чтобы та самая упрямая девица, что швырялась в меня камнями и лазила по крышам, за которой я потом гонялся с ремнём, превратилась в этот сжатый, перепуганный комок нервов. — Отлично. Я тогда пойду. Если что – звони. Хоть среди ночи, — я отпустил её плечо, чувствуя под пальцами хрупкость кости, и развернулся к выходу. Между ног уже пульсирует тупая, навязчивая боль, требующая немедленного разрешения. Нора... моя чёртова волшебница... Я сойду с ума, если не доберусь до неё в ближайшие двадцать минут, если не почувствую её пальцы, не утону в том притворном, но таком желанном сейчас забвении. — Ты куда? Поздно уже. Я думала... ну... ты у меня останешься, — пробормотала она неловко... Забота? Или просто привычка, что кто-то всегда должен быть рядом, как было когда-то? Ох, Рин, поверь, я бы с радостью рухнул на твой стерильный диван и провалился в беспамятство, но у меня есть куда более насущная, жесткая, физиологическая проблема. И я не намерен решать её в одиночестве, собственными руками, в четырёх стенах, что пахнут твоими страхами и моим отчаянием. — Нет, Рин. Ты и так выжата, как лимон. Ещё и мной заниматься, это слишком даже для тебя. Я к себе, — выдал ровно и спокойно, без тени фальши, потому что это была правда. Её единственное спасение сейчас было в одиночестве, а моё в том, чтобы его нарушить и в голове уже крутится навязчивая плёнка: её пальцы, язык, бедра... чёрт. Хватит. Я уеду, и точка. — А... ну, хорошо... как хочешь... — глухо, почти обреченно сказала она, и я почувствовал, как с души сваливается тяжёлый, невидимый камень. Попрощались коротко, обезличено, как два солдата. Я пулей вылетел из её идеального, мёртвого дома, ввалился в кресло тачки, резко завёл мотор и втопил газ. Плевать на правила, на светофоры, на спящий город. Эта ночь будет моей. Асфальт под колёсами растекался чёрной рекой, унося в небытие всё: и холодный блеск её дома, и собственную раздвоенность, и тяжёлый груз ответственности. И вот он, тот самый островок, призрачный и миражный, где стираются границы, где плоть становится единственной реальностью, а ласка – самым примитивным и потому гениальным способом забытья. Моя остановка. Единственная. Вылез из машины и захлопнул дверь с таким грохотом, будто гранату взорвал. Внутри был привычный калейдоскоп: приглушённый свет, бархатные улыбки, продажные и потому бесконечно искренние в своей простоте, бёдра в ажурных чулках, обнажённые плечи, блеск бижутерии на коже. Они все подмигивают, кивают, зазывают, и каждая по-своему прекрасна, каждая мастер своего дела и каждая, черт возьми, смотрит на меня, но... Леди, простите, вы все чудо как хороши, правда сегодня, как и всегда, мне нужна только одна. Нора. Моя. Единственная жрица этого храма. И вот... В глубине коридора, среди шелеста шёлковых халатиков и мимолётных, скользящих вздохов, я её увидел. Невысокая, с короткими, стриженными волосами, падающими чуть ниже мочек ушей. Свет неона играл на её прядях, словно освящал икону чистейшего разврата. Она была красива до дрожи, до боли в скулах, и она не шла – она именно что скользила. Всё. Остальные женщины, эти десятки почти голых, заманчивых тел в кружевах и на шпильках, просто исчезли. Для меня в этот миг существовала только она. Одна Нора. Я сорвался с места, как голодный зверь, учуявший кровь, подлетел, вцепился в её гибкую талию, зарылся лицом в шею, в волосы. Запах... Да, тот самый. Секс. Чистый, липкий, как самый дорогой ликер, и такой же, в сущности, как у всех остальных здесь. Но её я хотел всегда и сильнее. — Комнаты есть? — Чуть ли не простонал я ей прямо в ухо, сдавленно, уже еле сдерживаясь, чтобы не взять её и не трахнуть тут же, у стойки, на глазах у всех. — Следуй за мной, — буквально мурлыкнула она в ответ, её голос был низким, хрипловатым от сигарет и знающим, она взяла меня за руку. И мы пошли. Коридор казался бесконечным тоннелем, уводящим прямиком в преисподнюю, но я знал: в его конце меня ждёт мой личный, купленный за немалые деньги рай. Одна из множества одинаковых дверей бесшумно распахнулась, и я влетел внутрь, втягивая её за собой. Комната утопала в кроваво-красных тонах, бархатные стены, алое постельное бельё, будто нутро только что вспоротого трупа. Огромная кровать в центре, а над ней красовалось огромное, безжалостное зеркало. Идеально. Я хотел видеть всё. Хотел смотреть, как эта ведьма, эта профессиональная обольстительница скачет на мне, закатывая глаза от наслаждения, пока я сам не взвою от долгожданной разрядки. Молча, без лишних слов, я схватил её за шею, пальцы вплелись в короткие пряди у виска, не оставляя шанса на сопротивление, на диалог. Она – мой кислород здесь и сейчас, единственное, что может потушить пожар внутри. Я вдыхал её запах, вжимался в её полуоткрытый рот, царапал зубами её губы, в которые она, я знаю, вкалывает что-то чёртовски дорогое, чтобы они оставались такими... полными, соблазнительными, мягкими, как у дорогой конфетки. Умеет, стерва, держать форму, за что ей отдельный респект. Пока мой язык грубо и жадно шарил по её рту, выискивая каждый уголок, мои руки не тратили времени даром, снимая с неё всё это лишнее, всё это красивое, но ненужное бельё. Плавно, но без остановок, без намёка на нерешительность. Да, в нём она чертовски хороша. Но без него... Без него она становится лучше. Дверь с лёгким стуком захлопнулась за спиной, и я швырнул Нору на широкую кровать, как мешок с костями, с размаху. Сам – сразу же за ней, тяжёлым грузом обрушиваясь сверху, впиваясь зубами в нежную кожу шеи. Эта шлюха тает от грубости, от боли, от демонстративной власти, и меня это дико заводит, заставляет кровь пульсировать в висках и не только. Ей не нужны ласки и прелюдии. Мне – тем более. Я не за нежность бабки плачу. Я скользнул ниже – к её груди. Твёрдые, налитые соски так и просились в рот, а я что? Я схватил один губами, втянул, почувствовал его упругость на языке, потом прикусил – сильно, сука, чуть ли не до хруста. Она дёрнулась, заёрзала подо мной, выгнула спину, подставляя себя ещё больше. Вот за это я тебя и люблю, Нора. За то, как ты отзываешься на каждое моё движение, как выгибаешься, как готова принять всё, что я тебе дам, и даже больше. Мои собственные штаны стали проклятыми кандалами, невыносимо давя на готовый взорваться член. Я не снял их, я их с себя сорвал одним злым, резким движением, почти рвя ткань. Он давно уже стал камнем, пульсировал, требовал своего, рвался внутрь, в ту тёплую, мокрую плоть, что ждала его. Мне не терпелось, я хотел её. Глубоко, жестко. Так, чтобы потом, когда всё кончится, выходя отсюда, у неё подкашивались ноги и моё имя вертелось на языке, как единственная доступная ей молитва. Рука сама потянулась к старой, потертой сумке – мои презервативы, проверенные, свои. Потому что здешние, эти дешёвые обёртки, на меня не налазят. Респект Ичиро за то, что они тут хотя бы есть, но... Жизнь наградила меня членом, который этому азиату и не снился. А эта сучка, Нора, обожает размер, обожает, когда её заполняют чуть ли не до гланд, когда ей есть что ощущать внутри себя. Говорят же ещё идиоты: «Размер не главное, он не так и важен». Так вот, хуйня это полная, а не слова. Для неё – это важно, чертовски важно. И я ей это даю, даю сполна. Смазал её промежность да обильно, на совесть, не жалея, мне не в лом тратить на это время. Я хотел, чтобы ей было охуенно с самых первых же секунд, чтобы она не скулила от боли, а сразу захлёбывалась от удовольствия, чтобы её стоны были от кайфа, а не от дискомфорта. Я не про это, не про страдания в постели. Пусть орёт, пусть рвёт мне спину в кровь своими наращенными ногтями, но только от наслаждения, только от того, что я ей делаю. Безусловно, я ещё тот ценитель боли и жестокости, мне знаком вкус чужого страха, но не здесь. Крови и мольбы о пощаде мне на работе хватает с лихвой, здесь же мне нужно иное: чистое, животное, взаимное удовлетворение, пускай и купленное. Смотрел на неё, всю раздетую, влажную, готовую принять меня. Плоть и похоть в самом чистом, откровенном виде, меня это распирало изнутри, заставляло кровь стучать в висках, хотелось разнести её в клочья, но так, чтобы эти клочья стонали от блаженства. — Марк... — простонала она, прикусив распухшую от поцелуев губу. — Подожди, ты же обычно... — Не сегодня, — отрезал я, перебивая. Я знал, что у неё на уме. Её стандартный заход – минет. Работало почти всегда. Почти. Но сейчас мне было нужно другое – войти в неё. Без церемоний, без подготовок, сразу и на всю глубину. Я схватил её за бёдра, грубо раздвинул ноги и сразу вошёл. Жёстко. Глубоко. Навалился сверху всем весом. Не любил я быть сверху, это сковывало движения, не давало разгуляться, но для старта – заебись. Она застонала, затрепетала подо мной, заизвивалась, а я уже держал ритм, задавал темп, двигался так, как было нужно мне, глубоко и мерно. Ладонь легла ей на шею с отчетливым нажимом и ей это нравилось, я видел это по тому, как закатывались её глаза, как учащалось дыхание. — М-м-м... — просипела она сквозь полустон, — грубый ты сегодня... злой какой-то... — Нора... — промычал я, вбиваясь в неё ещё глубже, а потом резко перекатился на спину, утаскивая её за собой. Теперь она сверху. — Лучше молчи и делай то, за что платят. Она тихо, тлеюще рассмеялась и по этому смеху я понял – попала на крючок. Эта сучка жрала слухи, как леденцы, обожала знать, откуда ветер дует и кто с кем. И чем меньше я говорил, тем сильнее её свербило. Нора и сплетни – это как Ева и запретный плод. То самое яблоко, которое эта развязная шлюха жаждала сожрать до последней косточки. И пусть. Это было мне только на руку. Пусть проболтается кому надо, я не был против. Пускай грязные сплетни послужат чистому делу. У Рин были свои задачи, а у меня – свои методы. И если можно было совместить приятное с полезным, грех было не воспользоваться. — Так а что за девица была с тобой? — выдохнула Нора с притворно-блаженным стоном, насаживаясь на мой член до самого упора, будто проверяя границы моей выдержки. — Я даже ревновать начала... С твоими-то вкусами... странно видеть рядом такую. Волосы чёрные, худая... Уставшая... Хотя... для местной шлюшки уж чересчур юная. Ты сказал, она твоё начальство? Ей вообще восемнадцать есть? Как дитя выглядит, хоть и в костюмчике была. — Есть, — ответил я сухо, ледяным тоном. Говорить о Рин в такой момент, среди этого порочного действа, было мерзко, противно, но это была часть работы, часть долга. Правда... сама Рин об этом, благо, не узнает никогда. — Ты же у нас вроде как оружейник, да? Или я что-то путаю? Решил вдруг сменить направление? Богатенькая девочка и ты теперь её охранник? — продолжила она, не унимаясь, и опустилась на меня ещё глубже, ловко, с тем самым выверенным расчётом, от которого у менее стойких мужиков срывало крышу. Сучка знала своё дело на пять с плюсом. — Я не её телохранитель, я её заместитель, — скривился я и закатил глаза, изображая нарочитое раздражение. Она это обожала. Думала, если меня бесит – значит, попала в точку. А мне именно это и было нужно, чтобы она копала дальше, чтобы потом понесла эти слухи по своим грязным каналам. — Может, мне кляп достать, чтоб ты свой красивый рот хоть на секунду закрыла, а? — процедил я, впиваясь в неё взглядом. — Закрыла? — хмыкнула она и снова осела, будто нарочно проверяя, на сколько я её пущу. — А смысл мне рот закрывать, если я им ещё не всё сделала? Она склонилась ближе, почти вплотную, дыхание горячее, на губах — лукавая улыбка. — Но ты же знаешь меня, Марк... — прошептала, облизав угол рта, — я просто любопытная. Люблю знать, кто с кем, зачем, да как. Потом с девочками можно потрепаться. А то ходишь тут, мрачный, как гробовщик, а с тобой девица, вся сжалась, как будто её сейчас съедят. Ещё и в бордель её приволок... ну ты и зверюга. Я молчал. Нора хихикнула и прикусила губу, продолжая двигаться в ритме, который сама задавала: не спеша, уверенно, с тем знанием тела, которое приходит только с годами продажной ласки. — Слушай, а она точно не из наших? — Её голос прозвучал притворно-невинно, но в нем явственно читалось любопытство, замешанное на пошлости. — Ну, вдруг просто новенькая, а ты её куратором стал? — Она рассмеялась, тряхнув головой так, что короткие волосы рассыпались по её лицу. — Ну, извини, извини... Просто уж больно смущённой выглядела. Прям девственница, забредшая в дом разврата. Такая крошка... А ты рядом, весь в чёрном, мрачный, как надзиратель. Я аж возбудилась... Она снова оседлала меня до самого предела, на этот раз с коротким, прерывистым стоном, и её внутренности сжались вокруг меня, горячие и влажные. — Но начальство, говоришь... Хм, бедная девочка, — почти пропела она и в её голосе зазвучала фальшивая жалость, — если ты её заместитель, представляю, в каком она аду крутится. Ты ж вечно рычишь, орёшь, ворчишь. Хотя, может, она на такое и падкая, — она подалась вперёд, провела шершавым кончиком языка по моей шее, оставляя влажный след, — типичная история: богатая малолетка и опасный пёс на поводке. Очень даже клишировано, милый. Я сжал её за бёдра так крепко, что на белой коже тут же проступили красные отметины. Она только зашипела от удовольствия, её тело затрепетало, но не от страха, нет, а от того самого дикого возбуждения, которое её всегда охватывало, когда я проявлял грубую силу. Она знала, с кем связалась. Знала, что нежностей и ласк от меня не дождёшься, только животную, примитивную мощь. Эх, Нора-Нора... Такая славная, умелая шлюха, а мозгов – как у дохлой крысы. Критическое мышление ей бы явно не повредило, но мне было плевать. Главное, что она услышала то, что мне было нужно. Брось ей ещё один намёк, ещё один кусок и она проглотит его, не разжёвывая, и разнесёт по всему борделю, как бешеная сплетница. Пусть треплются все эти уставшие шлюхи, пусть шепчутся за моей спиной. Чем громче будет гул, тем лучше. — Она оружейница, — буркнул я, снова закатив глаза с таким видом, будто она меня окончательно заебала своим любопытством. Сдёрнул с себя Нору и резко развернул её на живот, с деловым, почти безразличным движением, будто переворачивал мешок с картошкой. Все формальности на этом закончились. Дальше – только чистое, ничем не прикрытое развлечение. Я вогнался в неё резко, с силой, до самого упора, и Нора выдохнула сипло, чуть не взвыла, то ли от боли, то ли от кайфа. Хрен разберёшь, но я даже усмехнулся в уголке губ. Моя рука схватила её за короткие волосы, прижала голову к прохладной простыне. Всё, больше она мне сегодня не нужна как губка для информации. Только как дырка, тёплая, влажная и покладистая. Я двигался грубо, вгрызаясь в неё бёдрами, вжимаясь с каждой секундой всё сильнее, будто хотел забраться внутрь с мясом и костями. Она стонала, скреблась ногтями по шелку, чуть изгибалась, но знала своё место подо мной. А я – своё. Наставник, блядь. Заместитель. Цепной пёс, которому наконец-то спустили поводок и дали загрызть кого-то. — Вот так... — выдохнул я, наклонившись ближе к её уху, чувствуя, как её тело содрогается в такт моим толчкам, — нравится, когда тебя берут по-настоящему, а не гладят, как дешёвую куклу в витрине? Нора задыхалась, её дыхание сбивалось, но даже сквозь стоны она пыталась усмехнуться, хрипло, с придыханием: — Только так и люблю... Хватает же у неё наглости. Не дура, конечно, но и не слишком умная, чтобы держать язык за зубами. И сейчас, вместо слов были только её сжатые в пальцах простыни, короткие, отрывистые выкрики, когда я заходил особенно глубоко. Я дернулся резче, поймав её за узкую талию, вбил бёдра с глухим, влажным звуком. Она закусила губу, зашипела, но не отшатнулась. Наоборот, подалась навстречу, подставляясь ещё больше. — Не забывай, кто ты здесь, — рыкнул я, чувствуя, как гнев и похоть смешиваются в единый коктейль, — и зачем я вообще тебя держу рядом. Она в ответ только тихо хихикнула, дрожащим, сдавленным голосом: — Я и не забываю, Марк... Я как раз об этом и мечтаю каждую ночь... Я провел рукой по её спине, медленно, давя пальцами, оставляя красные следы на её бледной коже. Весь этот спектакль был для меня чистой отдушиной. После долгого дня, проведённого в бумагах, в переговорах, в этой дурацкой сдержанности рядом с Рин, которую нельзя было тронуть, которую нужно было оберегать – это было необходимо. Грязное, настоящее, без лишних слов и смыслов. Я мог не сдерживаться, мог выпустить наружу всего того зверя, что сидел во мне. Её тело подо мной извивалось всё активнее, и я уже чувствовал, как приближаюсь к краю. Ещё пара минут. Пусть постонет, попытается убежать, но останется здесь, подо мной. Пусть поживёт этим. И я. Блять, какой же это был кайф... Я крепче вцепился в её бёдра, чувствуя, как она сама тянется назад под меня, за мной, будто боялась, что я сейчас уйду, брошу её пустой и недотраханной. Ха. Не дождётся. — Ну, давай, Нора, покажи, как тебе нравится. — Мой голос сорвался в низкий, глухой рык. — Ты же за этим и прилипла ко мне, да? Хотела? Ну так получай сполна. Она всхлипнула, то ли в ответ, то ли от особенно сильного толчка, было уже неважно. Главное, что не спорила. Главное, что двигалась, как надо, в такт, принимая каждый удар. Нора выгнулась сильнее, захрипела, прижимаясь к матрасу, будто пыталась уйти глубже. Не сбежать, а наоборот, принять всё, что я ей дам. — Вот так, сучка. Вот теперь ты на своём месте, — прошипел я, не останавливаясь, чувствуя, как её внутренности сжимаются вокруг меня всё сильнее. — Ни выше, ни ниже. Просто шлюха на ночь. И не строй из себя больше, чем ты есть на самом деле. Поняла? Она закивала, всхлипывая, но с таким диким восторгом, будто я ей только что признался в любви. Ну конечно. Для неё это и была любовь. Как и для любой другой девушки в этом проклятом борделе. Эти девки понимают только грязные слова и грубую силу, а это, к слову, пиздец как заводит... Я вдавился в неё сильнее, резче, она стонала всё громче, будто пыталась перекричать собственный надвигающийся оргазм, перебить его голосом. Как будто я ей это разрешал. — Тихо. — Я снова схватил её за волосы и прижал голову к постели, утыкая лицом в матрас. — Не вздумай кричать. Я здесь не ради шоу. Она вся задрожала, послушно прикусив губу, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Умница, обучаемая. Вот только времени на долгие уроки у меня не было – нужно было добить до конца и выкинуть эту всю хуйню из головы. До следующего раза. Я чувствовал, как внутри всё сжимается... туго, рвано, будто какая-то пружина, которую я сжимал до предела, вот-вот готова была выстрелить, разорвав меня изнутри. Но я не спешил, сжимал зубы, давил на себя, держал, как мог. Продолжал двигаться, как танк, по её телу, не думая ни о чём, кроме того, как бы выгрузить из себя всё это скопившееся за день напряжение: всю злость, всю усталость, всю грязь. Плевать, как она стонет. Плевать, дрожит она или просто изображает, я уже даже не слушал. Она была всего лишь тёплой оболочкой подо мной, обтянутой кожей путаной, которой я дал ровно столько, сколько захотел. Ни каплей больше. — Ты думаешь, я тут ради тебя? — выдохнул я прямо в её затылок, вжимая бёдра всё жёстче, глубже, почти до боли. — Нет, детка. Ты – просто способ. Выход. И поверь, ты с этим справляешься. Пока молчишь. Ритм окончательно сбился, стал резким, прерывистым, почти животным. Пальцы впились в её талию так, что наутро точно останутся синяки, может, до послезавтра, а может, и навсегда. Больно? Отлично. Значит, будет помнить, как её трахали. Я гнался уже только за одной целью – сбросить, выбросить, отдать всё это дерьмо, что копилось внутри. Стиснул зубы, прикусив губу до крови, почти не дыша. Весь мир схлопнулся в одну точку – в тепло её тела, в давящее наслаждение и хруст в собственных суставах. Даже собственное имя забыл в тот момент. Только низкое рычание где-то в груди. Только тёмная пелена под веками. Только последнее, яростное усилие, после которого наступило блаженное, оглушающее пустотой облегчение. Я рухнул рядом, выдохнув с такой тяжестью, будто сбросил с плеч весь этот грёбаный день, набитый работой, вынужденной тишиной и этой чёртовой маской, которую приходилось носить. Несколько секунд просто лежал, чувствуя, как бешеный пульс в висках постепенно замедляется, а мышцы медленно, нехотя отпускают. Горло пересохло, лопатки ныли, как после драки. Воздух в комнате стоял тёплый, липкий, пропитанный смесью пота, секса и её дешёвого парфюма, в котором сладковатые ноты отчаянно боролись с табачными. Нора что-то довольно прошептала, переворачиваясь на спину, но я даже не пытался разобрать слова, да и не хотел. Неинтересно. Отработанный материал. На её довольные стоны, ленивые шевеления и полупьяные ласки мне было глубоко плевать. У неё – работа, у меня – разрядка. Не более того. Не прошло и минуты, как я сел на кровати резким, отработанным движением, даже не по инерции, а по привычке всегда быть начеку. Действия были чёткими, автоматическими, как перед перезарядкой оружия: снял презерватив, лениво глянул на него с каким-то брезгливым безразличием и швырнул на пол, прямо рядом с её валяющимся кружевным лифчиком. Он приземлился бесшумно, как мокрая тряпка. Я хмыкнул и провёл рукой по лицу, смахивая капли пота. Всё, точка. Возвращаемся в реальность. Оделся быстро, без суеты: трусы, штаны, ремень затянул потуже, машинально перепроверил кобуру с пистолетом. На месте. Рубашку не стал заправлять, просто накинул на плечи, застёгивая на ходу. Ботинки – в два движения. Всё как всегда. Всё как должно быть. Нора что-то хотела сказать, это было видно по тому, как она повернулась, приподнялась на локтях, уставившись мне в спину. Может, ждала какой-то похвалы, а может, просто пару ласковых слов на дорожку. Сама, небось, не знала. Но я остановился у самой двери, не оборачиваясь, и бросил через плечо: — До следующего раза, крошка. И ушёл. Спокойно, размеренно. Без лишнего театра, без оглядки. Так было всегда. К сожалению или к счастью, здешние девушки уже давно привыкли к такому обращению. Я не моралист и не рыцарь на белом коне, чтобы их защищать. Я – клиент. Они – товар. Всё просто. Вышел из комнаты, оставив за собой Нору, размякшую, использованную, как выброшенную после игры куклу. Впрочем, не буду лицемерить – она именно для этого и существовала. Таких, как она, не жалеют, ими пользуются за деньги, за мимолётную ласку, за иллюзию власти. Так было, так есть, и так будет, пока в людях живёт этот вечный, ненасытный голод. И пока у меня в кармане есть наличка – я не вижу ни одной причины отказывать себе в этом маленьком, грязном удовольствии. Никогда, кстати, не спрашивал, как она сюда попала и не собирался. Зачем мне её душещипательная история? Сопли, слёзы, жестокий отец или любовник-сутенёр, какая разница? Мы, когда на старика Томануро работали, нас тоже не спрашивали, откуда стволы поступали. Главное, чтоб не клинили в самый неподходящий момент. Происхождение товара – дело десятое. Важна была только отдача, а в этом заведении она была на высоте. Ичиро Сайгю знал толк в «ассортименте» и отбирал не просто красивых, а тех, кто умел держать клиента. Умел молчать, когда нужно. Слушать, когда нужно. Говорить, когда нужно. И, если того требовала ситуация, начисто забывать. Да, стоило это немало, но я, слава богу, не нищий. Позволить себе такое удовольствие – мой маленький бонус за годы верности одной-единственной фамилии. Шёл по этому длинному, уставленному дешёвыми вазами коридору, где воздух был густой и спёртый, смердящий дешёвым освежителем, перебивающим запах духов, пота, плоти и порока. Искал ту самую, замызганную стойку, чтобы рассчитаться за ночь. Забавно было каждый раз: вываливаешь пару сотен баксов на блестящую столешницу и всё это напоминало покупку сигарет в ночном ларьке, так же буднично, так же безэмоционально. Девушка за стойкой, с абсолютно каменным, ничего не выражающим лицом, даже не взглянула, просто взяла купюры и правильно делала. Тут таких, как я, пачками проходит за ночь. Только вот не все из них уходили отсюда с чем-то большим, чем просто удовлетворённая похоть, а мне это и было нужно: девки, деньги, связи. В таких правильных, проверенных местах всегда можно было найти правильных людей, выудить нужную информацию, пустить слух, который обрастёт подробностями и дойдёт до нужных ушей. Ичиро – тот ещё скользкий тип, к деньгам липкий, как таракан к сладкой крошке, готовый продать родную мать за пачку зелёных. Но у него было кое-что, чего не было у большинства таких же проходимцев: тупое, животное понимание, что такое верность и старые долги. Он пускал в свой бордель не всякое отребье, фильтровал клиентуру. Люди Гаспара сюда не сунутся никогда, а если и сунутся по глупости – назад выйдут уже с глазами, смотрящими в разные стороны. Батя Рин когда-то выстроил с Сайгю, хозяином этого места, бетонный, нерушимый мост, скреплённый кровью, деньгами и, быть может, продажным сексом. И я до сих пор по нему ходил, пользуясь старыми связями. С покойниками, особенно такими, как он, не ссорились. Даже зная, что он давно в земле, многие всё ещё боялись лишнее ляпнуть, будто его тень до сих пор витала где-то рядом, прислушиваясь к каждому слову. Информация здесь утекала, как сперма по простыням – быстро, липко, но всегда направленно, в нужное русло. Если слухи о возвращении Томануро в большую игру сначала подхватят наши, а потом и нейтральные наблюдатели, то через пару недель это дойдёт и до тех, кому эта новость скрутит желудок в узел, но мне и не нужно было, чтобы им нравилось. Мне нужно было время. Всего месяц, один жалкий месяц, чтобы вылепить из этой испуганной девочки Рин не убийцу, пока рано, но хоть кого-то, способного мыслить не испуганным ребёнком, а молодым, голодным хищником. Маленьким, тихим, но уже с прорезавшимися острыми зубами. На выходе, в этом насквозь пропитанном потом, спермой и грехом месте, где даже обшарпанные стены будто бы шептали похабщину, я краем уха уловил хриплый, пьяный голос Ичиро. Он, как обычно, напился до нужной кондиции и уже тащил какую-то новенькую, испуганную девчонку в тёмный уголок, бормоча что-то пьяное: — ..да, мон ами... скоро тут всё перевернётся с ног на голову, когда такие, как они, возвращаются... чую, буду готовиться к большому поньону... Я не стал останавливаться, не стал подслушивать дальше. Мне и этого было достаточно. План работал, как часы. Он уже начал шептать о ней своим шлюхам, потирая руки. Значит, скоро они сами начнут шептаться между собой, а потом и нужным людям... Семена были посеяны в благодатную почву. На улице воздух пах мокрым асфальтом и горьким дымом. Я закурил, сделав первую глубокую затяжку. Дым был горьким, как воспоминания о моей собственной, бестолковой молодости. Ветер бил в лицо, холодный, почти ласковый после удушья того борделя и вдруг накатило странное, почти забытое чувство. Я снова был на своём месте. Там, где мне и было положено быть всё это время. «Цепной пёс Томануро» Так меня звали за глаза. Кто-то думал, что это оскорбление, уничижительная кличка, а я носил это прозвище, как знак отличия, как клеймо, которое жгло кожу, но напоминало, кто я есть. Служить этой семье... для меня это никогда не было просто работой. Это была своя, личная вера. Кровавая, грязная, неправильная с точки любого нормального человека, но моя. И она была единственно правильной для меня. Рин нашлась. Вернулась. А значит, всё начнётся сначала. Мы поднимем из пепла имя её отца, вернём всё, что было отнято. И я буду рядом. Не потому, что должен. А потому что это моё проклятое, родное, единственное бремя. И я нёс его с каким-то извращённым, животным удовольствием. И теперь я, хотя бы, знаю, что если сдохну – сделаю это пиздец как красиво.