Вечное прошлое

07.03.1999 У нас снова сломался чайник. Вода греется в кастрюле, а мы сидим с Динькой на полу — прямо посреди кухни, на которой почти нет мебели. Она, смеясь, говорит: — Ну вот скажи мне, как можно жить без чайника и с дорогущими гитарами? А я смотрю на неё и думаю — можно жить и без чайника, и без дивана, и без плиты. Лишь бы вот так — по ночам, на полу, босиком, и чтобы чай в кружках, а на кухне запах сырости, водки и табака. Я вставляю диск, и музыка льётся, как лунный свет по линолеуму. Дина притворяется Шурой Би-2, кружится с гитарой в руках. Я смеюсь до боли в животе. А потом мы сидим в обнимку и допиваем холодный чай. И всё, что есть — это мы. Этого нам хватает!  15.04.1999 Концерт. Маленький клуб, душно, но весело. Диана вся в чёрном, я — в белом, как будто это наш способ сказать миру, что мы — две части одного. Мы поём, будто в последний раз. Дина потом говорит мне за сценой, задыхаясь от смеха и усталости: — Если нас кто-то когда-нибудь и поймает, то только в момент ля минора. Мы тогда самые настоящие. После концерта бежим под дождём к метро — рюкзаки, струны, кабели, коробка с кассетами. Я несу микрофон в чехле от скрипки. Дина кричит Лосевой: — Мы, блин, рок-звёзды будущего! И я ей верю. 01.06.1999 Жарко. В квартире душно. Мы жарим кабачки на сковороде, а потом поливаем их соевым соусом, будто это японский ресторан. Ставим свечи — не из романтики, а потому что выбило пробки. Диана поёт шёпотом свои строчки, я постукиваю по столу. Потом она вытирает руки о мою футболку и вдруг целует в шею. Я не двигаюсь. А она шепчет: — Я тебя в следующей жизни найду. Даже если ты станешь кошкой. А потом смеётся, как ребенок. Я не знаю, о чём будет следующая жизнь. Но в этой — она мой мотив. 23.06.1999 Гостиница с коврами, которые пахнут восьмидесятыми. Номер с одной кроватью, сломанный вентилятор, окна на шумную улицу. Мы легли в обнимку поверх простыней — потные, но довольные. После двух концертов подряд — один на площади, второй в каком-то полуподвале с жёлтым светом и нетрезвыми зрителями. Дина что-то бормочет мне в затылок. Потом вдруг резко встаёт, хватает блокнот и начинает строчить строчки, которые так и не попадут ни в одну песню. Я ворчу: — Ну вот, опять вдохновение… А она: — Ну а что делать, Светик? У музыки своя логика, она спит, когда ты хочешь жить, и просыпается, когда ты уже мертва от усталости. И я смеюсь, хотя хочется спать. Наутро она забудет, что писала, но я помню — там было: «Ты спишь, а я держу этот мир за плечи, чтобы он тебя не тронул». 18.08.1999 Поезд, третий вагон, верхняя полка. Мы всю дорогу ели печенье и спорили, кто из нас всё-таки хуже играет на фортепиано. Потом Дина вдруг стала читать мне стихи. Не свои. Цветаеву. И где-то между «Имя твое…» и «Как весело…», я захотела заплакать. Потому что слишком красиво, слишком близко. На вокзале был дождь, и мы не нашли Ваню, побрели пешком до его дома. Диана всё ныла, что ножки устали, а я уговаривала её сесть ко мне на плечи. Так и шли, громко хохоча, с рюкзаками, гитарой и тремя рубашками на двоих. Было 4 утра. Питер нас принимал обратно в свои мокрые ладони. 12.09.1999 День между гастролями. Квартира Серёжи на Литейном. Мы проснулись под звуки дождя — он стучал по подоконнику, как барабаны. Диана заварила кофе в турке, пролила половину на плиту, и ругалась на себя. Я села у окна с тетрадью — пыталась вспомнить мелодию из сна. Она подошла сзади, положила подбородок мне на плечо и сказала: — Когда-нибудь мы будем рассказывать это как легенду. Что мы были бедные, влюблённые и никому не нужные. — Ну, как никому. Нам самим мы нужны. Она усмехнулась: — Да. Наверное, это главное. Потом мы сочинили песню. Не записали ни одного слова. Но я до сих пор помню мотив. Он был похож на Питер в сентябре: солёный, ветреный и щемящий. 30.10.1999 В гримёрке — крошки от бутербродов, два пластиковых стакана с коньяком, бутылка теперь не закрывается. Мы сидим на полу. Она курит, я слушаю, как гудят стены от концерта другой группы. Дина молчит. Потом вдруг говорит: — Я умею быть влюблённой, Светик. Я умею гореть. — А я умею рядом быть. Даже если сгорю тоже. Она посмотрела на меня, будто что-то поняла. И сказала: — Ну и будь. Сгорим вместе. И мы правда горим. Молча. Сквозь людей. Сквозь года. 12.04.1998 Это был какой-то совершенно сумасшедший день. Мы выступили на местной рок-сцене — полуразвалившийся ДК с неработающим светом. Диана бегала по сцене, как на арене, я еле держалась на ногах — под конец меня стянуло судорогой от холода. Когда мы, наконец, вылезли за кулисы, выяснилось, что наш фургон с аппаратурой исчез. Просто пропал. На парковке — ничего. Я в панике, Дина орёт на какого-то бедного охранника: — Вы вообще знаете, сколько стоит моя гитара?! Мы уже были на грани истерики, когда приехала Лосева. Грозная, как лёд. Сняла очки, вытерла их (До сих пор не понимаю, зачем? У нее прекрасное зрение). И сказала нам: — Сядьте. Молча. Через сорок минут наш фургон нашёлся в соседнем дворе — водитель уехал туда к какой-то девушке. Лосева вернулась с ним, как генерал, тащащий дезертира. А мы — две дурочки в грязных ботинках, ели малину из кулёчка и чувствовали себя виноватыми, но счастливыми. Лосева тогда прошептала мне: — Света, ты хоть иногда думай, а не мечтай. Тебя-то ещё можно простить, но если Диана снова начнёт махать руками — мне голову оторвут. 30.06.1998 Мы с Дианой перепутали номера в гостинице. Я оказалась в какой-то семейной комнате с пьяным мужиком, который принял меня за жену племянника. Диана тем временем уже сидела с каким-то барыгой из местной филармонии и обсуждала цену выступлений. Когда Лосева нас нашла, я сидела на лавке в чьём-то халате, а Дина орала из окна пятого этажа: — Светка! Я договорилась на фестиваль в Твери! Мы выступаем с Танцами Минус! Лосева сначала промолчала. Потом медленно произнесла: — Я вас обожаю. Но если вы сорвёте концерт ещё раз — будете петь под окнами, как уличные артисты. И достала для нас нормальные номера, еду и даже шоколадку к утру. Тогда я впервые подумала: Лосева — не директор. Она просто мать. Вторая, та, что по профессии спасает от нас же самих.  10.09.1998 Киров Мы с Дианой поздно вечером пошли бродить по городу. Нашли открытые ворота в какое-то административное здание — и, конечно, влезли. Там была площадка с бронзовым орлом, и Диана решила залезть на него. Я, естественно, полезла следом. И тут срабатывает сигнализация. Начинается какая-то сирена, прибегает охранник. Мы, в шортиках, грязных джемперах и ботинках на шнурках, мчимся через парк, а сзади: — Стоять! Вандалы! Спрятались в кустах у фонтана. Я не дышу, Дина хихикает. Тут звонит мобильный. Это Лосева: — Где вы?! — Э-э… наблюдаем архитектуру… Через полчаса она приехала сама, отдала какую-то взятку охраннику и вытащила нас из кустов. -Ну вы и идиотки, — сказала она, - орёл-то памятник революции! За такое могли и впаять что-нибудь. 14.10.1998 Питер Перед важным выступлением в клубе мы поняли, что мой паспорт исчез. Я реву, что не смогу сесть на поезд. Диана уже рисует мне новый документ от руки — «Сурганова Светлана, рок-гражданка Вселенной». Лосева вздыхает: — Садитесь в машину. Всё будет. Через три часа у меня был временный документ и справка, что я могу ездить еще пару месяцев. — В следующий раз потеряешь голову — я её обратно не пришью, — сказала она, целуя меня в висок. 11.04.1998 Диана любила оставлять мне записки. То на струне скрипки, то в кармане куртки, то просто на столе: «Ты сегодня дико красивая, я бы сочинила тебе концерт»; «Не ешь мои яблоки. Я знаю, что это ты, негодница.»; «Если сегодня будешь смотреть на меня ещё минуту — я провалю песню».  Я хранила эти бумажки в чехле от скрипки. А потом как-то забыла их в общем ящике, где все хранили струны, медиаторы и остальной хлам. Нашёл их тогда Игорь, пока искал нужные провода. Он, конечно, прочёл. Все прочли. Кто-то хмыкал, кто-то молчал, кто-то сказал: — Вот это уровень переписки. У нас с женой так поэтично не выходит. Настоящие Цветаева и Ахматова.  Я покраснела до корней волос, Диана сначала разозлилась, а потом сказала: — Ну что, зато теперь официально. — Ты уверена? — Я да. А ты — сама виновата, нечего было хранить личное рядом с ебучими проводами. 01.02.1998 Тула После позднего концерта всем выдали номера в гостинице. Но нам достался номер без отопления, Игорь притащил нам одеяло — и, конечно, остался спать без него. Утром заходит директорка гостиницы с бумагами и видит две головы на одной подушке. А номер мы брали на одного человека. Так дешевле. Она спрашивает: — Вы кто? Диана, ещё с просонья: — Мы? Мы… ансамбль. — Ага, ансамбль. На следующий день весь персонал гостиницы улыбался нам слишком многозначительно, а официант принёс счёт с припиской: «Двум солисткам слиянной души». Диана оставила на салфетке ответ: «Слиянная — не значит согласованная. Спасибо за чай». 23.10.1998 Диана как-то на репетиции начала наигрывать новую мелодию. Я достала из тетрадки стих, написанный для неё самой. Стих был пылкий. Очень пылкий. Примерно такой:

Ты — глоток весны в январской простуде,

Я несу твоё имя на губах,

как молитву…

Диана взяла и… спела это. На полном серьёзе. Вся группа замерла. Потом хохот. Потом Потапкин спросил: — Это вы про кого? Диана обернулась ко мне и сказала: — Да просто вдохновение. А у кого там губы молитва — я не в курсе. Я потом целый вечер писала в блокноте: «Убить Дину — не выход. Но вполне романтическая трагедия». 10.02.1998 Мы сняли тогда временно одну комнату. Однажды, после долгого дня, сели на кухне с чаем, заговорились, уставились друг на друга — и, как в фильме, потянулись навстречу. И тут — звонок в дверь. Открываем — соседка с третьего этажа, строгая тётенька с бигуди. Говорит: — У вас свет в ванной горит с утра. Я волнуюсь. Я, всё ещё разгоряченная, ответила: — Простите, мы… просто обсуждали философию. — Я вижу, вижу, — сказала тётя и, уходя, добавила: — Хорошо хоть не шумите. А то у нас тут одна пара — так они только и делают, что орут и кроватью скрипят. А вы, девочки, какие-то… нежные. Диана потом целый вечер ходила и пародировала: — Философия! Платон и всякое такое, ага! 09.05.1998 Питер Мы с Динкой снова устроили побег. От кого? Ну конечно, от Лосевой. Светлана Игоревна, как строгая мама, чует любое приближение «несанкционированного обнимания». Стоит нам только задержаться взглядом дольше трёх секунд — и тут же её голос: — Так, девочки. У нас гастроли. Спим — врозь, поем — в ноты. Сегодня мы сбежали через чёрный вход БКЗ. У Динки был план:  — Пойдём туда, где нас никто не найдёт — на крышу. И, представь, мы туда выбрались. Ветер, вид на город, зажигалка, которой Динка жжет сигаретки (символически, конечно — бросает курить), и обещание: — Если когда-нибудь всё закончится, я всё равно буду искать тебя по крышам. А потом… на крыше появилась Лосева. — Дети мои. Ну вы хоть спуститесь, а то вы там сейчас любви до гроба наобещаете. Мы чуть не скатились вниз от испуга. Всё равно — ночь того стоила. 03.08.1998 Воронеж Диана, конечно, гений. Но и самый безбашенный гений из всех, кого я знала. Сегодня, за 15 минут до выхода на сцену, она решила подстричь себе концы волос. Ножницами из аптечки. В гримёрке. — Ты с ума сошла, — говорю. — Свет, у меня глаза теряются под этой бахромой. Хочу драматизма! В итоге одна сторона вышла короче другой, а Динка, ничтоже сумняшеся, сказала: — Теперь я — визуальный ритм. Лосева, увидев это, просто села на стул и потеряла дар речи на пять минут. А потом прошептала: — Господи. Это просто невыносимо. Я взяла чёрную подводку и дорисовала Диане петлю времени на виске. — Вот. Теперь ты драматизм во плоти. Концерт всё равно был фантастический. А публика в Воронеже теперь, вероятно, считает, что это наш фирменный образ: разбитая поэтесса + полубезумная скрипачка.  Главное — не упустить момент. Всё остальное можно подстричь, стереть, перепеть. 18.09.1998 Екатеринбург Диана сегодня решила переосмыслить жанр. В прямом смысле. Репетиция. Мы готовимся к важному концерту. Всё идёт строго по плану, Лосева довольна, я спокойно настраиваю скрипку, и вдруг… — Свет, — говорит она, — а если я на концерте прямо во время «завоюй меня» выйду в очках и прочту Есенина? Я чуть не выронила смычок. — В каком месте Есенин у нас связан с «завоюй меня»? — В том, где начинается истерика и заканчивается репетиция, — отвечает она с самым невинным лицом на планете. В итоге, конечно, она вышла. Не в обычных очках, правда, а в каких-то солнцезащитных, и прочла: «Ты меня не любишь, не жалеешь…» Публика тихо слушала, а я просто стояла в стороне и думала: «Ну вот как можно на неё злиться?» А после концерта она, вся в румянце, подскочила ко мне и обняла так, будто победила войну. — Ты всё равно бы меня спасла, если бы я провалилась, да? -Конечно. Кто ещё будет вытаскивать тебя из твоих очкастых провалов? 04.11.1998 Москва  Мы опять поругались. Диана настояла, чтобы мы доехали от Москвы до Питера не самолётом, а поездом. Потому что, цитирую: — Мне нужно 27 часов, чтобы дописать великую песню. Конечно, песню она так и не написала. Зато успела: – поругаться с проводницей за выключенный чайник, – закурить в тамбуре и получить замечание от охранника, – спеть «Влажный блеск» на весь вагон и возомнить себя евангелистом русского рока. В какой-то момент я просто закрыла глаза и подумала: «Вот бы была кнопка молчать, и она на неё случайно нажала». Но знаешь, к утру она залезла на мою верхнюю полку, улеглась рядом, как кот, положила голову мне на плечо и прошептала: — Ты меня не бросишь ведь, да? Даже если я когда-нибудь совсем свихнусь? А я ответила: — Только если ты будешь петь при этом в до мажоре. И знаешь… я всё равно её обожаю. 03.01.1998 квартира на Лиговке Диана сегодня пришла вся в снегу — у неё оттаивали волосы и капало с воротника. Мы сняли крошечную однушку на Лиговке «на сутки, но, может, продлим». Хозяин не стал задавать лишних вопросов, когда мы занесли гитару и скрипку. Там пахло плесенью и чьим-то прошлым. Зато на кухне был маленький табурет, и мы устроили концерт для воображаемой публики. — Представь, Света, нас тут слушают, а в зале только один человек, которому нельзя соврать. — Кто? — Я сама, — сказала она и заиграла. Мы пили дешёвую водку, ели хлеб с сыром, смеялись до боли в животе. Потом она вдруг затихла, подошла к стене и нарисовала на обоях нотный ключ. — Если мы когда-нибудь расстанемся, — сказала она, — я всё равно тебя увижу. По этому знаку. Я не поверила. Мы не расстанемся.  19.05.1998  Гостиница называется «Уралочка». Шторы — цвет гнилого индиго, постель — скрипучая. Мы с Дианой в одном номере. — Почему у тебя всегда холодные руки? — спрашивает она и прячет мои в своих. — Потому что я не человек, а инструмент. Меня настраивать надо. За окном шумит город. Мы уставшие после концерта, но не спим. Она читает мне письмо — настоящее, бумажное. Длинное, с её завитушками. Она оставляет его на тумбочке, как будто я не здесь и ей нужно, чтобы я его нашла. Я потом спрятала его в футляр от скрипки. Ношу с собой до сих пор. 01.06.1998 поезд в Москву Купе душное, как рот после правды. Диана курит, несмотря на запрещающие таблички. Я ругаюсь, она смеётся. — Давай хоть раз сделаем что-то не на грани закона. — Хорошо, — говорит она. — Я тебя поцелую в лоб. Это законно? Мы сегодня впервые увидели желтую прессу про себя. Заголовок: «Скрипка с характером и певица с замашками королевы драмы». Там писали, что мы «слишком близки» и что «группа не протянет года». — Протянет? — спрашивает она. — Дольше, чем они думают, — отвечаю я. (прошло всего два месяца — а я все еще не могу дышать без неё.) 15.06.1998 Пошёл дождь, как назло. Мы спрятались в стеклянной будке — павильоне бывшего киоска. Всё запотело, как будто время решило дать нам немного приватности. Она поправила волосы, сняла рюкзак, и я подумала: как вообще можно не влюбиться в неё? — Свет… — тихо. — Давай останемся здесь до утра? Как будто ничего не существует. Мы сидели, прижавшись плечами, делились наушниками плеера, ели мятные конфеты. — Если бы у меня был выбор — роковская дрянь или ты… — начала она. — Не заканчивай. Я хочу, чтобы этот выбор остался во мне навсегда, не произнесённым. Она поцеловала меня в висок. — Хорошо. Тогда ты навсегда — между песнями.