Дикий ребенок

26.06.1999 — А ты знал, что эти девочки не умеют даже петь живьём? — голос из зала звучал с ухмылкой, совсем не громко, но достаточно, чтобы Динка услышала. Она стояла на сцене, свет падал на её волосы, и в этот момент я точно знала — через три секунды начнётся буря. Раз. Два. Три. — А ты знал, что ты ебучий идиот? — зашипела она в микрофон, не в такт музыке, и шагнула вперёд, к краю сцены. Потом всё случилось очень быстро: бутылка, громкий хлопок, охрана — и Дина с кулаками на каком-то парне в чёрной футболке и кривых очках. Я даже не успела положить скрипку. Стою, как статуя, вся в кипящем молчании. В голове одна мысль: «Господи, опять ты. Опять эта твоя идиотская страсть к справедливости.» После концерта она, запыхавшаяся, с рассечённой губой, подошла ко мне в гримёрке: — Сама видела, он первый начал. — Ага, а ты у нас — Жанна д’Арк от рок-музыки. — Ну прости. Но хоть один раз скажи, что я была права? — Ты была прекрасна. И безнадёжна. Мы обе засмеялись, хоть я и мысленно материла каждый её импульс. Но именно за это я её и любила — за бешенство правды. 30.06.1999 Нас поселили в квартире «на час» — тонкие стены, постель пахнет сигаретами и дешёвым стиральным порошком. Но Динка счастлива — потому что в ванной работает горячая вода. Смеётся, как ребёнок, плескается, поёт свой любимый припев: «Где-то летит самолёт из стали…» А через два часа — клуб. Половина аппаратуры не работает. Микрофон фонит, скрипка тонет в шуме. Звукарь пьян. Люди — полусонные. И тут Дина — на сцене, как на войне. Ударяет по струнам так, будто в этом вся её судьба. Кричит: — Кто не слышит — мы Ночные снайперы! Либо вы слушаете, либо получаете лихую в лоб!  А я стою и думаю: «Вот тебе и молния в человеческом обличье. Не женщина — сплошная стихия.» Концерт заканчивается под мой хохот — хоть и песня была грустная. В гримёрке — свет мигает, за окном — молния. Дина поднимает ко мне глаза и шепчет: — Не уедем же завтра, правда? — Уедем. Но ты оставишь после себя электричество. — Ты — розетка? — Я — предохранитель. Кто-то должен сдерживать бурю. Мы смеялись, ели какие-то ужасные сэндвичи из автомата, а потом снова писали друг другу письма, даже лёжа на соседних кроватях. Такой был у нас гастрольный быт за июнь: молнии, драки, сцена, нежность — всё разом. И ты не знаешь, чего боишься больше: потерять это… или жить в этом вечно. 03.06.1999 В Пскове нас поселили в ДК, прямо над сценой. Пол застилали матрасами, мы стелили рюкзаки под головы. Диана прыгала с колонок, как подросток, а я — всё пыталась держаться приличия. Но кто в этой группе был хоть раз приличным? Вечером, после концерта, сцена ещё дышала нашими голосами, когда она уселась на край, закуталась в тонкую простыню и вдруг: — А давай не идти наверх. — Хочешь спать на колонке? — Хочу пить чай. С тобой. Здесь. И мы сидели на краю сцены, с двумя термокружками, в полной тишине. Я смотрела, как она размешивает сахар — медленно, сосредоточенно, будто это операция на сердце. А потом: — Спой мне. — Диан… — Просто… голосом. Как когда мы ещё в комнате у Лосевой репетировали. Я спела. Что-то из пороховой. Она слушала, прикрыв глаза. И я чувствовала: в такие вечера она моя — вся, без остатка.  Но ровно до утра. Утром снова будет сцена, снова бешенство, снова ругань, и кто-то там с ней флиртует за кулисами. А я — снова просто «Светка». Но в те часы с чаем — я для неё музыка. И потому молчу обо всём, что жжёт изнутри. Потому что она просит тепла, и я снова даю его. Хоть мне самой уже давно не хватает. 07.07.1999 Москва В том отеле нам досталась комната с двумя кроватями, но, как всегда, легли мы вдвоём на одну. Она пахла потом сцены, пеплом от сигарет и чем-то своим — таким, что остаётся на простынях, даже когда уезжает. Лежим. Молчим. Я перелистываю старую книгу стихов — Ахматову, что всегда со мной. Диана смотрит в потолок. — Скажи честно. Ты правда веришь в Бога? — Верю. — А я — нет. Но иногда молюсь. Это же глупо? — Это — ты. Она вдруг поворачивается ко мне и кладёт ладонь на живот, чуть ниже пупка. — Я не могу жить спокойно, Свет. Я не создана для этого. — А я не могу — вот так. Вечно на краю. — Так уйди. — Поздно. Я уже тут. Она целует меня резко, жадно. Как будто внутри всё рвётся, и надо хоть на секунду заглушить. А я целую её в ответ — потому что знаю: иначе она сбежит ночью. Потому что в моей любви всегда больше терпения, чем огня. А в её — больше огня, чем воздуха. Утром — спор из-за завтрака. Опять. Она кидает в меня ключом от номера и уходит босиком в холл. Я сижу и думаю: «Ну и пусть. Вернётся. В её мире мало кто любит по-настоящему. А я — ещё люблю.» —.07.1999 После концерта к ней подошла молоденькая девочка — лет семнадцать, со слезами в глазах. — Вы спасли мне жизнь… Дина растерялась. Улыбнулась. И — обняла. А я стояла в стороне и смотрела. Как будто со сцены спустилась легенда, а девочка вцепилась в неё, как в соломинку. Потом, уже в машине, она шепчет: — Ты же не ревнуешь? — Ревную. — Серьёзно? — Я ревную к твоей легенде. К этой чертовски безответной любви, которую ты себе выстроила. — А ты? Какая у тебя любовь? — Тихая. Долгая. Простая. — Ну вот. Не для сцены. Я молчала. А потом взяла её ладонь — горячую, в шрамах от гитарных струн. И всё равно взяла. Потому что если она тянется — значит, всё ещё верит. А пока верит — я останусь. —.02.1999 Я пишу эту историю для себя. Чтобы не забыть, не переписать её задним числом, не исказить. Тут нет ничего особенного. Просто номер гостиницы, жёлтая простыня, в углу — дымящаяся пепельница. И она, Динька, снова с тем огнём в глазах. Ведь она всегда приходила за мной, как за электричеством. Я сидела на подоконнике и ела яблоко. Дина зашла молча, скинула ботинки, подошла вплотную, выдохнула мне в ключицу. — Свет. Я молчала. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Она говорила это не голосом. Говорила руками, взглядом, дыханием. Всем телом. А я, дура, играла в слепую. Сделала вид, что не слышу, не вижу, не чувствую. Ответила глупостью вроде: — Мы завтра рано выезжаем, тебе бы поспать. Но внутри меня всё вибрировало. Как скрипка, когда рядом гремит гроза. Я хотела её тоже. Хотела, до мурашек по позвоночнику. Но уже тогда понимала — она горит в один момент, а я боюсь обжечься. Я — не костёр, я — угли. Горю долго, бесшумно. Динка, разозлившись, улеглась спиной ко мне, и через минуту я услышала твой тихий всхлип. И не обернулась. Потому что если бы я обернулась — снова бы отдалась тебе. Без остатка. А на утро ты бы ушла, как всегда. И снова сказала бы: «Ничего же не было, да, Свет?» Так я сберегла себя. Но потеряла один из самых честных вечеров с тобой, Дин. —.02.1999 Нам досталась комната с огромным окном, прямо в сугробы. Динька вошла, промёрзшая, волосы дыбом, пальцы дрожат. — У тебя руки горячие, Свет. Погрей. Я взяла её ладони, как ребёнка — аккуратно. И она тут же, резко, сжала мою руку, притянула к себе, губами к шее. — Мне нужна ты, — прошептала. И снова этот Дианин огонь. Этот спонтанный, беспощадный жар. Она жадная на любовь. Всегда была. Тебе нужно всё — и сразу. «Сейчас. Здесь. Без пауз. Без слов.» А я тогда смотрела в окно. Белый снег, застывшее стекло, наша с тобой запотевшая тишина. Я чувствовала, как ты жаждешь. Видела, как горишь. Но я уже не загоралась с той же силой. Не потому что не любила. Потому что внутри копилась усталость — от того, что каждый раз я для тебя была якорем, а ты для меня — огненной стрелой. Я не ответила на её поцелуи. Просто погладила плечо. Она вздохнула с досадой, отвернулась. — Всё ещё ждёшь чего-то большого? — Я жду, чтобы ты осталась хотя бы на завтрак, Дин. Она молчала. И я знала, что не останется. —.04.1999 Никто не знает, как она смеётся в три ночи, если я молчу. Никто не видел её глаза, когда она решает, что пойдёт босиком по лужам — в новых штанах, под фонарём, где только что шёл ливень. А я — рядом, и я не мать ей, не сестра, не жена. Я — её свидетель. Я смотрела на неё в ту ночь, когда она, перепутав сцену с подиумом, орала в микрофон про свободу, потом прыгнула в зал и поцеловала совершенно лысого мужика в лоб. — У него лицо, как у святого! — крикнула она мне за кулисами, - ты видела? — Да, — ответила я. - Видела, как ты чуть не сломала себе руку. — Оно бы того стоило. — А ты вообще о чём, Диан? — О настоящем. Ты просто боишься жить. Я промолчала. Потому что да — боюсь. А она — не боится. Диана живёт, как будто её каждый день благословляют: от иконы сгоревшего дома, от любимой скрипки, от сумасшедших женщин на улице. А её глаза… Говорят, на иконах Богородицы зрачки никогда не смотрят в одну точку — в них всё сразу: жалость, предупреждение, любовь, страх, забота. У Дианы такие же. Я смотрела в них, когда она, пьяная, стояла в гостиничном коридоре в одном халате и с зажигалкой: — Светка, подожди, у меня идея! — Только не снова, Дин. Но я всё равно иду за ней. Потому что эти глаза не отпускают. Потому что я слишком хорошо знаю: однажды — сгорим. Но до тех пор — живём как умеем. А умеем мы… странно. —.04.1999 Диана — как дикий зверёныш в красивой ветровке. Смешная и страшная одновременно. На ней всегда были синяки — от гитар, от падений, от любви. Но каждый раз, когда я говорила: — Дин, будь аккуратней… Она закатывала глаза и отвечала: — Светик, ты же любишь меня не за аккуратность. Тогда она залезла на сцену через технический выход, чтобы не платить охране. Она плюнула на прессу, сказала какую-то дерзость в микрофон, а потом сбежала за кулисы, где я как раз разминала пальцы. — Смотри, как я умею! — задыхаясь, крикнула она. И схватила меня за лицо, поцеловала в лоб. — Ты мой талисман, Сурганова. Без тебя я… пустая. Я тогда только улыбнулась. Потому что знала: завтра она скажет, что ничего такого не помнит. А я — опять буду носить её признания в себе, как письма без подписи. Её движения всегда резкие. Чуть дольше, чуть громче, чуть ближе. Иногда казалось, что ей нужно не обниматься — а чтобы её держали. Физически. Чтобы кто-то говорил: «Хватит. Остановись. Ты — уже живая. Тебе не надо доказывать это прыжком в бездну». Но я не имею права быть ей поводырём. Я могу быть только рядом. И молча стирать с её рук чужую кровь, а со своей — чужую слюну. Потому что так устроена моя любовь: тихо, терпеливо, до конца. А её — как вспышка, от которой болят глаза, но всё в мире — видно. —.06.1999 Иногда кажется, что если я просто подниму трубку — всё произойдёт. Не возврат, не разговор, не долгий путь назад. Просто — движение. Простое. Позвонить. Написать. Взять и сказать: «А помнишь, когда ты пела это — я вся сжалась, как венчик цветка на морозе?» Даже сейчас… «Детка, прижмись ко мне крепко и выключи свет-свет-свет» — это ведь не рифма, это… искра, которой по мне — Но я молчу. Я не звоню. Сейчас у меня под ногтями тишина. Я вроде дышу. Я даже смеюсь с музыкантами. Но потом, поздно ночью, вдруг чувствую, что… хочу. Как тогда. Как совсем юная. Как будто никто, кроме неё, не умеет касаться так — глазами. Однажды она, смеясь, сказала мне в гримёрке: — А если я напишу про грудь — обидишься? Я только кивнула. А потом она всё-таки написала: «Я хочу твою грудь.» И я… Читала это, как приглашение. Не обжигаясь. Не радуясь. А принимая. Как обычную сущность Дианы. Писать о страсти прямо. Сейчас я бы, может быть, и согласилась лечь под это одеяло. Не для того, чтобы быть рядом. А чтобы хоть на секунду — остановилось это сжение между лопаток. Когда хочется не поцелуя, а просто — быть увиденной. До нервов. До дыхания. Без света! —.06.1999 Мне иногда снится, что я иду по трамвайному пути. Ни домов, ни людей — только она. Стоит за стеклом, гладит своё колено и поёт. Тихо, без сцены, будто мне. И в словах — не обещание, не страсть, а… капкан. «Я хочу твоё тело.» Господи, Динка, ты ведь знаешь, что я не железная. Я читала эти строчки, как читают инструкцию к бомбе. С замиранием, с предчувствием беды. Мне казалось: стоит прикоснуться — и взорвётся всё. Но я не подходила. Я всегда была той, кто держит повод. Кто отступает. Даже если внутри меня — вулкан, змея, ярость и желание. Я ведь правда тебя… Хочу. Только тихо. Только между строчками. Только в этих записях, которые никто не найдёт. Ты — будто моё собственное эхо. Ты идёшь по сцене в белой майке, в грязных ботинках, и в моей голове — твои же слова: «Детка, ляг со мной под одно одеяло.» А я? Я не подниму руку. Я всё еще жду, как сумасшедшая, что ты первая. Как будто ты обязана. Как будто я не взрослая женщина, а семнадцатилетняя девочка, зажатая между нотой и тенью. Ты вечно пылаешь. Я — та, кто греется от чужого костра. И молчит. Вечно молчит.