Живуч, горюч и дерзновенен

Я всегда вскользь вспоминаю тот день в 2002-м. День, когда рухнула наша взлётная полоса — та, что мы годами строили вместе. Хочу писать о нём в каждом из вас, парнишки. Ничто не заставит меня забыть тот день. Даже если всё наладится. Даже если Динка когда-нибудь исчезнет из моей головы — а это вряд ли. Мне не больно, правда. Я перестала считать это ошибкой уже пять лет назад. И ты, наверное, спросишь: «Если не больно, зачем ты снова и снова возвращаешься к этому дню? Зачем записываешь его в каждом дневнике?» Я не знаю. Он важен. Хоть его и следовало бы вычеркнуть — и из памяти, и из календаря. Я помню, как просто ушла. Оставила её одну. Вылетела из квартиры, хлопнула дверью, вышла из парадной и провалилась в собственные эмоции. Вина разъедала меня изнутри — в этом суетливом, беспокойном теле не осталось ни щита, ни стен. И теперь… Я больше никому не позвоню. И ничего не сделаю. Я тогда бросила курить. Уже давно. Но, усевшись на лавочку где-то во дворах, нащупала в кармане куртки старую пачку сигарет. Посмотрела на неё — и без колебаний достала папиросу. Курила одну за другой. Без остановки. Потом завалилась в парадную своего дома на Кавалерградской, вконец огорошенная. Я знала, что Динке не лучше моего — и от этого вина только глубже въедалась под кожу. Мамуля открыла дверь. А перед ней — её «чудо-чудное»: с красным носом (то ли от холода, то ли от слёз), с мокрыми глазами и с запахом сигарет, въевшимся в одежду. До сих пор помню, как она ничего не спросила. Просто молча впустила, раздела и уложила спать. Кажется, всё поняла — без слов. Наутро я вышла на кухню. Молча налила себе чай, пока мама так же молча порхала над плитой. — Всё у тебя ещё будет, Свет, — сказала она. Без приветствий. Без расспросов. Просто в лоб. На рассвете одного дня я пришла к нашей квартире. Встала напротив парадной, закурила. Выйдет? Знаешь, я стояла там очень долго. Смотрела на часы, потом — на окно. Должна же проснуться… А потом просто решила зайти. Что-то внутри екнуло — и я не ошиблась. Квартира оказалась пустой. И, кажется, пустовала уже не первый день. Она знала, что я приду. Знала меня лучше всех. На тумбочке у входа — записка:«Делай с этой квартирой что хочешь. Она больше не наша. Тут нет нас. Я бы сожгла её перед отъездом, но рука не поднимается» Я прочитала её голосом. Больно. Пошла по квартире — всё на своих местах: карты, книги, запах… Всё родное. Но взгляд остановился на пятне чёрной краски, размазанной по всей стене. Я пыталась вспомнить: что это? Когда появилось? Почему так? «Живуч, горюч и дерзновенен»… Точно. Нет больше «нашего» снайперизма.  Представь, ты понимаешь, что все кончено.  Моя девчонка ко мне уже не вернётся. Моя вечно молодая, до кончиков пальцев преданная. Мой озноб, мой обморок, мой инсульт. Теперь это где-то далеко — словно птицы, улетающие в тёплые края в этом бесконечно сером декабре. Я собрала свои вещи. Всё, что удалось уместить в рюкзак, отправилось со мной — до самого дома. Запах её духов всё ещё жил в воротнике моего джемпера. Очки, которые она любила носить. Две книги, что я когда-то подарила ей — и которые она так и не прочитала. Стопка её рисунков. Пачка дисков. Один-единственный любимый медиатор. Моя девчонка ко мне уже не вернётся.