Часть 6. Смирение.

Повествование в данной части ведется от лица Рин. И снова я одна… Господи, я уже не понимаю, милость это или наказание… Пустота в комнате давит, как пыльная подушка на лицо. Воздух будто сдох. Ни звука, только собственное дыхание, рваное и раздражающее. Стены смотрят на меня — как свидетели, как обвинители. Я привыкла быть в окружении хоть кого-то. В глубоком детстве — с Марком или отцом. Меня одну никогда не оставляли, отец просто твердил о безопасности. Он говорил: одиночество убивает быстрее, чем пуля в затылок. Даже если у него не было возможности быть со мной, а Марк был не рядом, отец нанимал кого-то. Сначала няню, когда стала старше — охрану. И, черт возьми, я ненавидела это — быть под наблюдением. А теперь… теперь молю Бога, чтобы хоть кто-то был рядом. Хотя бы тень. Хотя бы голос. Потом был приют… И даже с тем, как я ненавидела это место, там я тоже не была одна. Это был святой ад — со своими правилами, молитвами, запахом дешёвого мыла и хлеба. Подруга у меня была там только одна, но и то… она была старше меня и покинула этот святой ад раньше. Я не плакала, когда она ушла. Я просто замолчала на три дня. Сестра София была рядом, да… С ней было проще. У неё были добрые глаза, в которых пряталась усталость от мира. Я тогда думала, что она понимает. Может, понимала. Может, молилась за меня больше, чем я сама. А теперь я одна. Тишина. Такая, от которой немеют пальцы. Такая, в которой слышен каждый стук сердца — как удар молота по собственным рёбрам. Интересно… а где Марк живет? Нужно будет спросить у него, вдруг что… У него же есть дом, да?… Да, у него точно должен быть. Он не из тех, кто спит в машинах или дешёвых мотелях. Учитывая то, что он работал на моего отца сколько я себя помню — деньги он имеет. И характер не тот, чтобы бросать себя на полпути. Надеюсь, живёт он хорошо… хотя бы он... Я кинула взгляд на столешницу, где Марк оставил кипу бумаг. Он просил выучить это… Его голос до сих пор звенит в голове — спокойный, твёрдый, будто нет в мире ничего страшного. А страшно. Чудовищно страшно. В этих папках — схемы, по которым мы будем реализовывать товар, лица конкурентов и актуальный арсенал, с которым мы работаем. Холодная, безжалостная информация. Чёрные чернила, от которых веет смертью. Столько информации… Страшно осознавать, что это всё — моё… — И что мне с этим делать?… — устало пробубнила я себе под нос, сев на стул около этого кухонного островка. — Как зазубрить это?… Мои руки дрожали. Не от страха. От перегруза. Мозг отказывался воспринимать слова. Глаза разбегались по строчкам, но не хватались за суть. Я будто снова вернулась в школу. Только теперь вместо истории и математики — схемы сбыта оружия, порты и таможни, через которые мне предстоит работать. Боже, помоги, пожалуйста, обработать эту информацию… Я и так слишком сильно обременяю Марка своей неопытностью, не хочу разочаровать его. Он явно видит во мне то, чего я в себе не замечаю. Он верит в меня, а я нет… Пять часов. Может, больше. Время расползлось, как кровь по полу. Я выучила схемы, это радует. Хоть что-то. Маленькая победа в этом аду. К лицам конкурентов пока не хочу возвращаться, хотя Марк просил это зазубрить чуть ли не в первую очередь. Марк, прости… Не могу смотреть даже на его лицо… Гаспар. Имя, от которого хочется обернуться. Имя, которое жжёт кожу даже в тишине. Властный, до безумия жестокий мужчина, который не знал и не знает пощады. Человек, которому мораль чужда до такой степени, что сам дьявол встал бы перед ним на колени… Я видела этого мужчину в детстве пару раз, ещё до того, как он стал враждовать с моим отцом. Но даже тогда я понимала: от таких людей нужно держаться как можно дальше. Инстинкт. Животный страх. Взгляд, в котором не было ничего человеческого. Гаспар не стесняется своей жестокости. Не стесняется настолько, что клеймит людей, которые на него работают. Без преувеличения… Он горячим металлом выжигает на коже своих подчинённых символ своей семьи или клана, не знаю, как это сейчас называют… Как будто они — скот, и он пометил их. Он тоже занимается оружием, но его методы… это слишком жестко, даже для преступного мира. Или, может, я просто слишком сильно цепляюсь за свои остатки морали. Ему не чужды изнасилования ради выгоды, продажа людей, убийства детей… Это монстр, а не человек. Машина боли. И что самое страшное — это мой главный конкурент. Я просто боюсь представить, что этот человек сможет сделать, если узнает, что я жива и вернула свою фамилию в оружейный бизнес. Хотя… почему «если»? Когда. Да, он узнает. Рано или поздно он узнает. И мне кажется, я испытаю на себе все чудеса средневековых пыток… или даже хуже. У него хватит фантазии. И злобы. Он из тех, кто будет смотреть тебе в глаза, пока ломает тебе пальцы. Медленно. Я могу уверенно сказать: Гаспар — это тот человек, которого я ненавижу даже больше, чем собственную мать. Она… Она была жестокой женщиной, но она хотя бы не вредила папе. Не могу сказать, что она любила его, скорее — его деньги. А вот Гаспар… Его я ненавижу за то, что он забрал у меня родителей. Даже нет. Он забрал у меня отца. У меня уже не осталось сил читать что-либо, слова сливались в серую кашу, казались бессмысленным набором букв. Мир потерял форму, логику, структуру. Но… чёрт бы побрал это фото. Чёртова обложка одной из папок. Лицо Гаспара. Я даже не сразу поняла, что зацепилась за него взглядом — просто сидела, смотрела, пока мозг не взвыл на внутренней частоте, словно сирена. Паника накрыла, как ледяная вода с головой. Меня парализовало. Я не могла ни встать, ни отвернуться. Только дышать — и то с трудом. Вдох. Выдох. Вдох… нет, всё, я захлёбываюсь. Это был сонный паралич, только наяву. Плотный, липкий страх. Чувство, будто он уже здесь. Не на фото — а в стенах, в тенях, в воздухе. Где-то за спиной. Я… Я хочу спать. Я так устала, но я не могу пойти в спальню. Не могу. Там темно. А вдруг он уже внутри? Вдруг уже дышит мне в затылок? Я поднялась с места. Медленно. Очень медленно. И тут пришло решение — не то чтобы логичное, просто инстинктивное: оружие. Отец всегда говорил — если боишься, возьми оружие в руки. Так ты снова почувствуешь силу. Так делал он. Так теперь делаю я. Ноги не слушались. Они дрожали, будто в них залили ртуть. Я шла с кухни в кабинет, шаг за шагом, замирая на каждом скрипе пола. Лампа на потолке качнулась от моего движения — или от сквозняка?… Или кто-то прошёл по веранде? Господи, этот дом — как клетка, но с прозрачными стенами. Панорамные окна, чёртов дизайнерский выбор. Хочется закрыть их все, зашторить, зашить, замуровать, чтобы ни одна тень не проскользнула внутрь. Жить в частном доме — звучит красиво. Но я чувствую себя так, будто живу в стеклянной коробке посреди дикой территории. Здесь нет соседей за стенкой, нет крика за дверью, нет прохожих. Только я. И тишина. И чужие шорохи за входной дверью. Или это мои мысли так шумят? Я дошла. Вскользь нырнула в кабинет и захлопнула дверь. Резко. Как будто отрезала этим движение погони. Как будто за мной кто-то бежал. Сердце стучало так громко, что казалось, его слышно с улицы. Оно било в рёбра, как пойманная птица. Шкафы, книги, стол — неважно. Всё ненастоящее. Только сейф настоящий. Только он. Я потянулась к нему, дрожащими пальцами ввела код. Щелчок. Механизм отозвался родным звуком, и… наконец, я смогла дышать чуть глубже. SIG Sauer P210 Legend и Colt Python .357 Magnum. Они были здесь. Мощные, идеальные. Я чувствовала их силу, просто глядя. Я не раздумывала. SIG. Потому что второй… на нём была гравировка. Его имя. Отцовское. И я бы не выдержала. Он лежал бы у меня в руках, как ожившая боль. Как укор. А я не хочу плакать сейчас. Не хочу вспоминать его глаза. Мне нужно оружие, а не рана в груди. Вооружённая, я вернулась на кухню. Те же бумаги. Те же схемы. Мои глаза слипались. Мозг просил сна. Но тело… тело отказывалось подчиняться. Оно знало: спать — это уязвимость. Сон — это смерть. Сейчас нельзя. Сейчас кто-то смотрит. Я уставилась в панорамное окно. Там — пруд. Там — лес. Тёмный, неподвижный. Слишком неподвижный. Я не знаю… Это усталость? Или правда? Но… я увидела. Там. В глубине. Кто-то стоит. Силуэт. Не двигается. Просто смотрит. Смотрит на меня. Смотрит сквозь стекло. Сквозь мои мысли. Мы играем в молчаливую дуэль. Кто первый моргнёт. Кто первый дрогнет. Может, это был сон наяву. Галлюцинация. Или он и правда там. Но одно я знала точно: пистолет я держала крепче, чем когда-либо в жизни. Сжимала рукоять так, что пальцы немели. И если он войдёт — я выстрелю. Я не дрогну. Может... позвонить Марку? Он сам ведь говорил — в любое время. Всегда. Он ведь сам сказал, что я могу. Что он рядом. Что если станет плохо — просто набери. Одна кнопка. Один вызов. Он приедет. Это же не просьба о чуде, верно? Я ведь не прошу его спасти мир. Не прошу крови или мести. Только... только приехать. Просто быть рядом. Просто молча сесть в кресло, налить себе чего-то, усмехнуться, бросить какую-нибудь тупую шутку… Или вообще не говорить ничего. Пусть молчит. Главное — будет тут. Здесь. Тогда мне не будет так страшно. Я взялась за телефон. Пальцы на кнопке. Чёрт. Почему так трясутся руки? Но… я не позвонила. Нет. Я просто положила его обратно на стол. Как будто он обжёг. Как будто этот звонок был чем-то грязным. Эгоистичным. Глупым. Я не хочу обременять его. Он и так на меня ставит. Большую ставку. Больше, чем, возможно, стою я сама. А я… я что? Позвоню ему в три часа ночи и запинающимся голосом скажу, что мне страшно спать одной? Что у меня паранойя и я вижу людей в лесу, которых, возможно, нет? Я тронутая, да? Нет. Нет, я не буду этого делать. Я проглочу страх. Он горький, липкий, разъедающий горло изнутри, но я его проглочу. Я обязана. Я справлюсь. Я докажу. Ну или хотя бы попытаюсь доказать, что могу стоить чего-то. Что не зря он верит в меня. Что я — не просто девчонка с дрожащими руками. Что я могу. Я выдержу. Эту ночь. Как и прошлые. Как и те, что были в приюте, когда тени на потолке казались чертями, а скрипы казались криками. В этой ночи нет ничего страшного, кроме меня самой. Моих мыслей. Моих навязчивых, шумных мыслей, которые не заткнуть ничем. И... кроме того человека в лесу. Он всё ещё стоит. Или уже ушёл? Или он вообще никогда не стоял? Может, я выдумала его? Или, наоборот, он слишком настоящий, а я просто не хочу в это верить? Мне уже плевать. Время перестало идти. Стрелки часов словно залипли. Пространство застыло. Я просто села. Просто сидела. Пистолет в руке. Он казался роднее самой меня. Холодный, стальной, настоящий. В отличие от всего остального. Я не помню, как уснула. Это просто случилось. Резко. Как отключили свет. Как вырубило. Голова упала на бумаги. Сухой звук. Пальцы всё ещё сжимали оружие, но тело обмякло. Сознание просто ушло. Сломалось. Усталость победила страх. Или они сговорились и бросили меня, оставив одну. И тогда пришёл сон. Нелепый, тёмный. В нём не было смысла, только образы. Фигуры, силуэты, какие-то странные лица. Они говорили, я слышала их, но ни слова не понимала. Язык — чужой, чуждый, инопланетный. И всё — в темноте. Всё — в гуле. Как будто я тонула. И в этом сне было ещё страшнее, чем в реальности. Даже там… даже во сне было страшно. Очнулась я в панике. Не в обычной тревоге, нет. Это было что-то дикое, звериное, примитивное. Под кожей — зуд, в висках — пульсация. Сердце било так, будто хотело вырваться из груди. Кто-то рядом. Кто-то забрал у меня пистолет. Я даже не успела открыть глаза — тело само выдало реакцию. Бей или беги. И я ударила. Мгновенно. В рефлексе. Со всей силы. Костяшки хрустнули — я почувствовала, как под пальцами проходит чужое лицо, нос, скула, кожа. Щелчок. Реальность собралась в фокус. Марк. Он отшатнулся, медленно потирая лицо с удивлением — не от пощёчины, нет, от удара. Полноценного, тяжёлого. Блядь... — Неплохой удар, как для той, которая только что проснулась, — пробормотал он с лёгкой ухмылкой. На стол вернулся мой пистолет. — До утра читала бумаги? А пистолет зачем? «Зачем»… Как я могу сказать ему правду? Сказать, что боялась до судорог, до истерики? Что выдумала человека в лесу и сидела с оружием, как безумная? — Я... Просто… Хотела вспомнить, каково это — держать его в руках, — выдохнула я, стараясь не смотреть ему в глаза. Он, конечно же, не поверил. Его взгляд был мягким, но точным, как хирургический скальпель. Он видел насквозь. — В следующий раз, Рин, закрывай дверь. На замок. — Его голос стал резким, сухим. Он уже собирал бумаги со стола. Я спала с незапертой дверью?! Чёрт. Я даже не проверила. Это же первое, что должна была сделать… Но видимо, усталость пересилила инстинкт. И мне повезло. Повезло, что это был он. А не кто-то другой. Кто-то, кто вошёл бы сюда не с заботой, а с намерением... грязным, болезненным, смертельным. Мне нечего было ответить. Я чувствовала, как всё внутри проваливается — как будто мир трескается и я падаю. В себя. В бездну. Я была опустошена. Измотана. Сломана. И самое страшное — не понимала, когда именно это произошло. Я убиваю себя сама. Потихоньку. Незаметно. Но с упорством. Будто моё подсознание решило — пора. А я даже не сопротивляюсь. Марк всё ещё смотрел. Осторожно. С беспокойством, которое он не умел выражать словами. Он подошёл, положил руку на плечо. Его ладонь была тяжёлой, как якорь. — Иди в душ. Собирайся. Поехали. — Голос ровный, почти механический, как всегда перед делом. — Сколько тебе нужно времени? — Марк… — Я не сдержалась. Внутри всё сорвалось. — Имей ты хоть каплю бога в сердце... Я не хочу никуда ехать. Не хочу снова это… эти чёртовы переговоры. Куда на этот раз? В бордель снова? Или ещё хуже — на сделку по продаже детей?! — голос мой срывался, смех становился истеричным. — Куда на этот раз, Марк?! Куда ты меня потащишь?! Он не злился. Не отстранился. Только посмотрел на меня по-другому. Там, в его глазах, не было осуждения. Только понимание. Настоящее. Человеческое. Он, наверное, понял сейчас, что ставил на меня — и ставка, возможно, проиграна. Что я трещу по швам. Что я почти всё. Прости, Марк... Я не справляюсь и я уже четко это понимаю... — Рин… — тихо, мягко. — Сегодня никакой работы. Просто развеемся. Ты с ума сходишь, когда одна дома сидишь. Погуляем. Поедим что-то нормальное. Я обещаю — ни слова про дела. Сегодня ты — просто ты. Без маски. Без работы. Без оружия. Он поправил мои волосы. Бережно. Почти по-отечески. Как в детстве. Тогда он был тем самым Марком — моим братом. Моей стеной. Моим миром, опорой, другом... — …Полчаса, — выдавила я. Голос был тише шёпота. Писк. Но он услышал. И остался рядом. Я поднялась молча. Стул скрипнул, как будто не хотел меня отпускать, как будто знал — сейчас я уйду не просто в другую комнату. Уйду в себя. Туда, где Марку не дотянуться. Где уже ничего не держится. Я встала, не глядя на него. Ни на пистолет, ни на бумаги, ни на лицо, всё ещё хранящее отпечаток моего удара. Просто прошла мимо, как привидение. Как тень. В груди что-то дрогнуло — не от вины, нет. От усталости. От того, что не осталось сил даже на раскаяние. Коридор до ванной казался длиннее обычного. Или это я стала меньше, слабее. Тусклый свет бил по глазам, как прожектор. Я закрыла за собой дверь, повернула ключ — щелчок. Вот теперь — я одна. И никто не увидит, как я рассыпаюсь. Скинула одежду почти механически. Всё внутри гудело. Ноги дрожали. Не от холода. От перегрузки. Пальцы будто не мои — деревянные, трясущиеся. Костяшки всё ещё саднили от удара, но я не смотрела. Не хотела. Потому что если я увижу кровь — придётся признать, что я снова не справилась. Я встала под душ. Вода обрушилась на плечи, на голову, как дождь, как крик. Горячая. Обжигающе. Но не до боли — до оцепенения. Я стояла, прижавшись лбом к кафелю, и пыталась не думать. Но мысли всё равно просачивались. Мутные, вязкие, как грязь. «Ты слабеешь.» «Ты больше не держишь себя.» «Ты опасна.» «Ты больше не контролируешь ни себя, ни людей, ни события.» Я сжала зубы. Пальцы сжались в кулаки. А когда я вообще держала? Я просто старалась. Жила на остатках воли, как на батарейке от дешёвого фонарика. Светит — пока не рванёт. Перед глазами всплыли обрывки. Как Марк поправил мне волосы. Как смотрел. Не с жалостью — с теплом. Он не должен видеть меня такой. Никто не должен. Он и так тянет на себе всё, даже меня. Я не должна его тянуть вниз. И всё же — как хочется, чтобы он остался. Просто посидел рядом. Молча. Не как телохранитель, не как наставник. Просто... как тот, кто был моим "братиком", когда я падала в детстве и коленки были в крови... Вода текла по лицу, и я не знала, где заканчивается она, и начинаются слёзы. Может, нигде. Я опустилась на колени в ванной, прижалась лбом к холодной плитке. Тихо выдохнула: — Я устала, Марк… Он не слышал. И, может, это к лучшему. Я выключила воду, когда она почти стала ледяной. Кожа покрылась мурашками, будто протестуя против холода, но только это и давало понять, что я всё ещё здесь — что я не умерла. Не исчезла. Просто стою, дышу и жива. Вроде бы. Полотенце обмотала автоматически. Всё происходило как сквозь вату. Зеркало выдало честный вердикт: бледная кожа, тени под глазами, мокрые волосы, прилипшие к лицу. Я выглядела как человек, которому давно нужно было лечь и хотя бы три дня не просыпаться. Или умереть. Но умереть — нет, я всё ещё держусь за эту чёртову жизнь. Пусть и ногтями. Оделась медленно. Джинсы, футболка — привычная броня. Не наряд, не выбор. Просто оболочка. Надела её, как скафандр. Не спасёт, но не даст окончательно развалиться на куски прямо на полу. Я потяну. Я должна. Перед зеркалом выпрямила спину, провела пальцами по волосам. Маска. Нужно хоть что-то похожее на нормальность. Я не могу выйти к нему с этим лицом — с лицом человека, который боится даже собственной тени. Я… Я не должна быть такой. Глубокий вдох. Потом ещё один. Считаю про себя до трёх. Открываю дверь. Он стоял у входной двери. Ровно. Спокойно. Просто — стоял. Ждал. Не смотрел осуждающе, не сверлил взглядом. Просто был. Как скала. Как тот Марк, которого я помню с самого детства. Он не задавал вопросов. Не подходил. Не торопил. Просто открыл дверь, чтобы мы могли выйти. В город. В люди. В нормальность. Хоть на время. Села я в его Cadillac на автомате, словно кто-то другой управлял моим телом, а я просто наблюдала со стороны, приклеенная к собственному черепу. Этот чёртов монстр — всё тот же, гладкий, чёрный, как ночь. В детстве я мечтала хотя бы пальцем коснуться его дверцы, восхищённо следила, как Марк садится внутрь — тогда он казался полубогом. Сейчас же это чудовище на колёсах вызывает отвращение. Оно пахнет старой кровью, бензином и тем прошлым, к которому меня теперь тянет за волосы обратно, будто в яму. — У тебя только эта машина есть? — выдохнула я тихо, будто спрашивала у смерти, почему она всё ещё дышит мне в ухо. — Пока да, — хмыкнул Марк, повернул ключ, и мотор зарычал, будто зверь. Он намеренно вдавил педаль, чтобы машина отозвалась грудным ревом. Стёкла задрожали, как мои нервы. — А что, не нравится? — Не нравится, — отрезала я с пугающим даже для себя спокойствием. Плевать. На машину. На звук. На роскошь. На всё. Всё внутри было как будто в чёрно-белом фильме. Без цветов, без вкуса. Я… устала. Больше, чем когда-либо. И в голове — гниль, которая разрастается без моего разрешения. — Услышал. Поменяю, — бросил он через плечо и выехал на дорогу. Молчали. Словно в салоне ехали два призрака, не имеющих тел. Я смотрела в окно, за которым тянулся серый пригород Батон-Ружа, но не видела ничего. Марк молчал, но я чувствовала — внутри у него клубилась буря. Он хотел говорить. Хотел меня достать, вытянуть, дотронуться хоть как-то до той девочки, которую оставил. Но не решался. И правильно. Меня уже не достать. Вот потому я и заговорила сама. Добила молчание, как добиваю себя каждую ночь. — Ты же не знал, куда я пропала после смерти родителей? Он чуть не захлебнулся воздухом. Глотнул его, как нож. Руки его на руле дрогнули, пальцы вцепились так, будто он держал не баранку, а поводья над пропастью. — Не знал. Признаться, я думал, что тебя убили тоже. Я искал, Рин… — голос стал ниже, грубее. — Но следов не было. Будто кто-то вычистил всё до основания. Ни одной ниточки, ни одного следа. Я смотрела на дорогу. Серый асфальт, мертвые деревья. Всё это было слишком живым для того, что я собиралась сказать. Слишком шумным. — Я в приюте была. Не знаю, кто меня туда отправил, и почему именно туда, но… Это был христианский приют для девочек, почти на границе с Миссисипи. За Вудлендом. Настоящая глушь. — Я не посмотрела на него. Не хотелось. Если он будет молчать — хорошо. Если заговорит — тоже. Мне всё равно. Мне слишком долго было невыносимо, чтобы теперь что-то изменить. — Били нас там. Много и сильно. Думаешь, я просто так зашуганная такая? — выдохнула я. Голос был ровный, даже слишком. Как у трупа, у которого давно уже нет сил кричать. — Они твердили, что это Божья кара за непослушание. И, знаешь, Марк... Тогда, в свои тринадцать, я поняла: в этом ёбаном приюте Бога нет. Если он и был, то только в одном человеке — в Сестре Софии. Тишина сгустилась между нами, как дым после пожара. Я видела краем глаза, как у него потемнел взгляд — он не сводил его с дороги, но пальцы его вцепились в руль, будто могли его сломать. Он, наверное, уже представлял, как мстит. Кому угодно. Всем. За то, что меня сломали. А я не остановилась. — Она мне раны обрабатывала. Носила чай по ночам. Так нельзя было. За это можно было получить самой, но она всё равно делала это. С любовью. По-настоящему. Она... Она была доброй. Не как "мать", не как "воспитатель". Как человек. До костей. Жаль, что работает в таком месте. Или, может, не жаль. Может, это и есть её крест. Её путь — держать за руку таких, как я, чтобы мы не прыгнули. Хотя… — я скривилась, не то в усмешке, не то в судороге. — С этим она не справлялась. Девочки там умирали. Много. Кто-то стеклом вены резал, кто-то в душевой вешался на простыне. Я завидовала им, прикинь? Им хватало смелости. А мне — нет. Вот оно. Признание. Гнилое, тянущее за собой кишки изнутри. Но после него стало как-то... тише. Пространство внутри черепа разжалось, и боль отступила, как собака, которой швырнули в лицо камень. Я повернула голову. Впервые за всю поездку. Посмотрела прямо на него. Чётко, ясно. Без сдержанности. — Найди Сестру Софию, — произнесла я. Не как просьбу. Не как сломленный голос из прошлого. Как приказ. Холодный. Чёткий. Такой, какой он сам от меня ожидал, когда называл меня «боссом». Он молчал. Глубоко. Внутри него кипела ярость, такая, что я почти слышала, как звенит кровь у него в висках. Он не просил уточнений. Не спросил, как она выглядит. Не сказал ни "если", ни "когда". Он просто сказал: — Найду. И в этой фразе не было пафоса. Она не была красивой. Но в ней было всё. Услышал. Конечно услышал. Он всегда слышит. Без лишних слов, без лишних лицевых движений. Просто кивнул. Я ненавижу, что привыкаю к этому. И одновременно — благодарна до тошноты. За то, что он рядом. Что он просто есть. Марк пришёл в мою жизнь не по доброй воле. На него навесили цепь, и он подчинился — не потому что хотел, а потому что некуда было идти. Тогда — к отцу. Теперь — ко мне. Эгоистично? Возможно. Но если бы не он... я бы не дожила. Это не фигура речи. Это факт. До центра мы добрались быстро — пятнадцать минут глухой тишины, в которой только мотор гудел и капли стучали по лобовому стеклу. Мелкий дождь впивался в стекло, как будто пытался его разъесть. В городе он маневрировал уверенно. Он вообще уверенно всё делает. Он — мой противоположный полюс. А я… всё ещё сижу, как застывшая тень на пассажирском. Мы проехали мимо того самого парка. И я вздрогнула. Этот парк... тот момент… Он тогда просто подошёл. Узнал меня. Сразу. А я… я смотрела на него, как на призрака. Даже не шевельнулась. Даже не сказала ни слова. Он не услышал моего голоса. Только мой взгляд — мёртвый, пустой. Грязное чувство. Омерзение к себе. Он ведь… он был из немногих хороших. Чистых. А я… что теперь от меня осталось? — О чём зависла, мелкая? — хмыкнул Марк, ткнув пальцем мне в бок. Я резко дёрнулась. Мгновенно. Слишком сильно. Жест странный. Почти нежный. Почти домашний. Словно мы — семья. Словно между нами нет крови, ругани, поломанного детства. Словно я не проваливаюсь по ночам в собственный череп, где вместо мыслей только холод и дрожь. — Ничего… Просто… — я глянула в сторону, чтобы не видеть его лицо. — В этом парке была недавно. Встретила там одного парня. Точнее, это он меня... — Парня? — моментально напрягся Марк. — Какой ещё парень? Чё надо было? Лез? Деньги клянчил? Я знала, что он так отреагирует. Я его знаю — он не просто охраняет мою спину, он не доверяет ни одной чужой тени возле меня. — Да не лез он. Друг детства. Музыкалка, помнишь? — Музыкалка… — буркнул Марк, словно выплюнул гнилую кость. — Помню, как та тварь тебя туда пихнула, чтоб ты под ногами не мешалась. Его голос стал грубее. Он всегда так говорит о моей матери. Никогда при отце себе такого не позволял. Но теперь — можно. Теперь никого нет, кто бы его остановил. И я не собираюсь, я с ним согласна. — Вальтер. Его зовут Вальтер… Он тогда играл на фортепиано. Старше меня был. Подошёл, узнал. А я… Я просто оцепенела. Он говорил, а я стояла, как дура, как камень. — Значит, друг детства, — задумчиво протянул Марк. — Ну так чего не встретишься с ним? Тебе бы не помешал кто-то, кроме меня. А то всё со мной таскаешься, как привязанный щенок. Я не знала, как на это реагировать. Смутилась? Да. Но почему? От стыда? От страха? Или потому, что сама не верю, что могу иметь друзей? Я отвела взгляд. — Я… только имя знаю. Ни адреса, ни номера. Сказал, что если захочу — могу найти его в том парке. Он там часто гуляет. "Если захочу"… А я не знаю, хочу ли. Не знаю, смогу ли. Он тогда был добрый, солнечный — а я теперь будто вся из копоти. Кто я такая, чтобы возвращаться в его мир? Слова будто зависли в воздухе. Лёгкие, как пыль, но царапают изнутри. Слишком простая зацепка. Слишком человеческая. Что я вообще о нём знаю? Кроме имени, и давнего детского образа, затхлого, будто запах дешёвого лака в музыкальном классе. Воспоминания — это мусор, что прилипает к пальцам, когда роешься в старом ящике, и чем больше вытаскиваешь — тем грязнее становишься. Я смотрела в лобовое стекло. Снаружи дома меняли друг друга, как лица на похоронной процессии. Всё одинаково: серое, вымытое, будто в пепле. И только в голове — комок. Сжатая, спрессованная тишина. Нечеловеческая. Он сказал, что гуляет в парке. Что просто ждёт. Кто, в здравом уме, кого-то вообще вот так ждёт? Особенно... меня. — Дурак он, — вырвалось почти беззвучно, чужим голосом. — Кто? — Марк мельком глянул на меня, не отрываясь от дороги. — Вальтер… Ждать меня — глупо. Особенно меня. Он промолчал. Правильно сделал. Он всегда знает, когда я говорю, а когда просто падаю внутрь себя. Сейчас — второе. Сейчас я в пустоте. Но я продолжила. Потому что если не говорить — начну кричать. — Он был добрый… Когда я голодала, потому что мать решила, что "с пустым желудком меньше хочешь перечить", - он отдал мне свою шоколадку. Просто положил в карман куртки. А потом сделал вид, что не заметил. Я помню, как однажды девки избили меня — завидовали, что я играю лучше. Он нашёл меня в туалете и молча вытер кровь. Я тогда не плакала. Даже не моргнула. Только стыд был. Не от боли — от того, что он видел меня такой. Марк выругался. Тихо. Моя мать — то, что объединяет нашу ненависть. Он ненавидел её. За меня. И, может быть, за себя тоже. За все. Эту женщину правда было за что ненавидеть... — Хочешь, найду его? — спокойно, без нажима. Словно предлагает не что-то страшное, а подать пальто. Но я знала: если попрошу — он найдёт. И придёт. И защитит. Даже если это будет стоить крови. Ему или кому-то другому — неважно, но я лишь покачала головой. — Не надо… Может… может, мне вообще не стоит его видеть. Мы замедлились. Ресторан показался внезапно, будто вынырнул из сумрака. Машина плавно свернула, остановилась. Марк, как всегда, открыл мне дверь. Его жесты всегда точные. Даже если он молчит — он рядом. И это... это иногда спасает. Ресторан был из тех, что кажутся чужими. Чужими мне. Просторный, светлый, с высоким потолком, будто храм. Всё пахло деньгами и чужим счастьем. Уютно, красиво — как в чужом сне. Настолько красиво, что где-то глубоко во мне что-то дрогнуло. Это место будто говорило: «Останься». А я — не верила, что имею право. — Красиво… — выдохнула я, не для него — для себя. И взяла меню. И сразу — в горло встало. Цены. Как хлыст по коже. Я знала, что у меня на счету достаточно, чтобы оплатить даже сам ресторан. Но всё равно… внутри откликнулась приютская девочка, которая ворует сухой хлеб, потому что знает: ужина не будет. Марк заметил. Конечно заметил. — Цены напугали? — усмехнулся. — В детстве ты на них не смотрела. — В детстве я не знала, что такое деньги. Он молчал, а я смотрела на цифры, как на допрос. Боже, разве еда может стоить столько? Это же просто еда. Просто кусок мяса и пара овощей. Почему у меня от этого снова начинается дрожь в груди? — Рин, — уже хладнокровно проговорил Марк. — Помочь выбрать? Я покачала головой. — Нет… Я сама. — Сказала почти шепотом. Он знал. Он знал это чувство. Мы оба знаем, каково это — когда холодильник пустует неделями, а у тебя в желудке уже нет слюны. Он знает. Потому и позволяет себе теперь всё — потому что заслужил. Я… я не знаю, заслужила ли я. Я глубоко вдохнула. Перестала думать. Просто ткнула в строчку. — Стейк из лосося. И овощи на гриле. Просто еда. Просто обед. Просто попытка поверить, что я человек. Пока ещё. Марк заказал себе говяжий бургер с картофелем по-деревенски и крепкий чёрный кофе — без сахара. Сидел, откинувшись чуть назад, одной рукой подперев подбородок, а другой листая меню уже больше из скуки, чем по делу. Он всегда делал вид, что расслаблен, но я знала — он замечал всё. — Хорошо выглядишь, кстати, — сказал он неожиданно, отложив меню. — Для человека, который пару дней назад считай из ада выбрался, судя по твоим рассказам. Я чуть нахмурилась. Это прозвучало почти как комплимент. Почти. — Это ты к тому, что я выжила? — Нет, к тому, что не развалилась на куски. Внешне, во всяком случае. — Он подмигнул и сделал глоток кофе. — Но ты не думай. Я ещё разберусь, что там внутри. Не скроешься. — Я и не пытаюсь, — тихо ответила я, ковыряя вилкой овощи. Аппетит ускользал, как и всё последнее время. Он качнул головой, наблюдая за мной с лёгкой насмешкой, но без злости. В нём было что-то почти братское. Почти. — Слушай, а ты вообще как себя ощущаешь сейчас? Я не про «нормально» - я про правду. Сон, еда, мышцы... координация? Всё на месте? Я лишь пожала плечами, не сразу найдя, что ответить. — Сплю плохо. Ем кое-как. А координация... Наверное, осталась. Хотя с этим ещё могут быть проблемы. Я ведь давно... — Я осеклась. «Давно не жила» - так звучало в голове, но вслух сказать не смогла. — ... а в общем, не важно... Он, как будто прочитал, продолжил: — Понятно. Ну, мы с тобой только пару дней как снова рядом. Но я уже вижу, что ты ржавеешь. И не потому, что плохая. А потому, что одна. Слишком долго одна. Он говорил спокойно, без нажима. Почти по-доброму. — Так что я подумал, может, тебе подыскать что-то. С зал пойдем, железо потягаешь. На стрельбище потом, вспомнишь хоть как порох пахнет... Я уставилась на него. В его голосе не было насмешки. Только забота — обёрнутая в привычный сарказм, чтобы я не заметила. — Ты со всеми так себя ведешь? — Нет. Только с теми, кто мне как сестра, — ответил он просто, без пафоса. — Я же не из тех, кто может забыть, кто меня на ноги поставил. И кто вообще дал мне эту жизнь. Я перед твоим отцом в долгу. А ты — его кровь. И пока я рядом, ты не одна. Ясно? Молча кивнула. Не знала, что сказать. В горле встал ком, такой знакомый, колючий. Я отвернулась, делая вид, что смотрю в окно, и почти беззвучно прошептала: — Спасибо, Марк. Он кивнул — будто знал, как трудно мне эти два слова дались. — Поживём — увидим. Только предупреждаю: мучить на тренировках я тебе буду безжалостно. — Боже... — выдохнула я с фальшивым ужасом. — Всю жизнь таскаться со мной будешь? — О да, Рин. — Он усмехнулся. — Не отстану от тебя, пока не научишься лично перегрызать людям глотки. А пока что... Буду помогать. Марк… Он как заноза под кожей — не даёт покоя, но вытаскивать страшно. За эти дни я снова к нему привыкла. Слишком быстро. Слишком остро. Рядом с ним будто бы становится легче дышать, и это пугает. Потому что я знаю: облегчение — иллюзия. И всё, что под ней, никуда не делось. Просто затаилось на время. Но, чёрт возьми… я улыбнулась. Глупо, но по-настоящему. Возможно, он прав. Может, мне действительно нужно просто время — как будто жизнь это вода, в которую можно «втянуться», если не сопротивляться. Смешно. И всё же… смешно, как за пару дней я снова стала различать вкус еды. Лосось вдруг оказался не куском чего-то, а едой, нормальной, живой. Овощи — не просто гарниром, а чем-то вроде напоминания: я ем, я сижу за столом, я живу. И как же это, блядь, вкусно... Большую часть обеда дальше мы молчали. Но теперь тишина не была враждебной. Она не сжимала горло, не трещала у висков. Она просто была — как старое пальто: немного колется, но своё. Когда я закончила есть, Марк уже расплачивался. Быстро, по-своему напористо. Я хотела возразить, вытащить карточку — но зачем? Он бы всё равно не дал. Перечить ему в таких мелочах — всё равно что спорить с ветром: утомительно и бесполезно. Мы уже почти вышли из ресторана, когда раздался звонок. Резкий, почти визжащий. Марк скривился, закатил глаза так, будто звонивший обязан был уже умереть. — Чего тебе? — огрызнулся он в трубку, с той особой интонацией, в которой чувствовалась угроза. На том конце зазвучал быстрый, нервный голос. Я не различала слов, но по выражению лица Марка всё стало ясно - что-то пошло не так. Он напрягся. Скулы сжались. Пальцы на телефоне - крепче, чем надо. — Хорошо, сейчас приеду, — проговорил он сухо и отбросил вызов, будто тот обжёг. — Блядь… — выдохнул он, не глядя на меня, а потом всё же перевёл взгляд, прищурился. — Я тебе обещал, что сегодня тебя не трону по работе, так что не предлагаю поехать со мной. Ты по городу погуляешь или тебя домой отвезти? У него в голосе была забота, но замаскированная. Как и всегда. Он скрывает всё под этой маской грубости, но я его читаю. Слишком хорошо читаю. Но всё же… что-то случилось. Нервы у него не из-за погоды. Убегает. Что-то случилось. А где? А с кем? А если… Я прикусила губу. — А что произошло? — спросила, может, даже слишком мягко. Как ребёнок. Как будто если скажу тише, он честнее ответит. Он взглянул на меня и, кажется, понял — я не отстану. — Рин… — Марк устало провёл рукой по лицу. — Тебе это реально надо? — Он увидел, как я смотрю. Щенячьи глаза? Может. Только щенок с минами замедленного действия внутри. Он знал это. И сдался. — На склад пришла новая поставка. Один из контейнеров с оружием уронили - долбанные криворукие грузчики. Надо ехать и считать, во сколько нам влетит эта «аккуратность». Я слегка кивнула. Всё просто. Казённо. И всё же… меня зацепило. Склад. Контейнер. Оружие. Те самые документы что я читала утром? Да, я знала: влезать не стоит. Сегодня — нет. Мы же договорились. Я — отдыхаю. Он — работает. — Поняла. Езжай. А я пока… прогуляюсь. Возьму такси потом. Он чуть улыбнулся. Такой лёгкий, но искренний изгиб губ, редкий. Протянул руку и потрепал меня по голове — как всегда. Как отец когда-то. Как брат. Это не унижение. Это привязанность, которой мне так не хватало. — Отлично, мелочь. Иди развлекайся, пока я твою головную боль разгребаю, — буркнул он с усмешкой и пошёл к своей машине. Я осталась на месте, смотрела, как он уходит. На душе — странное тепло. Непривычное. Я всё ещё не привыкла к нему. Словно дикий зверь, который только учится брать еду с рук. А потом… Потом я осталась одна, но в этот раз не испугалась. Я знала точно, куда хочу. Парк. Тот самый. Где он сказал, что будет. Где, возможно, он даже ждёт, может даже пару дней приходит туда в надежде меня там найти. Вальтер. Чёрт бы тебя побрал… Ты и правда ждёшь?.. Я двинулась вперёд — куда-то в серую пустоту города, растворяясь в ней, как призрак. Но внутри… что-то снова шевелилось. Надежда. Или страх. Или всё сразу.