Больничная

Я часто вспоминаю, как удача и Динка вытащили меня с того света. Могу с уверенностью сказать: моя жизнь тогда держалась на кончиках собственных ресниц. Я могла бы долго и упрямо писать строки благодарности Диане. Она протянула мне руку, сама стоя на краю. Вцепилась в меня своими клыками, словно зверь — с болью, с рычанием, но до конца. Пальцами вплелась в мою жизнь так, что от их прикосновений оставалась согревающая боль. Я благодарна всему: Диане. Докторам. Хирургам. Богу. И всем тем, кто был рядом, когда я теряла себя. — Знаешь, у нас сейчас в гостиной очень пусто. Всё как будто готово к репетиции, но тишина — звенящая. Скрипки не хватает. Твоей. - после долгого молчания, задумчиво начинает чудо в очках. Она сидит на стуле возле койки и посматривает в окно. — А я тут пытаюсь от боли к праотцам не уйти, и, знаешь, тоже как-то не до конца вышло. Пока вроде дышу. Но местами — через раз. - совершенно непонятный ответ. Я пытаюсь не смотреть на то, где и как сейчас нахожусь. Дыхание и вправду выходит трудной морокой.  — Я серьёзно, Свет. У тебя есть какой-то другой, неестественный, мерзко-прекрасный штрих. Ты играешь — и у людей в зале волосы шевелятся. Даже у лысых. - слегка посмеивается Динька. Иногда мне кажется, что я ломаю Динке ее молодость.  — Может, это от страха? - хмычу я.  — Нет. Это от того, что ты настоящая. Без понтов, без «звезды» — просто Света, — теперь уже полноценно смеясь. — Но потом берёшь скрипку — и всё: мир замирает. Я запомню это навсегда. Как она тогда трепетно улеглась на мой живот под покрывалом, закрыла глаза и просто сказала:  — Знаешь… Я скучаю по твоей скрипачке и по тебе. По тебе, которая ест творог из пакета прямо во время записи. - тихо хихикает. - По тому, как я злюсь, когда ты забываешь ноты. По твоему смеху, когда всё уже, казалось бы, катится к чертям. А ведь тогда я думала, что все уже скатилось на 7-ой круг ада. Знаешь, на мне не было живого места, я жила на обезболивающем и присутствии Дианы.  — А вдруг меня той уже никогда не будет? - я опять хнычу, шмыгая и отводя взгляд к белым стенам.  — Не говори так. Будешь. Ты обязана быть, Свет.  Она была права. Я стала. Стала живее всех живых и пила не меньше. Помню, что много писала в дневнике. Он был солидным, почти офисным. Черный, с накрахмаленными листами.  03.08.95 Иногда мне кажется, что всё происходящее — не со мной. Что тело это — не моё. Что эти иглы, анализы, страхи и серые потолки — просто сон. И только её руки, тёплые, торопливые, всегда немного с заусенцами — настоящие. Диана приходит каждый день. Кажется ее скоро тут пропишут. Иногда смеётся громко, как всегда, принося какой-то дурацкий журнал или неприличную шутку от знакомых, а иногда — тихая, как мышка, садится у изголовья и просто смотрит. Так, будто я — икона. Будто лечится сама, глядя на меня. Она уговаривает меня есть. Цитирует стихи наизусть, спрашивает, какую песню споём первой, когда выйду отсюда. А я… А я то верю ей, то нет. Иногда думаю: а вдруг это не выздоровление — а конец, только с отсрочкой? Вдруг эта любовь напоследок, чтобы не было так страшно? Как дети держат друг друга за руки в темноте — не от сильной любви, а чтобы не расплакаться. Но потом она говорит: «Я бы всё равно пришла. Даже если бы ты не была Светой. Даже если бы мы не пели. Просто ты — ты». И от этой одной фразы всё внутри становится ясным. Тихим. Как будто я — ещё есть. И всё ещё можно. Мы смеёмся по-детски. Я боюсь смотреть в зеркало — она рисует усы воображаемым маркером на моём лице, чтобы «отвлечь внимание от больничной серости». Мы спорим, кто первый написал «ту самую строчку». Она дразнит, называет «ржавой птичкой», а потом целует меня в лоб и говорит: «Я не позволю тебе исчезнуть. Слышишь?» Я киваю. Но внутри… Меланхолия растёт, как снег в январе: не спеша, но уверенно. Потому что я уже другая. И даже если выживу — это будет новое тело, новый ужасный шрам, новая я. И я не знаю, будет ли ей нужна та, которой я стану. Но пока — она рядом. А значит, мир ещё стоит. И я с ним — тоже. Господи, как же я рада, что жива.  05.08.95 Я устала считать дни. Теперь я считаю только голоса. Сегодня утром медсестра пробормотала «доброе утро» — сипло, не глядя. Потом сосед по палате позвонил дочери и говорил «не бойся, всё хорошо» — и заплакал. А вечером пришла Динка. Её голос — как дрожь по струне. Тёплый, спешащий, как будто боится, что я исчезну между словами. В этой палате пахнет лекарствами, страхом и чем-то знакомым — может быть, детством. Как будто снова восьмой класс, и я одна во всей школе знаю, что такое «непонятный диагноз». Только теперь я взрослая. Теперь я умею любить. И от этого — страшнее. Меня могут потерять.  Вчера Диана приволокла старую кассету. Мы слушали её на её же плеере — пару минут наушники на меня, пару других — ей. Земфира, Чиж, что-то дикое с Кавказа — смешно, до слёз. Я лежала, а она сидя на стуле, прилегла на мою грудь. Как будто это не больница, а мое общежитие, и у нас все впереди. И никто не умрёт. Может я и не умру. Да, я знаю, что наверняка буду жить. Так сказала Динька, значит это правда. Она постоянно твердит, что молится за меня. Хотя она у меня совсем не верующая. Но мне теплее на душе от этого.  20.08.95 Ужасное желание писать песни и взять в руки скрипку. Пальцы — как чужие. Непослушные. А в голове — слова. Музыка. Я пытаюсь их запоминать — по ритму капельницы. «Кап. Кап. Жить. Жить. Спи. Дыши. Придумай припев. Умри. Не умирай, дура!». 22.08.95 Самое странное — не боль. Самое странное — утро, когда тебе снится, будто ты выступаешь, и люди такие настоящие, что ты просыпаешься, улыбаешься, а потом вспоминаешь, где ты на самом деле. И кто ты теперь. То, как меня лечат — это когда твой внутренний пожар заливают грязной водой. Это убивает клетки и надежду в равных долях. А потом приходит Дина — и приносит пирожок. С яблоком. А ее руки лечат лучше, чем все лекарства мира. 25.08.95 Динечка. Мой маленький человечек. Такая хрупкая, такая юная — и до чертиков ответственная. Сегодня я впервые за все эти недели увидела, как она плачет. Но это были не те слёзы, какими я их знала раньше. Без истерики, без крика — горькие, тихие, как будто взрослые. Она читала мне. И тогда я вдруг почувствовала, как разум возвращается в тело, а тело — в боль. Всё внутри сжалось, старые швы заныли, веки сомкнулись до ломоты в висках. Будто раскалённый добела нож провели по животу — резкий, обжигающий удар. Эта боль всегда жила во мне, никогда не позволяла мне просто… быть. В палату вбежала уже знакомая мне девчонка — медсестра Ирочка. Русая, низенькая, с карими глазками. Всегда в своём тёмно-синем свитере под белым халатом. Она торопливо вводила обезболивающее, приговаривая: «Скоро все болячки уйдут, Светочка». Прекрасная. И кажется — вечно молодая. — Всё, тихо-тихо, Светочка… — приговаривает Ира, вводя препарат в живот, прямо возле шва. Наспех. Кажется, она немного промахнулась — вместо внутренней косой мышцы укол пришёлся ближе к прямой. Я старалась не смотреть — просто жмурилась, тихо хныкала и молила Бога о пощаде. Но вдруг услышала сдавленные всхлипы у своих ног. Динкины. Тихие, пронзительные. Я осмелилась открыть глаза. Ужасное зрелище. Она устала, я знаю это. Казалось, я могла читать её мысли. Она плакала — не потому, что было больно ей, а потому что больно мне. Потому что я не иду на поправку, становлюсь только хуже. Она боится. О, страх — это то, что я чувствую лучше всего. Он висел в воздухе, густой и липкий, пока Ира торопливо собиралась выйти. Я дышала этим страхом. Точнее — задыхалась. Страх душил, заставлял винить себя, что я, такая никудышная и больная, ломаю жизнь моей молодой любви.  Тихий комочек боли сидел у моих ног. Мой любимый человек думает, что я умираю. Она боится остаться одна. Боится, что счастье, которое она нащупала, снова сорвётся и исчезнет. Сучка-жизнь всегда разыгрывает свои козыри. Всегда находит способ загнать тебя на балкон, заставить смотреть вниз, примеряя в глазах метры — на всякий случай. Курить, вдыхать до предела, как будто в этом последнем затяге прячется весь смысл. Жить с мыслями о завтрашнем дне, а не с философией последнего. Плыть между домами, волоча футляр со скрипкой где-то у ног, и вдруг поймать себя на мысли:«Ого, похолодало». И тут же — вспомнить, что сейчас за меня плачет юнец. Плачет и уже готовится к самому плохому. Я ещё извинюсь за то, что заставила плакать.  Мой сильный и смелый спартанский ребенок… Как ни странно, даже в этой промозглой тиши ей хочется жить.